Психология террориста: Почему люди начинают убивать ради идеи

Маятник качнулся и в другую сторону – впрочем, дети по-прежнему гораздо чаще становятся жертвами терроризма, чем боевиками. В 2014 году пакистанские талибы убили 132 школьника в Пешаваре и после этого кровавого злодеяния заявили: «Мы напали на школу ‹…› потому что [пакистанские] военные убивают наши семьи. Мы хотим, чтобы они почувствовали нашу боль»{123}. Команда ученых из Оксфорда сообщила, что в ходе гражданской войны в Сирии к 2013 году были убиты более 11 000 детей. Только в Алеппо погибло более 2000 детей, из них почти 400 – от снайперского огня (что можно считать преднамеренным и целенаправленным убийством) военных, верных Башару Асаду. С 2015 по 2019 год в 93 странах произошло более 11 000 вооруженных нападений на школы{124}. Но некоторые террористические группировки занимаются и вербовкой детей в свои ряды. Эффективные террористические организации научились преодолевать возрастные ограничения, изобретая новые виды деятельности и роли для новобранцев. Брендан Хьюз, член ИРА, как-то заявил, что террористические движения рассматривают подростков как потенциальных новобранцев, а для начала привлекают их к «разведывательной работе, выполняемой, например, ‹…› по дороге в школу»{125}. По данным ЮНИСЕФ, группы боевиков в Южном Судане и Центральной Африканской Республике в 2014 году завербовали более 24 000 детей{126}. Сколько детей завербовало «Исламское государство», оценить точно невозможно. Исследования показывают, что только в 2015 и 2016 годах ИГИЛ привлекло и обучило около 2000 детей-боевиков{127}. Эта оценка, вероятно, сильно занижена. Что мы знаем наверняка, так это то, что «Исламское государство» узаконило официальную программу подготовки, специализации и использования детей-боевиков – их «достижения» отмечались в ряде пропагандистских СМИ. В многочисленных видеоматериалах представлены дети-боевики, охраняющие, пытающие и казнящие заключенных и оскверняющие трупы. С 2010 по 2014 год одна неправительственная организация из долины Сват вернула в местные общины более 150 детей из тренировочных лагерей пакистанских талибов. Исследуя деятельность 135 мальчиков-боевиков из Свата, психиатр Фериха Перача и ее коллеги обнаружили, что детям-террористам было от 12 до 18 лет (в среднем 15,5 года){128}. Около половины мальчиков были похищены, а остальные, по их словам, вступили в ряды талибов добровольно. Это были в основном дети из бедных семей – две трети юных террористов росли без отцов, и поэтому, по мнению ученых, их некому было защитить от вербовки в местные террористические группировки{129}. Большинство детей не принимали участия в терактах – их использовали как шпионов и дозорных, а также заставляли заниматься уборкой и приготовлением пищи в тренировочных лагерях{130}.

В последнее время дети все чаще принимают участие в террористических акциях – порой в самом неожиданном качестве. Интернет сделал возможным многое. В 2020 году Антидиффамационная лига[12] назвала организацию Feuerkrieg Division («Дивизия пожарной охраны») «небольшой международной неонацистской группировкой, призывающей к расовой войне»{131}. АДЛ считает, что группировка вдохновляется идеями Гитлера и американского серийного убийцы Чарльза Мэнсона и распространяет в интернете «агрессивную расистскую пропаганду», чтобы ускорить неизбежный, по ее мнению, крах современного общества. Feuerkrieg Division участвовала в подготовке нескольких терактов в США, включая нападение на синагогу в Лас-Вегасе и взрыв заминированного автомобиля возле здания телекомпании CNN{132}. Власти Эстонии провели расследование, в результате которого выяснилось, что основателем группировки был, предположительно, 13-летний мальчик. Удалось также установить, что он контактировал с другим подростком из Великобритании, которому в 2021 году было предъявлено обвинение в распространении террористической пропаганды. Юный британец, в свою очередь, стал самым молодым человеком в своей стране, обвиненным в терроризме{133}.

Половая принадлежность

Признавая, что среди террористов преобладают мужчины, мы не всегда можем объяснить, как и почему в террористические группировки вступают (или не вступают) женщины. Женщины-террористки – это вовсе не новость, хотя популярные СМИ и пытаются убедить нас в обратном. На самом деле участие женщин в террористической деятельности изучено гораздо лучше, чем может показаться, но результаты исследований не всегда можно найти в общедоступной литературе{134}. Кроме того, если тема женщин и терроризма и затрагивается, то зачастую поверхностно, с оттенком снисходительности. В своей книге «Родом из США: ИГИЛ в Америке» (Homegrown: ISIS in America) исследователи из Университета Джорджа Вашингтона Александр Мелеагроу-Хитченс, Шеймус Хьюз и Беннет Клиффорд отмечают, что ко всем женщинам-иностранкам, которые стремились присоединиться к «Исламскому государству», почти мгновенно приклеивался ярлык «невеста джихадиста»{135}. По мнению авторов книги, следствием такого подхода стало полное отрицание способности женщин делать выбор самостоятельно.

В одном из своих ранних исследований Вайнберг и Юбэнк выявили несколько особенностей первой волны итальянских неофашистов и левых террористов{136}. В неофашистских боевых группировках мужчин было большинство, в то время как в левых террористических группировках доля женщин достигала почти 25 %. Ученые утверждали, что эти различия были связаны с особенностями процесса вербовки. Они предположили, что преобладание мужчин в неофашистских группировках было следствием прочных родственных связей – иными словами, братья вербовали братьев{137}.

Даже в тех террористических группировках, в состав которых входили известные женщины-боевики, именно мужчины определяли характер и степень вовлеченности женщин в терроризм. Социолог Кэтлин Бли рассматривала деятельность правых расистских группировок в США и обнаружила, по ее собственному выражению, отчетливо выраженный гендерный феномен: женщины-расистки «прятались за спинами мужей и бойфрендов»{138}. Именно поэтому многие исследователи недооценивали степень вовлеченности женщин в расистские движения и их приверженность правым расистским взглядам, что, в свою очередь, в течение многих лет искажало результаты исследований в области гендерного равенства{139}. Однако в 1990-х годах Бли отметила, что существовавшие на тот период расистские организации (неонацисты, ку-клукс-клан и последователи христианской идентичности) на 25 % состояли из женщин (в некоторых организациях доля женщин в общем количестве новобранцев составляла почти 50 %){140}. В своем исследовании Бли цитирует лидера ку-клукс-клана, который объясняет, почему надо более активно вербовать женщин: «Мужчины последуют за женщинами. Если жена против участия мужа в террористической деятельности, вы потеряете в его лице еще одного сторонника. ‹…› Но если жена вступит в нашу организацию, она потянет за собой и мужа. Мне приходилось наблюдать это много раз, и этот факт нельзя игнорировать. Именно поэтому женщинам сейчас не мешают продвигаться по службе и подниматься по карьерной лестнице»{141}.

Фернандо Рейнарес установил, что вступление женщин в ЭТА нередко было обусловлено социальными связями с мужчинами, уже вовлеченными в движение{142}. Возможно, эти женщины и раньше разделяли взгляды и убеждения сторонников ЭТА, но активными участницами движения в большинстве своем стали только после того, как мужчины поручились за них или привели своих подруг в организацию, в которую вступили ранее{143}. Женщинам, которые присоединились к ЭТА, впоследствии редко поручали ответственные роли «жестоких боевиков» или «лидеров»{144}. Джули Чернов Хван с 2010 по 2016 год взяла в Индонезии более 100 интервью у 35 джихадистов и пришла к выводу, что теракты совершали мужчины, а женщинам полагалось заботиться о детях и заниматься семейным бюджетом{145}. В американских правых расистских группировках, по мнению социолога Кэтлин Бли, наблюдалась та же картина. Женщины редко занимали ответственные руководящие посты. Некоторые группировки, отмечает Бли, отводили женщинам «откровенно вторичную, подчиненную или вспомогательную роль помощниц мужчин и воспитательниц подрастающего поколения»{146}.

Такое пренебрежительное отношение к женщинам со стороны членов некоторых группировок вовсе не говорит о неэффективности женщин-боевиков{147}. Эксперт по джихадизму Аарон Зелин считает, что тунисские женщины сыграли ключевую роль в становлении «Исламского государства», помогая вербовать новобранцев как внутри страны, так и за ее пределами{148}. Но даже в тех случаях, когда женщины играют заметную роль в террористической организации, мужчины нередко стремятся ограничить их влияние – даже в ущерб интересам движения. Британская джихадистка Сафийя Шейх вела канал GreenB1rds в Telegram, где призывала сторонников ИГИЛ по всему миру взяться за оружие, а тех, кто жил на территории Великобритании, – атаковать британские объекты. Расследование, проведенное полицейскими под прикрытием, показало, что Шейх была главным администратором канала и руководила двумя десятками администраторов как на указанном канале, так и на других. Когда мужчины – сторонники «Исламского государства» узнали, что канал ведет женщина, они возмутились. Один из них даже с горечью заметил, что братья по оружию не должны были «позволять нашим драгоценным жемчужинам заниматься такой ответственной работой»{149}.

Террористические группировки, не пренебрегающие гендерным разнообразием, поступают так по тактическим и стратегическим причинам. Это подтверждает сравнительный анализ группировок, на первый взгляд опирающихся на одну и ту же идеологию и преследующих одни и те же цели. Приведем пример: Джейсон Уорнер и Хилари Матфесс изучили профили 434 террористов-смертников, завербованных нигерийским крылом исламистской террористической организации «Боко Харам»{150}. Оказалось, что, в отличие от других организаций, более половины террористов-смертников «Боко Харам» составляли женщины и почти пятую часть – дети, в том числе младше семи лет{151}. В то же время большинство террористов-смертников «Аш-Шабааб» в Сомали составляли мужчины и только чуть менее 5 % – женщины; к такому выводу пришли Уорнер и его коллега Эллен Чапин, проанализировав профили 216 террористов-смертников из сомалийской террористической группировки за 11 лет{152}. Дети-смертники из «Боко Харам» оказались самыми «смертоносными», и поэтому потери среди них значительно превышали потери среди взрослых террористов-смертников{153}. Исследователи объясняют, чем руководствуется группировка, «готовая нарушить общепринятые нормы» в отношении женщин и детей: «Их часто воспринимают как безобидных или не представляющих угрозы, и поэтому они вызывают меньше подозрений, чем мужчины»{154}. Чтобы это проверить, в 2015 и 2016 годах группа «Боко Харам» использовала террористов-смертников, одетых в женскую одежду{155}.

Образование и другие характеристики

Традиционно считается, что большинство террористов – люди образованные. Одна из первых серьезных попыток нарисовать портрет среднестатистического террориста была предпринята в совместной работе Чарльза Рассела и Боумена Миллера, опубликованной в 1977 году{156}. Согласно результатам исследования, среднестатистический террорист – «холостой мужчина 22–24 лет, с неполным (как минимум) университетским образованием, преимущественно гуманитарным»{157}. Это, скорее всего, выходец «из богатой семьи, принадлежащей к среднему или высшему классу и пользующейся влиянием в обществе»{158}. Подобные социологические исследования имеют смысл только в контексте определенного времени и места. К примеру, в первой половине 1970-х годов американская студенческая молодежь довольно часто попадала под влияние радикальной идеологии. Боевая левоэкстремистская группировка Симбионистская армия освобождения[13] сегодня известна в первую очередь в связи с историей Патти Херст – богатой наследницы газетного магната. Боевики САО похитили Патти и держали ее в плену в качестве заложницы, но впоследствии девушка добровольно (как считали) участвовала в террористических операциях организации. Сформировавшаяся на волне протестных настроений, вызванных войной во Вьетнаме, САО объединяла «нескольких молодых, эгоцентричных, страдающих комплексом вины, эмоционально и психологически травмированных белых женщин»{159}. САО вербовала новых сторонниц в школах и университетах, а также в местах заключения{160}. Другой известной американской террористической организацией 1970-х годов была молодежная фракция «Погода в подполье»[14], во главе которой стояли белые лидеры. Членами группировки были выпускники университетов{161}.

Результаты, полученные Расселом и Миллером в 1977 году, в дальнейшем подтвердил и бывший специальный агент ФБР Томас Штренц, который утверждал, что в 1960-х и 1970-х годах в большинство террористических группировок в Соединенных Штатах и других странах «входили мужчины и женщины, которых можно было охарактеризовать так: хорошая способность к адаптации, высшее образование, высокая квалификация, горожане, полиглоты, культурные представители среднего класса»{162}. Штренц сравнил этот профиль с так называемым ближневосточным профилем 1980-х годов и отметил, что борцы с западными ценностями, «как правило, плохо образованны или неграмотны, выросли в многодетных семьях и не имеют ни профессии, ни работы; это выходцы из сельской местности, недисциплинированные и плохо обученные беженцы-мужчины. Они молоды – им от 17 до 23 лет»{163}. Вайнберг и Юбэнк, рассматривая профили 572 итальянских неофашистов, установили, что более 25 % получили в свое время престижную профессию юриста, врача или архитектора, а еще 25 % были представителями итальянского малого бизнеса{164}.

А как насчет современных террористов? В своей книге «Путь странников» (The Way of the Strangers), вышедшей в 2016 году, журналист Грэм Вуд утверждает, что психологический профиль современных западных джихадистов «чаще всего весьма определенный» – это люди «в большинстве своем левополушарные, с аналитическим складом ума»{165}. Вуд ссылается на исследование, результаты которого показывают, что «порядка 60 % западных джихадистов имеют инженерное образование»{166}. Это одно из самых известных исследований терроризма – с ним следует обязательно ознакомиться всем, кто изучает насильственный экстремизм. Работа, проведенная социологами Диего Гамбеттой и Штеффеном Хертогом, была опубликована в 2016 году{167}. Ученые пришли к простому и неожиданному выводу: в джихадистских группировках много инженеров. Но чем это объясняется? Авторы работы заметили, что гуманитарии в большинстве своем тяготеют к левым взглядам, а инженеры – к правым, и предположили, что «предпочтения в науке становятся отражением личностных характеристик»{168}. Хертог предложил варианты объяснения этой тенденции{169}. Может быть, террористические группировки специально вербовали инженеров, чтобы приобрести необходимые навыки и знания (к примеру, в области изготовления взрывных устройств)? А может быть, участие инженеров в террористической деятельности объясняется «зависимостью от пути» – один инженер вербует другого инженера, тот – третьего и т. д., то есть действует так, как проще и более привычно (это и понятно: многочисленные исследования показывают, что вербовка – процесс социальный и важна не столько квалификация, сколько круг знакомых). В 2016 году Роберт Лейкен и Стивен Брук проанализировали данные 373 террористов, обвиненных, осужденных или убитых в Северной Америке и Западной Европе, и обнаружили, что, «вопреки распространенному мнению, ‹…› при отборе [новобранцев] учитываются вовсе не их знания, которые могут пригодиться в определенной области террористической деятельности (к примеру, навыки в области изготовления поддельных документов или взрывчатых веществ, вождения автомобиля и т. д.), а скорее их социальные характеристики – семья, национальность, регион или деревня, где они живут, и круг друзей и знакомых»{170}.

Как еще можно объяснить «инженерную теорию»? Может быть, дело в психологической уязвимости? Поясним: определенные личностные качества, присущие (возможно) большинству инженеров, влияют на политические взгляды последних, что, в свою очередь, делает технарей восприимчивыми к некоторым идеям и видам деятельности{171}. Исследователи полагают, что инженеры имеют склонность к так называемому экстремистскому мышлению, – иными словами, человек с техническим складом ума вполне может вступить на путь терроризма. Для формирования такого типа мышления, по мнению авторов исследования, достаточно обладать качеством, которое они определили как «потребность в когнитивной закрытости», то есть стремление устранить неопределенность в отношении жизненных ситуаций и проблем. Подобная интерпретация представляется чисто умозрительной. Кроме того, следует иметь в виду, что экстремистский тип мышления может сформироваться и в результате участия в террористической деятельности{172}. Тем не менее исследователи предлагают несколько любопытных гипотез. Их выводы обоснованны и вызывают интерес{173}, но при этом одни объяснения кажутся более приемлемыми, чем другие. При внимательном рассмотрении гипотеза о личностных качествах инженеров выглядит наименее правдоподобной: если предположить, что инженеры выбирают терроризм из-за склонности к определенному, четко спланированному поведению, в котором почти нет места ошибкам, то повседневная жизнь и деятельность террористических группировок наверняка заставит их задуматься о правильности своего выбора. И пусть зависимость от пути (инженер вербует коллегу, такого же инженера и т. д.) теоретически объясняет преобладание инженеров среди террористов, на самом деле причина может быть и другой. Более того, когда об отрицательном опыте террористической деятельности становится известно одному инженеру, то, согласно данной теории, об этом узнает и другой, его знакомый, от него – третий и т. д. Если теория верна, в итоге количество завербованных инженеров со временем будет неуклонно снижаться, что вполне объяснимо. Хертога заинтересовала еще одна проблема. Участие инженеров в деятельности джихадистских группировок может отражать масштабные, стремительные социально-экономические изменения в государствах, переживающих смену политического курса{174}. В 2009 году на презентации книги, организованной в Вашингтоне аналитическим центром «Фонд Карнеги за международный мир», Хертог признал: «Об этом довольно часто говорят. ‹…› В развивающихся странах все изучают инженерное дело»{175}. Хертог также отмечает, что быть инженером в исламском мире – значит состоять в элитном клубе, поскольку эта профессия считается маркером высокого социального статуса. Возможно, именно поэтому инженерами так интересуются террористические организации и вербовщики. Может быть, это и так, а может быть, и нет. Тем не менее все эти гипотезы довольно любопытны и не лишены оснований.

Хотя Гамбетта и Хертог представили впечатляющие результаты, сделать на основе их данных обобщающие выводы пока невозможно. Этому препятствует одна фундаментальная проблема. Да, в их выборке инженеры преобладали. И все же, чтобы с уверенностью утверждать, что инженеры преобладают среди террористов в целом, необходимо устранить два серьезных ограничения. Во-первых, количество людей, вовлеченных в терроризм, мало, а любой сколько-нибудь заметный эффект должен быть подтвержден данными по очень большой выборке. Во-вторых, при сравнении малых выборок с более крупными такие эффекты обычно проявляются не так заметно. Например, если рассмотреть террористов «Исламского государства», то окажется, что доля террористов-инженеров меньше доли террористов, не имеющих инженерного образования. Исследование одной из группировок «Исламского государства»{176} показало, что из 784 немцев, присоединившихся к этой террористической организации, почти две трети были «хорошо известны полиции – они и раньше обвинялись в насилии, имущественных или политических преступлениях»{177}.

Мы могли бы еще глубже погрузиться в эту тему, но давайте ненадолго остановимся и поразмыслим. Анализ результатов, полученных Гамбеттой и Хертогом, приводит к ожидаемому выводу: вряд ли даже самые обширные демографические исследования помогут понять, кто может стать террористом. Если принимать во внимание только личностные качества новобранцев, ответить на глубокие и серьезные вопросы, связанные с изучением выявленных тенденций, не удастся, да и на вопрос о вербовке тоже. Необходимо более внимательно присмотреться к террористическим организациям и вербовщикам и постараться определить, какие качества они ищут в потенциальных исполнителях терактов и какие демографические, психологические и прочие личностные характеристики новобранцев стремятся выявить на этапе вербовки (если это входит в их обязанности). Не секрет, что некоторые террористические группировки действуют именно так. Пример – Black Liberation Army («Черная освободительная армия»)[15], которая редко упоминается в литературе о терроризме. BLA действовала в 1970-х годах и просуществовала недолго. Целью BLA была черная националистическая революция в Соединенных Штатах, на ее счету – более 20 убийств{178}. По мнению эксперта по терроризму Уильяма Розенау, BLA вербовала в основном обычных преступников, чтобы «использовать их энергию, направить ее в нужное русло и сделать преступников пламенными ‹…› революционерами»{179}. Разумно предположить, что вербовка новобранцев, с более высокой квалификацией, также осуществляется в соответствии с определенными принципами. Следует помнить еще вот о чем: какими бы ни были искомые качества новобранцев, критерии отбора или его особенности, они могут меняться в зависимости от конкретных обстоятельств. Террористические группировки нередко отбирают новых боевиков, исходя из определенных задач или из соображений удобства, а иногда и того и другого.

Роль получит каждый

Движение «Исламское государство» во многом отличается от террористических движений прошлого и требует поиска новых подходов к изучению терроризма. Одна из характерных особенностей «Исламского государства», которую сразу отметили исследователи, – разнообразие состава участников движения. Грэм Вуд писал: «Привлекательность идей „Исламского государства“» шокирует, равно как и широта их распространения. Три поколения консервативных мусульман с окраин Лондона, холостяк из Южной Австралии, не пропускающий ни одной юбки, и десятки тысяч других людей черпали вдохновение из одного и того же источника»{180}. Привлекательность движения – результат активной пропаганды его идей среди широких масс и сообществ. В 2015 году СМИ «Исламского государства» выпустили видео, адресованное англоговорящим гражданам стран Запада. В ролике «Избранные из разных стран» молодой канадец Андре Пулен убеждал своих соотечественников и граждан других государств присоединиться к движению. Шестью годами ранее Пулен принял ислам. В своем ролике он рассказывал о себе так:

Я был обычным канадцем – смотрел хоккей, ездил летом за город, любил порыбачить и поохотиться. Мне нравилось бывать на природе, заниматься спортом. У меня были деньги, семья, хорошие друзья, коллеги. Работал я дворником и в месяц зарабатывал более $2000. ‹…› Я не был ни маргиналом, ни анархистом и вовсе не хотел уничтожить мир и всех убить. Нет, я был обычным человеком.

Тем не менее, как утверждают канадские власти, этот человек несколько лет собирал в интернете информацию по изготовлению бомб{181}. Его призыв вступить в ряды ИГИЛ был простым по форме и в то же время очень продуманным:

Каждый может сыграть свою роль в общем деле и внести вклад в «Исламское государство». ‹…› Не можешь сражаться – дай денег. Нет денег – помоги с техническим оснащением. Не разбираешься в технике – предложи помочь в чем-то другом. Да хотя бы приезжай сюда и помоги здесь все восстановить. Если умеешь строить дороги или дома, твоя помощь пригодится, а о тебе позаботятся. Кроме того, ты обеспечишь себе высокое положение ‹…› в следующей жизни, если пожертвуешь всего лишь малой частью жизни земной.

Этот призыв, как и подобные ему, не остался без ответа. Мобилизация в ряды «Исламского государства» достигла ошеломляющего размаха. К 2017 году к «Исламскому государству» присоединились более 7000 западных боевиков, не считая 35 человек не менее чем из 120 других стран{182}. Приходится признать, что «Исламское государство» во многом скорее исключение из правил: даже если взять для сравнения только широту распространения, по этому показателю ИГИЛ превосходит большинство террористических группировок – как современных, так и уже ставших историей. До недавнего времени террористам удавалось выживать отчасти потому, что они действовали в тени. Полуподпольная активность помогала им сохранить жизнь и одновременно усиливала привлекательность терроризма для новобранцев. «Исламское государство», по словам Вуда, захватило и удерживало (по крайней мере, какое-то время) обширную территорию, открыто документируя и рекламируя все аспекты повседневной жизни в так называемом халифате с «централизованной бюрократической системой управления ‹…› [где] бюрократия была разделена на гражданскую и военную, а территория – на провинции»{183}. Одни члены ИГИЛ стали боевиками, другие перешли на административную и гражданскую службу, а «обширная сеть „фанатов“» обменивалась в интернете видео с обезглавленными жертвами и высмеивала врагов{184}.

В отдельных случаях террористические группировки не только документируют теракты и политические лозунги, но и ведут учет новобранцев. Эти материалы показывают, насколько разнообразна группировка по составу, а также позволяют проследить, какие принципы лежат в основе вербовки. В крупнейшем, по мнению исследователей из Центра по борьбе с терроризмом при Вест-Пойнте, хранилище документов «Исламского государства», доступном широкой общественности, содержатся 4600 уникальных личных дел террористов, и дела эти свидетельствуют об «удивительном разнообразии состава новобранцев ‹…› присоединившихся к движению и имеющих различные навыки и опыт»{185}. На период создания картотеки средний возраст будущих боевиков составлял от 26 до 27 лет{186}. Почти две трети были холостяками, а треть, соответственно, состояла в браке. Большинство новобранцев также указали в анкете, что получили по меньшей мере среднее образование, а четверть сообщили об университетском или другом высшем образовании. В отличие от Гамбетты и Хертога с их «инженерной теорией» директор Центра Брайан Додвелл и его коллеги, изучив профессиональный опыт террористов, обнаружили, что среди новобранцев «Исламского государства» преобладают специалисты с низкой квалификацией{187}.

Независимо от того, каким образом человек вступает на путь терроризма, исследователям не следует фокусироваться только на «стороне предложения» (потенциальных новобранцах) и уделять меньше внимания «стороне спроса» (то есть процессу вербовки, в результате которой в группировку попадают именно эти люди, а не другие). Изучая закономерности вербовки в ИРА, мы с коллегой Полом Гиллом отметили, что «молодых людей, которые также жили в Северной Ирландии и участвовали в политической жизни, но не вступили в организацию, гораздо больше, чем тех, кто в нее вступил»{188}. В ходе этого исследования мы пришли к выводу, что в ирландском контексте желание вступить в террористическую организацию не играло никакой роли, если по каким-либо причинам сделать это было невозможно{189}. В случае ИРА главную роль в процессе вербовки и вовлечения в террористическую деятельность чаще всего играют социальные и семейные связи.

Разнообразие – новая черта терроризма?

Демографические данные, представленные во всех указанных выше исследованиях (и еще нескольких десятках других, о которых я не упомянул), имеют большое значение для ученых. Данные о возрасте, половой принадлежности и других подробностях биографии (при условии их точности и достоверности) можно считать корректными. Но интерпретировать эти данные следует с осторожностью. Анализируя личные дела австралийских джихадистов, исследователь терроризма Роджер Шанахан обнаружил, что в выборке, в которую входили одни мужчины, почти половина террористов были женаты{190}. По мнению Шанахана, это подтверждает следующую мысль: наличие семьи далеко не всегда удерживает человека от участия в террористической деятельности. Это важная деталь, и она, безусловно, имеет большое значение, когда речь идет о том, как помешать вовлечению людей в терроризм. Но далее Шанахан пишет, что среднестатистический австралийский джихадист «состоит в браке или был женат», хотя такие террористы составляют лишь около половины его выборки – следовательно, можно также сказать, что среднестатистический австралийский джихадист не женат, и это тоже будет справедливо. Очень важно учитывать контекст и рассматривать все доступные интерпретации – только так можно правильно оценить и значимость, и ограничения полученных результатов и выводов. Различия между террористическими группировками могут свидетельствовать о том, что разные идеи привлекают разных людей и что некоторые идеи способны привлечь совершенно разных сторонников. В 1980-х годах было проведено несколько исследований, которые показали, что левые террористические группировки, как правило, привлекали «более образованных и обеспеченных» новобранцев – в отличие от движений крайне правого толка{191}. Впрочем, в сообществе крайне правых можно наблюдать еще большее разнообразие. В отличие от предыдущих исследователей Кэтлин Бли обнаружила, что большинство ее собеседников в Соединенных Штатах из числа крайне правых были хорошо образованны, причем, опять же, «большинство [занимали] должности представителей среднего класса ‹…› специалистов по трудотерапии, медсестер, учителей и библиотекарей»{192}. Однако треть опрошенных «жили в тяжелых условиях и работали официантами, прислуживали в небольших храмах, не относящихся к определенным конфессиям, или учили детей в маргинальных частных школах»{193}.

Различия между террористическими группировками говорят о том, что особенности процесса вербовки, по сути, зависят от конкретного времени и места, то есть в основном от локального контекста. Разнообразие внутри группировок также может быть обусловлено рядом причин. Ранее мы имели возможность убедиться в том, что существует тесная взаимосвязь между возрастом террориста и его ролью в группировке. Анализ американского внутреннего терроризма 1960-х и 1970-х годов, проведенный Томасом Штренцем, показал, что террористам-новобранцам было в среднем от 20 до 25 лет, в то время как возраст лидеров варьировался от 25 до 40 лет{194}. Лидеры, по словам Штренца, обладали более ярко выраженными вербальными навыками и демонстрировали качества так называемых сильных личностей{195}. Но исследователь выделил еще одну категорию участников террористических движений: это те, кто «многие годы занимался преступной деятельностью» и кого, возможно, «завербовали еще в тюрьме», – для них «политика играла второстепенную роль»{196}. Штренц настаивал, что соответствующие террористические группировки следует считать очень разнообразными по составу. Мотивы членов этих группировок редко совпадают{197}. Как и в случае с «Исламским государством», для некоторых воинствующих экстремистских группировок подобное разнообразие характерно, и причины его кроются в активной работе по привлечению новых сторонников или просто в широкой популярности группировки. Вспоминая свой опыт изучения американского движения за власть белых, историк Чикагского университета Кэтлин Белью отмечала: «Движение за власть белых в целом невероятно разнообразно по составу входящих в него активистов. ‹…› Его сторонники представляют самые разные слои американского общества: богатые, бедные и представители среднего класса; религиозные лидеры и преступники; мужчины, женщины и дети; жители городов, пригородов и сельской местности»{198}. Штренц высказывался о праворадикальном терроризме более жестко и определенно: «Подобные группировки обычно появляются во времена экономических и социальных перемен. У них всегда наготове быстрые решения серьезных проблем, и эти решения предлагаются людям, которыми легко манипулировать. Их самопровозглашенный „мессия“, который обычно весьма неглуп и владеет даром красноречия, знает ответы на все вопросы». Типичные правые воинствующие экстремисты, по мнению Штренца, – это «плохо образованные граждане ‹…› потерпевшие неудачу в социальной или экономической сфере. Возрастной состав радикалов варьируется от подростков до людей старшего возраста»{199}.

Чтобы правильно расшифровать демографические данные, необходимо рассматривать их в соответствующем контексте, иначе подобное разнообразие «создаст множество проблем» – и это еще мягко сказано{200}. Что означают эти различия на самом деле? С одной стороны, ответ прост. Разные террористические группировки используют разные идеи и лозунги, с помощью которых привлекают разных людей или людей с разными ожиданиями от вступления в организацию. Исследуя колумбийские военизированные группировки, Франсиско Гутьеррес-Санин пытается понять, может ли тактика группировки быть по-разному привлекательной для новых сторонников. В качестве примера он приводит Революционные вооруженные силы Колумбии (исп. Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia, FARC), которая в большей степени нацелена на борьбу, чем Объединенные силы самообороны Колумбии (исп. Autodefensas Unidas de Colombia, AUC); на ее счету гораздо больше похищений людей и гораздо меньше массовых убийств{201}. Вместе с тем все зависит от широты охвата. Некоторые группировки предлагают своим сторонникам конкретную программу для решения узкого спектра задач и тем самым значительно ограничивают приток новобранцев. Другие понимают, насколько важно вербовать разнообразный контингент, и, напротив, расширяют круг задач. Таким образом, попытка представить некий универсальный профиль террориста и использовать его в качестве руководства по изучению будущих направлений развития терроризма представляется бессмысленной. Можно быть более или менее уверенным только в одном: среднестатистический террорист – это, скорее всего, молодой человек лет двадцати. Вот, пожалуй, и все. Этот факт в очередной раз подтверждает, что по крайней мере возрастной показатель профиля террориста, составленного исследователями Чарльзом Расселом и Боуменом Миллером в 1977 году, пока остается неизменной. Что касается прочих характеристик, то они зависят от времени, места и множества других особенностей контекста. При этом следует учитывать еще один момент: если опираться только на тот факт, что терроризм разнообразен и привлекает самых разных людей, можно упустить из виду, что за разнообразием, возможно, скрываются более тонкие тенденции как на внутригрупповом уровне, так и в терроризме в целом. Эти тенденции зависят не столько от личностных характеристик террориста, сколько от того, каким образом он делает то, что делает.

Слагаемые разнообразия

Ориентироваться в огромном море исследовательских работ, посвященных проблеме терроризма, непросто, особенно когда пытаешься ответить на центральный вопрос, поставленный в этой главе. Для решения этой задачи полезно будет воспользоваться методом дезагрегирования – разделения конкретного феномена на составляющие{202}. Рассмотрим пример. Работа Пола Гилла и его коллег, в которой рассматриваются террористы-одиночки, показала, что разнообразие данных и появление определенных закономерностей не стоит считать взаимоисключающими тенденциями{203}. Бо́льшую часть выборки Гилла по-прежнему составляли мужчины, но в ходе анализа профилей 119 террористов-одиночек удалось выделить три подгруппы: террористы с крайне правыми взглядами; террористы – борцы с одной проблемой (к примеру, те, кто пытается методами террора решить узкоспециальные, конкретные проблемы в области экологии, защиты прав животных или борьбы с абортами) и террористы, связанные с «Аль-Каидой». При дезагрегировании по признаку идеологии выявились интересные различия. Террористы-одиночки из «Аль-Каиды» чаще всего оказывались студентами, почти ни у кого из них не было криминального прошлого, и они, как правило, были в среднем на 10 лет моложе террористов из других подгрупп. Все они жили вдали от дома, а экстремистские убеждения начали формироваться у них в процессе онлайн-общения{204}. Террористы – борцы с одной проблемой в основном были семейными людьми, имели детей и участвовали в тренировочных операциях, отрабатывая будущие теракты. Более чем у половины террористов – борцов с одной проблемой в анамнезе были психические заболевания{205}.

Тот факт, что у террористов из этой подгруппы обнаружились психические заболевания, был несколько неожиданным, и многие ученые пытались его объяснить. Голландские исследователи Жанин де Рой ван Зейдевейн и Эдвин Баккер установили, что у 35 % из 120 террористов-одиночек в изучаемой выборке наблюдались признаки какого-либо психического расстройства{206}. Отметив, что, согласно статистике Всемирной организации здравоохранения, примерно четверть взрослого населения Европейского союза и соседних стран в предшествующем году страдали по крайней мере одним психическим расстройством, исследователи сделали вывод, что обнаружение этой тенденции у террористов-одиночек не стоит считать чем-то из ряда вон выходящим. Напротив, этого как раз следовало ожидать, учитывая распространенность психических заболеваний среди населения в целом{207}. Исследователи также сделали важное уточнение, которое подтверждается сотнями психологических исследований: из-за стигматизации, связанной с психическими заболеваниями и психотерапией, в реальности процент людей с психическими отклонениями, скорее всего, гораздо выше{208}.

Давайте рассмотрим эти вопросы более подробно. Чрезвычайно важно понимать, что указанные различия проявляются в довольно узкой группе (или в группе определенного типа). Исследователи предупреждают, что террористы (даже в отдельных ячейках) не похожи друг на друга, и напоминают о присущем терроризму и террористам разнообразии. Более того, с помощью систематических исследований эти различия можно было бы проверить на достоверность и в случае ее подтверждения использовать полученные знания в следственной практике; в долгосрочной перспективе они пригодились бы при разработке превентивных мер. Меня и моих коллег из Массачусетского университета в Лоуэлле заинтересовали возможности, которые открывает дезагрегирование выборок террористов по указанному принципу, и в 2014 и 2015 годах мы решили более детально изучить, кто именно состоял в джихадистских террористических группировках в Соединенных Штатах и кого из граждан США завербовали джихадисты. Призвав на помощь 35 студентов-практикантов и вооружившись кодовой книгой для расшифровки статистических кодов для 121 показателя, мы собрали судебные материалы, новостные репортажи в открытом доступе и информацию из тысяч других общедоступных источников. В итоге мы отобрали 183 дела террористов, осужденных в Соединенных Штатах с 1995 по 2012 год за деятельность, связанную с «Аль-Каидой» или ее филиалами за пределами США. В 2016 году наше исследование было опубликовано в Journal of Forensic Sciences{209}.

Выборка состояла в основном из мужчин. В этом как раз не было ничего удивительного. Почти у всех были семьи, дети и гражданство США. Различия выявились, когда мы стали изучать преступления, в которых их обвиняли и за которые судили. Большинству были предъявлены обвинения в среднем по 14 пунктам, а осудили их впоследствии на основании 5 пунктов. Обвинение, по которому были осуждены большинство из них, звучало так: оказание материальной поддержки террористической организации. Из этого можно сделать вывод, что по крайней мере в рамках нашего исследования большинство осужденных за терроризм не совершали (или не пытались совершать) насильственных действий. Мы также обнаружили, что семейное положение помогает с довольно высокой точностью предсказать, действовал ли террорист в составе ячейки или в одиночку. Террористы-одиночки также гораздо чаще вступали в филиалы «Аль-Каиды» – в отличие от террористов, связанных с ячейками и стремившихся к прямому контакту с этой организацией (или уверенных в том, что контактируют непосредственно с головной организацией).

Полученные результаты нас заинтриговали. Мы видели, что необходимо более тщательно все проанализировать и постараться не только понять, кто может стать террористом, но и разобраться в том, в какие виды террористической деятельности вовлекают новобранцев (или какие роли новобранцы выбирают). В следующей совместной работе с коллегами из Лоуэлла Нилом Шортлендом и Сюзетт Аббашиано мы еще более тщательно изучили нашу группу джихадистов{210}. Нам хотелось выяснить, наблюдаются ли в нашей выборке заметные вариации, как в исследованиях Гилла, посвященных террористам-одиночкам. Результаты исследований позволили предположить, что в выборке можно было выделить три основные поведенческие группы, которым мы присвоили следующие наименования: акторы, помощники и фасилитаторы{211}.

● Акторы непосредственно участвуют в теракте (или пытаются его совершить). Они изготавливают, устанавливают или взрывают бомбы. Кроме того, они ищут конкретные инструкции по совершению всех этих действий. Как правило, при слове «террорист» мы представляем себе именно входящих в эту группу. Однако в нашей выборке доля акторов составила всего лишь около 9 %.

● Помощники выполняют вспомогательную работу, в основном используя мошеннические схемы и различные правонарушения, а также уголовщину в широком смысле. Помощники отвечают за изготовление или хранение поддельных документов и незаконные финансовые операции в интересах террористической организации. Помощники оказались самой многочисленной группой – их доля в нашей выборке составила почти 33 %.

● Фасилитаторы, как следует из названия, поддерживают тех, кто стремится участвовать в терактах. Они предоставляют им необходимые ресурсы – денежные средства, информацию и связи. Доля фасилитаторов составила почти 16 %.

Мы выделили и четвертую группу, гибридную. Эта группа, по общему признанию, оказалась наименее упорядоченной. Мы отнесли к ней тех, чью деятельность не удалось классифицировать однозначно и чью роль в организации мы так и не смогли четко определить. Однако собранные нами данные позволили дополнительно выделить еще четыре подгруппы: актор-помощник, помощник-фасилитатор, актор-фасилитатор и актор-помощник-фасилитатор. Последняя подгруппа оказалась довольно необычной: почти 2 % нашей выборки составляли те, кого, по сути, можно было бы назвать «мастерами на все руки» в области терроризма – они выполняли все функции в террористической группировке.

Конечно, подобные исследования всегда имеют определенные ограничения. Предлагаемая классификация вовсе не претендует на то, чтобы считаться единственно правильной. Мы знаем, как легко увлечься процентными долями и общими категориями. Тот факт, что треть входящих в нашу выборку относятся к категории помощников, еще не означает, что полученные результаты отражают реальную картину террористической деятельности в Соединенных Штатах. Эти данные свидетельствуют только о том, что террористы, отнесенные к этой категории, с наиболее высокой вероятностью (по тем или иным причинам) будут арестованы и, следовательно, их доля в выборке будет выше, чем в действительности. Кроме того, стоит учитывать, что терроризм все-таки довольно редкое явление, и поэтому дезагрегирование, которое и мы, и другие ученые проводили в ходе подобных исследований, может существенно повлиять на модели и данные, а значит, следует соблюдать осторожность и не слишком полагаться на четко определенные типы или наименования. Мы предостерегаем от этого и в нашей работе{212}. Но (и это на самом деле самый важный вывод, который можно сделать на основе нашего исследования), если мы будем изучать терроризм именно так, то есть двигаясь к пониманию феномена снизу вверх (от частного к общему), а не сверху вниз (от общего к частному), мы сможем оценить не причины разнообразия террористов, а только роли последних в террористической организации. Рассматривать поведение террористов именно в таком разрезе – значит признавать, что мы предпочитаем искать тех, кто изготавливает бомбы, а не тех, кто вербует новобранцев, совершает теракты или проворачивает финансовые операции для террористической сети.

Несмотря на все предосторожности, о которых мы упомянули, такой подход к исследованию разнообразия терроризма все чаще встречается в современных научных работах. Робин Симкокс и Эмили Дайер выделили пять ролей террористов из «Аль-Каиды», осужденных в Соединенных Штатах: активные акторы, кандидаты в исполнители терактов, фасилитаторы, обученные кандидаты в исполнители терактов и идеологи{213}. Эксперт по терроризму Одри Александер в работе, посвященной американским джихадисткам, выделила три основных группы террористок{214}: заговорщицы либо планируют, либо осуществляют теракты на территории США; помощницы добывают материалы или распространяют пропаганду; путешественницы выезжают или пытаются выехать за границу, чтобы принять непосредственное участие в движении{215}. Как уже говорилось в нашем исследовании 183 джихадистов, осужденных в Соединенных Штатах, типология полезна только в том случае, если она подтверждается надежными данными. Разумеется, указанные особенности и различия заставляют нас искать ответы на гораздо более серьезные вопросы. Можно ли с уверенностью утверждать, что у того, кто изготавливает и взрывает бомбу в общественном месте, такая же (или схожая) мотивация, что и у того, кто отправляет (или не отправляет) $20 на благотворительный счет, связанный с террористической группировкой? Возможно, вопрос поставлен недостаточно корректно. Понять, почему фасилитатор не устанавливает бомбу, не такая уж сложная задача. Гораздо сложнее выяснить, что мешает ему заниматься другой деятельностью. Мотивация «делать что-либо» может быть общей для всех. А вот различия в действиях террористов, возможно, связаны с конкретными обстоятельствами, психологическими стимулами и потенциальными возможностями. Но не стоит заблуждаться: изучение и использование таких всеобъемлющих категорий, как «террорист», «религиозный террорист», «правый террорист» и «левый террорист», гораздо менее информативны и полезны, чем размышления о том, на что конкретно способны люди во имя выбранной ими цели, идеологии или движения{216}. Слово «террорист», как и слово «преступник», удобно для краткого обозначения изучаемых нами людей, но у него есть очевидные ограничения. В ходе нашего типологического исследования выяснилось как минимум следующее: хотя мы еще не способны отличить террористов от обычных граждан, подобные научные исследования по крайней мере помогут нам различать типы террористов{217}.

И наконец, утверждения типа «Террористы – это в основном молодые мужчины» и «Террористы очень разные» на первый взгляд противоречат друг другу. Представленные в этой главе результаты демографического анализа подтверждают давно известный вывод, сделанный в ходе многочисленных исследований терроризма: террористы в каком-то смысле совершенно не похожи друг на друга. Но важно понять, чем обусловлены эти различия и почему на индивидуальном уровне профили (даже агрегированные) могут со временем меняться. Что означает это относительное разнообразие? С одной стороны, оно означает, что на данный момент лучше избегать широких обобщений в рамках террористических группировок, типов групп или когорт. Обратите внимание: из этого не следует, что нам не удастся обнаружить никаких закономерностей.

Новые исследования, освещающие роли участвующих в деятельности террористических организаций и типы их вовлеченности в эту деятельность, показывают, что даже внутри, на первый взгляд, узких типов террористов, таких как террористы-одиночки или джихадисты-боевики из Соединенных Штатов, по-прежнему наблюдается разнообразие по демографическим характеристикам, семейному положению, образованию, состоянию психического здоровья и поведению перед терактом. По-видимому, дезагрегирование даже самых маленьких выборок поможет нам еще многое узнать и понять.

Выводы

Вот уже несколько десятилетий психологи, психиатры, криминологи и многие другие специалисты трудятся над созданием профиля террориста. Попытки составить психологический портрет террориста были предприняты еще в 1970-х годах, когда терроризм как феномен всерьез заинтересовал ученых. Те первые исследования были далеко не идеальными. Впрочем, то же самое можно сказать обо всех исследованиях в этой области, несмотря на то что качество данных с годами растет, а методы исследования становятся все более надежными. Главная ценность первых исследований состояла в том, что с них началось систематическое осмысление проблемы терроризма. Любой профиль террориста должен давать подробные и осмысленные ответы хотя бы на два вопроса: кто становится террористом и почему? Как мы уже писали выше, ответ на вопрос «Кто?» – первый шаг к ответу на вопрос «Почему?». Можно читать отчеты террористов об их деятельности или брать у них интервью, чтобы задать им эти вопросы лично, а можно сделать очень простую вещь – найти, собрать и проанализировать данные о половой принадлежности, возрасте, семейном происхождении и родственных связях (например, узнать, есть ли у террориста родные братья и сестры, каков порядок рождения детей в его семье и был ли кто-либо из его братьев и сестер также вовлечен в террористическую деятельность), об образовании, о трудовой деятельности и правонарушениях до вступления в террористическую организацию. Эту информацию можно получить без особых усилий, а главное – она понятна и доступна для изучения. Такие данные, как правило, гораздо меньше зависят от субъективной интерпретации, чем, к примеру, сведения о психологических травмах, психических заболеваниях, целях или взглядах, которые в совокупности влияют на мотивацию, – это более сложные вещи, которые мы будем рассматривать в следующих двух главах. И все же, несмотря на то что демографические данные становятся все более доступными, интерпретировать их не так просто, как кажется на первый взгляд. Все зависит от контекста. Проводя совместные исследования с сотрудниками правоохранительных органов, я всегда старался донести до коллег основополагающую идею, касающуюся экстремистской психологии: терроризм разнообразен. Совершенно не похожие друг на друга люди из разных социальных слоев становятся террористами по самым разным (по крайней мере, на первый взгляд) причинам. Ситуация осложняется тем, что мы обнаруживаем это разнообразие даже внутри самой маленькой террористической группы, не говоря уже о терроризме в целом. Какой из этого следует вывод? Раньше я вечно твердил, что профиля террориста попросту не существует. Сегодня, оглядываясь назад, я признаю, что это было не совсем корректное утверждение. С технической точки зрения профили террористов существуют. Просто они не очень стабильны, их почти невозможно прогнозировать, и, вне всякого сомнения, они скорее запутывают исследователей, чем направляют их на верный путь. Вы скажете, что я придираюсь к мелочам? Возможно, но конкретика очень важна. Томас Штренц пишет о том, как следует рассматривать профиль террориста в историческом контексте: «Терроризм сегодняшний отличается от вчерашнего, и, как и любой динамично развивающийся феномен, завтра он снова изменится»{218}. В 1991 году, размышляя об изучении террористов, израильский психолог Ариэль Мерари заявил, что разнообразие терроризма не позволяет делать обобщения{219}. Перефразируя невролога и эксперта по терроризму Джеффа Виктороффа, можно сказать, что демографический маятник раскачивается из стороны в сторону{220}. Можно в таком случае представить профиль террориста, не учитывающий изменчивость и разнообразие?

Существуют сотни исследований террористических группировок и конкретных террористов. Мы могли бы просто пренебречь результатами анализа и составить общий для всех среднестатистический профиль. Это может понравиться правоохранительным органам и тем, кто надеется получить быстрые результаты. Но описание террориста получится настолько упрощенным и расплывчатым, что дискредитирует саму идею профиля, что, скорее всего, не так уж и плохо. Обобщенный профиль террористов в настоящее время, скорее всего, будет выглядеть примерно так: «Террористы – это в основном молодые мужчины, которые приходят в терроризм разными путями и, вероятно, вследствие целого ряда различных причин». Профиль может быть одновременно и точным, и совершенно бесполезным.

Мы могли бы также систематизировать результаты по различным идеологическим установкам или по типам группировок. Возможно, это помогло бы понять, существуют ли какие-либо различия между, скажем, теми, кто вступает в националистические или крайне правые группировки, и теми, кто выбирает экологический терроризм. Но такой подход тоже может скорее запутать, чем направить по верному пути, особенно если мы не примем во внимание, что даже в рамках отдельно взятых группировок определенные демографические показатели соответствуют разным ролям или функциям участников. Кроме того, не стоит забывать, что со временем все эти данные могут меняться внутри одной и той же группировки. Возможно, сравнивать такие группировки вообще нецелесообразно. Действительно, как провести черту между Временной ИРА 1972 года и Временной ИРА 1994 года или «Аль-Каидой» 1999 года и «Аль-Каидой» 2023 года? И можно ли проводить осмысленное сравнение джихадистов, которые стекались в Афганистан в 1990-х годах, с теми, кто переехал на территорию «Исламского государства» в 2010-х годах? Или, чтобы еще больше сузить фокус внимания, можно ли осмысленно рассматривать (или игнорировать) различия между городскими и сельскими боевиками в рамках одного и того же движения? Мерари подверг жесткой критике исследование Рассела и Миллера, посвященное профилям террористов. Он отмечает, что, хотя работы этих авторов претендуют на универсальность, террористы из их выборки нерепрезентативны как внутри своих группировок, так и для террористических группировок в целом, а кроме того, исследование страдает систематической ошибкой отбора{221}. Мерари поясняет, что изучаемые террористы в большинстве своем были либо арестованы, либо рассекречены{222}. Критика вполне обоснованна, и напрашивается довольно неприятный вывод: даже самые амбициозные и благонамеренные исследования терроризма могут поддерживать «распространенные заблуждения в этой области»{223}. В то же время из-за подобных недостатков и ошибок легко упустить из виду тот вклад, который первые исследования внесли в изучение терроризма. В работе Рассела и Миллера не упоминается о том, что тенденции меняются в зависимости от текущих потребностей. Изменчивый и непостоянный демографический профиль террориста зависит в том числе и от того, как террористические группировки и движения предлагают различные роли и функции совершенно не похожим друг на друга людям.

Ответить на вопрос, кто становится террористом, непросто даже в рамках конкретной террористической группировки. Далеко не все группировки существуют довольно долго. Как правило, группировки-долгожители время от времени кардинально меняют демографические показатели своего состава, если это необходимо для продолжения террористической деятельности. Бессмысленно пытаться отыскать общие черты у десятков различных террористических группировок (фактически разных типов группировок), каждая из которых вербует новобранцев из определенных кругов и находится на определенном этапе развития. Полученные результаты будут настолько противоречивы, что сама мысль о том, чтобы сравнивать различные террористические группировки, покажется бессмысленной.

Прежде чем перейти к следующей главе, рассмотрим еще одну проблему, связанную с очевидной особенностью большинства современных исследований: мы изучаем только тех, кто в итоге стал террористом. Если мы поддадимся искушению и все-таки попытаемся выяснить, что общего у этих людей, нам, возможно, удастся получить важные результаты, но, как мы уже видели, все эти потенциальные открытия могут с тем же успехом легко ввести нас в заблуждение. В любом случае наличие общих черт у террористов не объясняет, чем они отличаются от тех, кто не стал террористом. Как напоминает Барт Шурман, вступление в террористическую организацию – «маловероятный итог процессов радикализации»{224}. Известно, что очень немногие из тех, кто подвергся радикализации, участвуют в насильственных действиях. Чтобы отличать радикалов, которые становятся террористами, от радикалов, которые террористами не становятся, следует разобраться, что представляют собой те, кто оказался в условиях, вынуждающих вступить на путь терроризма, но предпочел не участвовать в террористической деятельности. Эта задача на первый взгляд кажется невыполнимой. Судите сами: если бы вы захотели участвовать в террористической деятельности, но, поразмыслив, решили отказаться от этой затеи, разве стали бы рассказывать о своих намерениях? Что бы подумали о вас окружающие, узнав, что вы «чуть не стали» террористом? В связи с этим у читателей невольно может возникнуть и другой вопрос: насколько достоверны результаты исследований, приведенные в этой главе? Такие сомнения могут показаться обидными, но мы, по крайней мере, должны помнить об ограничениях в области интерпретации доступных нам данных.

Получить ценную информацию по этой проблеме можно, анализируя данные о тех, кто, предположительно, находится на пути к насильственному экстремизму, но сознательно уклоняется от него. В Великобритании работает программа «Предотвращение» (Prevent) – межведомственная инициатива, направленная на поддержку граждан, которые, по мнению экспертов, рискуют быть вовлеченными в насильственный экстремизм. Цель программы как инициативы раннего вмешательства – выявить наиболее уязвимых, входящих в группу риска, а также определить, «можно ли считать индивидуальный пакет поддержки необходимым и достаточным условием устранения факторов уязвимости»{225}. С 2018 по 2019 год программой были охвачены почти 6000 человек. Этим гражданам в дальнейшем в рамках раннего вмешательства была предоставлена помощь в области образования и здравоохранения, поддержки семей и т. д. Однако стоит отметить, что почти 90 % охваченных программой были мужчинами, причем большинство не старше 20 лет. Схожая тенденция наблюдалась среди кандидатов на участие в программу независимо от их идеологических предпочтений (в том числе среди приверженцев таких опасных идеологических течений, как исламизм, правый экстремизм и так называемая смешанная, меняющаяся или неясная идеология){226}. Дела некоторых потенциальных участников программы подлежали дальнейшему рассмотрению, были классифицированы как «пограничные случаи». Для таких участников проводилась оптимизация конкретного вмешательства, направленного на устранение факторов уязвимости, предположительно связанных с риском вовлечения в насильственный экстремизм. К указанным факторам относятся воздействие определенной среды (включая интернет), группы, сообщения или влиятельной фигуры. Фигурантами большинства дел, требующих вмешательства, тоже были мужчины. Конечно, сказать наверняка, сколько человек, включенных в программу, стали бы террористами, если бы не инициатива раннего вмешательства, невозможно. Но, рассматривая подобные случаи, мы получаем дополнительную информацию для сравнения и продолжаем двигаться по пути изучения проблемы терроризма. С учетом всего вышеизложенного давайте попытаемся найти ответ на вопрос «Почему?». Что движет террористами?

Глава 3

Мотивация террористов

Ничто в жизни не дает такого ощущения свободы, как борьба за дело, которое важнее тебя самого.

Джон Маккейн{227}

В августе 2019 года Патрик Крузиус опубликовал на имиджборде 8chan следующее сообщение.

Я в целом поддерживаю стрелка из Крайстчерча и его манифест. Этот теракт – ответ на латиноамериканское вторжение в Техас. Они первые начали – не я. А я просто защищаю свою страну от культурного и этнического замещения, вызванного этим вторжением. Некоторые решат, что мое заявление отдает лицемерием – ведь наши европейские предки почти полностью уничтожили коренные народы Америки и их культуру, – но это только подтверждает мою правоту. Аборигены не восприняли вторжение европейцев всерьез, и теперь их история и культура – лишь бледная тень того, что было раньше. Совершить теракт меня побудили вовсе не личные мотивы.

После этого Крузиус убил 23 человека в супермаркете Walmart в Эль-Пасо, штат Техас. Зачем он это сделал? Существует ли простой ответ, который всех удовлетворит? И удастся ли найти не только простой, но и правильный ответ? Не нужно читать манифест до конца, чтобы понять, что именно убийца считает самым важным для себя (или, по крайней мере, пытается убедить нас, что именно это для него важнее всего). Он объявляет себя союзником Брентона Тарранта, убийцы из Крайстчерча, называет конкретного врага и предъявляет претензии к латиноамериканцам. Крузиус признаёт, что совершил убийство, и в то же время подчеркивает, что винить его за это нельзя, – он берет на себя ответственность за теракт, не чувствуя себя виноватым в содеянном. Он называет свои действия необходимой обороной и подчеркивает, что их следовало совершить как можно скорее. Он убежден: если ничего не предпринимать, страну ждет катастрофа. С его точки зрения, у него достаточно причин, чтобы совершить то, что он сделал. Но посмотрим на его поступок с нашей точки зрения. Можно ли свести его мотивацию к желанию решить одну конкретную проблему? Есть ли у его преступления главная или определяющая причина? Опять же, не читая его манифест полностью, можно ли сказать, что все дело только в расизме и ни в чем другом? Скорее всего, нет – расистских взглядов придерживаются многие, но лишь единицы совершают массовые убийства. Складывается впечатление, что Крузиус находится под влиянием идеологии, которая представляет собой своего рода форму самозащиты от агрессора, а сам он (как ему кажется) действует в интересах оскорбленной общественности. Сложившуюся ситуацию, к которой он старается привлечь внимание сограждан, можно охарактеризовать его же термином «вторжение», и это вторжение, по его мнению, уже началось. И все же возникает вопрос: о чем свидетельствует ссылка на Тарранта как на пример для подражания? О том, что главный мотив преступления Крузиуса – идеологический, или о том, что Крузиус пытался удовлетворить личные амбиции и хотел, чтобы все знали, что на него оказал влияние новозеландский убийца? Кстати, эти версии не следует считать взаимоисключающими. Мотивация сегодняшних террористов обычно представляет собой совокупность многоуровневых, переплетающихся и противоречивых мотивов, которые так же трудно отделить друг от друга, как и осмыслить теракт{228}. Сегодняшние террористы в большинстве своем не слишком разборчивы с точки зрения идеологии: они нащупывают и подхватывают любые идеи, находя их повсюду, – лишь бы эти идеи отражали их личные обиды и претензии. Мы часто поспешно навешиваем ярлыки на террористов и их действия, но это говорит скорее о нашей потребности в когнитивной закрытости, чем проясняет мотивацию убийцы. Наконец, как и многие другие террористы, Крузиус чувствует, что обязан как-то оправдать свои действия. Зачем совершать теракт? Чтобы напугать латиноамериканское сообщество? Чтобы вдохновить других на подобные преступления? Чтобы люди тебя наконец услышали? Что побудило Крузиуса написать манифест, в точности неизвестно, но все три предположения могут оказаться верными.

Интерпретация мотивов

В докладе объемом 116 страниц, посвященном деятельности американских джихадистов в Сирии и Ираке, специалисты, работающие в рамках Программы по борьбе с экстремизмом Университета Джорджа Вашингтона, посвятили мотивам террористов чуть меньше одной страницы{229}. Будем справедливы к педантичным исследователям и отметим, что сегодня мы знаем гораздо больше о том, что не объясняет мотивацию террористов, чем о том, что ее объясняет. Люди вовлекаются в террористическую деятельность по многим причинам, и дело не в том, что мы не знаем, каковы эти причины, а в том, что нам трудно понять, почему и в каком случае некоторые из этих причин перевешивают все прочие соображения. Вот еще одна проблема: хотя многие живут в условиях, которые, как принято считать, могут подтолкнуть человека к террористической деятельности, совершенно непонятно, почему на путь терроризма вступают лишь единицы. Чем эти последние отличаются от большинства? Понятно, что от других людей их отличает именно участие в террористической деятельности. Но почему их так мало? В предисловии 2008 года к книге «Снежный барс» (The Snow Leopard), впервые изданной в 1978 году и представляющей собой мемуары путешественника, писатель Пико Айер размышляет о том, почему некоторые добровольно оставляют свой дом и семью, чтобы отправиться на поиски приключений в Гималаях.

Путешественник становится заложником потребностей экспедиции, требования группы он ставит выше собственных, и поэтому ему приходится отсутствовать дольше, чем предполагалось. ‹…› Большинство путешественников можно обвинить в своего рода вероломстве – они покидают свои дома, близких и повседневную жизнь, чтобы отправиться в долгое и опасное путешествие, и почти все они ‹…› предпочитают не упоминать в своих записях не столь героический, приземленный компромисс. Нам нравится представлять себя героями-завоевателями или волками-одиночками, бросающими вызов враждебному миру, и мы стараемся использовать любые доступные нам литературные приемы, чтобы не допустить в свои путевые записки тех, кто ждет нас дома, и не сказать правду о всем известном непростом компромиссе{230}.

Сравнение альпинистов с иностранными боевиками-террористами кому-то может показаться банальным, но в обоих случаях имеет место проблема интерпретации мотивов. Айер, в свою очередь, заключает, что любой вдумчивый анализ может выставить героя-завоевателя «в крайне неприглядном свете»{231}.

Теперь, когда мы имеем представление о том, кто становится террористом, попытаемся выяснить, почему террористы делают то, что они делают. Итак, с чего начнем? Возможно, для начала имеет смысл проанализировать то, что сами террористы говорят о себе и других. Можно начать со знакомства с их аккаунтами в соцсетях, заявлениями и манифестами. Можно также, в отдельных случаях, напрямую спросить у террористов, почему они совершают теракты. Можно сделать и то и другое, если позволяют обстоятельства. Ответ на эти вопросы будет зависеть от нескольких факторов: выражает ли террорист свою личную точку зрения или говорит от имени группы; состоит ли он в группировке или покинул ее; раскаивается ли он в содеянном или сохраняет свои убеждения даже после того, как порвал с терроризмом. Если бывший террорист открыт для общения и готов ответить на все наши вопросы, как узнать, говорит ли он правду о том, что сделал и почему? Даже если он говорит правду или искренне верит в это, могут ли его слова считаться достоверным источником информации о причине, побудившей его совершить теракт? Как узнать, была ли эта причина истинной? А главное, как двигаться вперед, не задыхаясь под очередной лавиной вопросов?

Думаю, в этом нам поможет разграничение отдельных этапов пути террориста. В 2005 году я предложил новый подход к изучению процесса вовлечения в терроризм. В его основе лежит следующая идея: первоначальное приобщение к террористической деятельности и процесс подготовки и совершения терактов – это два отдельных этапа. Это утверждение базируется на концептуальном разграничении, впервые проведенном психологом и экспертом по терроризму Максом Тейлором в 1980-х годах{232}. В 2014 году я развил его идею и предложил модель поведения террористов, которую назвал IED (от англ. involvement, engagement, disengagement – «вовлечение, задействование и дистанцирование»){233}. Чтобы прояснить эти понятия, определим, что именно рассматривается на соответствующих этапах.

● На этапе вовлечения рассматривается механизм формирования вовлеченности в террористическую деятельность, то есть мотивация для участия в этой деятельности и совершения конкретных действий.

● На этапе задействования рассматриваются причины, по которым теракт становится возможным.

● На этапе дистанцирования рассматриваются мотивы, заставляющие человека вовремя остановиться.

Понять, каким образом происходит вовлечение человека в террористическую деятельность, – это и значит разгадать его мотивацию. На стадии задействования следует анализировать менталитет террориста, его образ мыслей. Этим мы займемся в следующей главе, а пока ограничимся кратким пояснением. Менталитетом воинствующих экстремистов психолог Жерар Сосье и его коллеги называют модель мышления, формирующую поведение этих воинствующих экстремистов{234}. Я буду использовать это понятие в основном в таком же значении, но с некоторыми оговорками. Я покажу, что террористическое мышление может быть как эмерджентным свойством[16] вовлеченности в терроризм, так и предвестником этой вовлеченности или, как считает Сосье, «диспозиционным компонентом»[17]; кроме того, по моему мнению, террористическое мышление с таким же успехом можно считать результатом приверженности определенным моделям поведения (совершению действий), укрепляющим приверженность определенным взглядам, – в отличие от радикализации как таковой (то есть размышления о действиях).

Но вернемся к вопросу о мотивации. По мере нашего продвижения вперед различия между вовлечением, задействованием и дистанцированием будут становиться все более четкими и детализированными, а сейчас важно понять, что с точки зрения теории эти этапы следует рассматривать как разные. Знание мотивов, побуждающих индивида к участию в террористической деятельности, не всегда помогает понять, почему происходит конкретный теракт, как террорист учится убивать или почему он совершает насильственные действия. Аналогично вряд ли знания о рассматриваемых этапах помогут понять, что именно заставляет террориста покончить с террористической деятельностью, то есть перейти к третьему этапу – дистанцированию. Теоретически это возможно, но в этом случае мы должны рассматривать их как отдельные этапы вовлечения в терроризм. В свое время, предлагая эту исходную структуру, я отмечал, что этапов по меньшей мере три. В модель можно было бы добавить этап дерадикализации, ведь если можно проникнуться радикальными убеждениями, то можно и изменить модель мышления и отказаться от экстремистских взглядов. Но стоит заметить: хотя каждый конкретный террорист в какой-то период проходит этап дистанцирования от террористической деятельности (для некоторых он совпадает с физической смертью), далеко не все террористы в обязательном порядке дерадикализируются. Иными словами, если человек перестает выполнять какие-либо действия, это вовсе не означает, что он изменил мнение о том, что делал ранее. Многие порывают с терроризмом, сохраняя глубокую приверженность радикальным взглядам и идеалам, подтолкнувшим их к террористической деятельности (или которые они начали разделять, когда вступили на путь терроризма). Важность этих различий была признана также психологом и известным экспертом по терроризму Рэнди Борумом в обзоре научной литературы в 2011 году – притом что мы с ним используем разную терминологию. Борум писал, что «важно уметь различать идеологическую радикализацию и вовлеченность в террористическую деятельность»{235}. Он подчеркивал, что необходимо изучить варианты действий (он также называл их сценариями), позволяющие проявиться террористическому поведению{236}. Как мы видим, и в этом случае необходимо отличать вовлечение от задействования, или радикализацию от действий.

Радикализация

Причины, побуждающие к насильственному экстремизму, на первый взгляд кажутся весьма разнообразными. Рассматривая когорту американских боевиков «Исламского государства», исследователь Александр Мелеагроу-Хитченс и его коллеги отмечают: «Было бы ошибкой предполагать, что все эти „туристы“ отправились в Сирию по одним и тем же причинам»{237}. Авторы исследования обнаружили лишь слабую корреляцию (или не обнаружили ее вовсе) между «командировками» джихадистов и такими факторами, как экономические условия, разобщенность или кажущаяся «маргинализация»{238}. Такое разнообразие мотивов может отражать разнообразие участников – «Исламское государство» привлекало и тех, кого писатель и журналист Грэм Вуд называл «психопатами и искателями приключений», и «горячих приверженцев ислама»{239}. Как предполагают исследователи Гэвин Бейли и Фил Эдвардс, причина кроется (по крайней мере, теоретически) в «потенциально бесконечном диапазоне мотивов, включающем все политические взгляды и относящемся к индивидам, группам, сообществам и государствам»{240}.

Один из важнейших вариантов интерпретации мотивации таков: террориста может побуждать к действию сочетание социальных и личных причин. Социальные причины, как правило, отражают ситуацию в целом, и их легко обнаружить в заявлениях террористов, когда они рассказывают о своих обидах, целях и идеологических предпочтениях. Из этих манифестов мы можем узнать, почему они пытаются объяснить и оправдать свои действия перед самими собой и перед нами. Патрик Крузиус в своем сообщении хочет выразить недовольство и сделать так, чтобы все узнали, что он берет пример с Брентона Тарранта и вдохновляется его идеями; оба экстремиста стараются вписать свои действия в более широкий идеологический контекст и, опять же, хотят, чтобы мы поверили, будто они защищают образ жизни, который неминуемо будет разрушен, если немедленно не принять меры. Как уже отмечалось в главе 1, идеология – это, по сути, организованная система убеждений, нацеленных на управление поведением. Они помогают человеку придавать смысл своим действиям и оправдывать их перед собой и окружающими. Рассказы террористов об их деятельности почти всегда дышат праведным гневом, который и побуждает борцов за «правое дело» к насильственным действиям. Коллин Лароуз – американка, известная также под именем Джихад Джейн, рассказывала об этом так:

Я смотрела видео на YouTube. ‹…› Меня поразила жестокость по отношению к мусульманам. Я пришла в ужас. Кровь, трупы, страдающие дети! В тот день я смотрела, как сионисты бомбят палестинцев, и слышала крики и плач детей, женщин и братьев по вере. А в это же время у меня за окном было слышно, как на улице дети играют и смеются. И я подумала: «Никто не знает, что происходит»{241}.

Отголоски этой темы встречаются в признаниях террористов по всему миру. Профессор социальной психологии Маурисио Флорес-Моррис брал интервью у многих бывших воинствующих экстремистов в Колумбии{242}. На вопрос «Что побудило вас присоединиться к партизанскому движению?» один из его собеседников ответил: «Я всегда принимал близко к сердцу социальные вопросы. Мне было жалко беспризорников, нищих и попрошаек. Я спрашивал себя – почему так получилось? Почему все эти люди оказались в такой ситуации? И когда я узнал, что могу что-то сделать для них, я это сделал»{243}. В Италии писательница Элисон Джеймисон несколько лет изучала деятельность крайне левой террористической группировки «Красные бригады»{244}. Типичного представителя «Бригад» она описывает так: «Его тщательно проработанные идеи – результат серьезного анализа и размышлений, он на все смотрит с точки зрения политики и, самое главное, „готов на все“».

Подобные откровения невольно наводят на мысль, что выбор в пользу терроризма изначально тщательно продуман и спланирован. Борьба с несправедливостью и стремление улучшить жизнь обездоленных – извечные цели всех революций{245}. Те же самые темы всплывают и в рассказах террористов: они видят, что мир несправедлив, испытывают гнев и хотят что-то сделать, чтобы изменить окружающую действительность. Именно «сделать», а не просто поговорить о том, что надо что-то сделать, – это ключевой момент. Молодой финский парень, принявший ислам и ставший пропагандистом «Исламского государства», объяснял свой поступок так: «Я реально что-то делал, вел разъяснительную работу, и это привлекло меня в их ряды. Распространяя пропаганду, я чувствую, что выполняю важную миссию»{246}.

Столкновение с несправедливостью происходит по-разному. Режиссер Киаран Кэссиди, снявший документальный фильм «Эхо-камера: история Джихад Джейн» (The Echo Chamber: The Story of Jihad Jane), изучил историю печально известной новообращенной мусульманки и пришел к выводу, что роль религии в становлении будущих террористов сильно преувеличена, – по крайней мере, это можно сказать о героине его фильма. По мнению Кэссиди, главная причина ее вступления в ряды экстремистов кроется в том, что «люди ‹…› стали проводить за компьютером по восемь-девять часов в день»{247}. Сегодня растущая роль интернета в распространении радикальных идей признана повсеместно. В ходе исследования преступлений, совершенных экстремистами в Великобритании с 2005 по 2017 год, отмечалось усилившееся за это время влияние интернета на процесс радикализации. Как и следовало ожидать, это было следствием более активного использования интернета в целом{248}. Справедливости ради стоит заметить, что исследователи терроризма почти никогда не говорят об интернете как таковом. Гораздо чаще они обсуждают, почему определенные интернет-платформы привлекают экстремистов всех мастей и как террористы потом используют эти ресурсы. В конце 2021 года Киаран О'Коннор из британского Института стратегического диалога[18] опубликовал работу, в которой, в частности, отмечал, что социальная сеть TikTok широко использовалась для «продвижения теорий заговора сторонников превосходства белой расы, распространения инструкций по производству оружия, восхваления экстремистов, террористов, фашистов и диктаторов, целенаправленной травли различных меньшинств, а также производства контента, отрицающего, что такие преступления, как геноцид, когда-либо имели место»{249}. Начиная с 2014 года «Исламское государство» сняло на видео целый ряд жестоких показательных казней своих пленников. Боевики перед камерой обезглавливали заключенных поодиночке и по несколько человек одновременно; сбрасывали с крыш зданий гомосексуалистов и снимали, как те разбиваются насмерть; фиксировали на видео, как дети убивают пленных. В январе 2015 года над территорией, контролируемой «Исламским государством», был сбит иорданский истребитель, и летчик попал в плен. Вскоре после этого боевики устроили опрос среди своих интернет-сторонников и предложили им придумать, как казнить пленного. Идея отдать на краудсорсинг выбор способа казни привела к тому, что летчик был сожжен заживо.

Нередко будущие экстремисты вступают на путь терроризма под воздействием террористической пропаганды. Австралийский ученый Роджер Шанахан обнаружил, что 179 австралийских джихадистов из его выборки «были зарегистрированы в огромном количестве социальных сетей, посвященных австралийским и иностранным проповедникам, исламу и джихадистской пропаганде, распространяемой "Исламским государством" и другими джихадистскими группировками»{250}. Важно понять, что конкретно ищут и потребляют во Всемирной паутине будущие террористы. Эксперт по терроризму Дональд Холбрук изучил материалы, обнаруженные в ходе полицейских расследований деятельности исламистских террористов, чтобы убедить своих коллег переключить внимание на то, чего хотят потенциальные новобранцы, и перестать полагаться на информацию, полученную от третьих лиц в процессе расшифровки мотивации террористов. Выборка Холбрука была примечательна еще и тем, что включала террористов, которые, как считалось, находились на финальной стадии подготовки теракта или уже совершили насильственные действия. Он обнаружил, что в качестве источников информации эти террористы использовали широкий спектр идеологических материалов, при этом ни одна группировка или организация не доминировала в соответствующем контенте. В частности, Холбруку удалось установить, что пропагандистские материалы носили скорее эмоциональный, чем стратегический характер{251}. Стратегические посылы, которые, как считалось ранее, сильнее воздействуют на новобранцев, в представленных материалах полностью отсутствовали. Холбрук отмечает, что отсутствие стратегических материалов вовсе не означает, что они не играют серьезной роли. Оно говорит только о том, что предпочтения потенциальных новобранцев отличаются от предпочтений лидеров группировок, уделяющих основное внимание именно разработке стратегии{252}.

Специалисты, изучающие работы, посвященные джихаду, могут бесконечно спорить о едва заметных идеологических разногласиях между исламскими теоретиками. Возможно, теологические дискуссии и полезны, но подобные исследования почти ничего не говорят о влиянии материалов такого рода на потенциальных кандидатов в боевики или новобранцев. Чтобы понять мотивацию последних, необходимо выяснить, каковы их предпочтения и в чем состоит уникальная привлекательность для них определенных идеологов или исторических личностей. Норвежский эксперт Томас Хегхаммер в своей работе размышляет о том, как и почему идеологу джихада (и духовному наставнику Усамы бен Ладена) Абдалле Аззаму (чье влияние на террористов из выборки Дональда Холбрука очевидно) удалось завоевать такую широкую популярность у джихадистов всего мира. Хегхаммер утверждает, что «послание [Аззама] содержало идеи, которые стали своего рода общим знаменателем для группировок, преследующих разные цели. В своих обращениях Аззам говорит о вещах, имеющих серьезное значение для многих воинствующих группировок. Ценности, о которых он рассуждает, включают и борьбу за правое дело, и мученичество во имя высокой цели. При этом проповедник весьма туманно высказывается о переводе своих лозунгов в практическую плоскость»{253}. Упоминая о непреходящем влиянии наследия Аззама, Хегхаммер делает вывод: «Именно сочетание актуальности и неопределенности в лозунгах Аззама и делает их такими привлекательными для многих и при этом почти никого не оскорбляет»{254}.

Брентон Таррант совершил массовые убийства в мечетях Крайстчерча под влиянием «теории великого замещения», призывающей своих сторонников уверовать в то, что белое население находится на грани вымирания. Как отмечают британские исследователи Джейкоб Дэйви и Джулия Эбнер, подобные взгляды не отличаются новизной, но в последнее время стали намного более популярными, в результате чего маргинальная теория проникла в массовое сознание. По мнению исследователей, теория стала «идеологическим клеем, связывающим ультраправых по всему миру, – они становятся все более сплоченными и объединяются в единую транснациональную сеть»{255}. Идеологии разрабатываются и совершенствуются, чтобы завоевывать популярность среди широких слоев населения. И все же нам гораздо больше известно об идеологических лозунгах, чем о том, как именно они влияют на умы. Впрочем, несмотря на популярность теорий заговора, восприимчивость к ним у всех разная. И дело не столько в том, кто из нас подвержен влиянию теорий заговора или идеологий. Главный вопрос таков: когда мы с наибольшей вероятностью попадем в их сети? Связь между личностными факторами и восприимчивостью к теориям заговора пока еще не изучена досконально, но последние научные труды в этой области свидетельствуют о том, что главным фактором риска, под воздействием которого мы делаемся более открытыми для восприятия подобных взглядов, может стать психологический стресс{256}. Восприимчивость повышается, если человек испытывает тревогу, чувствует себя для всех чужим и становится пассивным и нелюбопытным – все это может привести к тому, что он примет «ложные, но убедительные по форме причинно-следственные нарративы, объясняющие, почему он так страдает и в чем корень всех его бед и обид»{257}.

Но восприимчивость к идеологиям, идеям и мнениям все-таки не объясняет, почему люди совершают насильственные действия. Если бы причины, которые террористы указывают в качестве мотивирующих факторов, существовали в реальности, то количество людей, участвующих в насильственных экстремистских действиях, росло бы в геометрической прогрессии. Психологи Кларк Макколи и София Москаленко иллюстрируют это на следующем примере. Согласно опросам, около 5 % мусульман в Соединенных Штатах и Великобритании оправдывают практику терактов против мирных граждан, совершенных террористами-смертниками «в защиту ислама», но, по мнению исследователей, «обвинения в запланированных преступлениях или попытках насильственных действий в обеих странах были предъявлены всего нескольким сотням мусульман»{258}. Следовательно, заключают ученые, большинство мусульман с радикальными взглядами никогда не совершат насильственных действий.

Вот и все, что касается попытки найти ясные и убедительные ответы на основе анализа социальных причин. Нарисовать более полную картину поможет выявление причин личных. Выяснить последние по определению несколько сложнее, в том числе потому, что террористы редко откровенничают на эту тему. Конечно, каждый мечтает о том, чтобы при оценке его действий использовались возвышенные фразы – праведный гнев, возмущение несправедливостью, борьба за идеалы. Так террорист чувствует себя более значительной фигурой, а его борьба в его глазах выглядит благородно – ведь ради высокой цели можно пожертвовать и чужими жизнями. Личные причины, как правило, включают в себя желание признания или славы, стремление стать частью чего-то важного, порвать с прошлым, возвыситься в собственных глазах, найти цель жизни и новых товарищей, почувствовать азарт и получить определенный статус, связанный с новообретенным ощущением собственной избранности. Все эти понятия редко всплывают в признаниях террористов. Может быть, потому, что приятные ощущения от террористической деятельности отчасти умаляют ее мнимое благородство? Восхищался ли Патрик Крузиус Брентоном Таррантом? Хотел ли Крузиус, чтобы Таррант узнал о своем влиянии на него? Правда ли, что Крузиус вдохновился кровавой бойней, которую устроил Таррант, или действия Тарранта просто ускорили осуществление планов самого Крузиуса? Крузиус хочет, чтобы мы признали, что в основе его мотивации – глобальные «политические и экономические причины», а «вовсе не личные мотивы». Он пытается представить свои действия так, будто для него это тяжелое бремя, долг перед обществом, который нужно исполнить, несмотря ни на что. Похожие объяснения мы находим в размышлениях журналиста Грэма Вуда о тех, кто присоединился к «Исламскому государству»: «Они убеждены, что участвуют в борьбе, которая гораздо важнее их собственной жизни, и что сражаться за справедливость – это привилегия и радость, особенно если это еще и тяжелое бремя»{259}.

От радикального мышления к насильственным действиям

Как мысль о совершении насилия превращается в насильственные действия? Неизвестно. Намного легче составить длинный список факторов на основе чьей-то биографии, чем выяснить, как некоторые из этих факторов или все они вместе взятые влияют на человека каждую секунду, пока он движется по лабиринту собственных мыслей к насильственному экстремизму. По мнению Рэнди Борума, когда мы пытаемся понять, почему люди становятся террористами, приходится признать, что «разные пути и механизмы по-разному действуют на разных людей в разное время и, возможно, в разных условиях»{260}. Иначе говоря, все это очень сложно. Конечно, если выделить какой-то один фактор (например, идеологию, религию, личную обиду или праведный гнев), может создаться впечатление, что прочие факторы не имеют большого значения или вообще неважны. По поводу того, как следует рассматривать эту проблему, существуют серьезные разногласия, и, соответственно, каждые несколько лет звучат призывы к «переосмыслению» понятия радикализации. При этом ученые даже не успевают проверить, есть ли реальные перспективы у предыдущей старой модели или теории{261}. Даже самые точные и хорошо подобранные слова имеют несколько значений, из-за чего могут восприниматься неправильно. Читая о том, как люди вступают на путь терроризма, мы часто встречаем понятие «уязвимость», что в данном контексте означает восприимчивость или склонность к радикализации. Но криминологи Ноэми Бухана и Пер-Улоф Викстрём предлагают два разных подхода к осмыслению этого термина – восприимчивость с точки зрения «моральной и когнитивной уязвимости» и подверженность влиянию «радикализирующих условий»{262}. Иными словами, речь не только о том, к чему вы можете быть восприимчивы (и почему), но и о том, когда и где можете подвергнуться риску оказаться вовлеченным в террористическую деятельность.

Для тех, кого всерьез заинтересовала эта проблема, замечу, что у исследователей нет недостатка в интересных, на первый взгляд привлекательных теориях, которые могли бы все это прояснить. Останавливаться на каждой из них подробно было бы нецелесообразно – в итоге получилась бы совсем другая книга. А выделить только одну было бы несправедливо. Все они, в большей или меньшей степени, полезны. Я всегда говорю студентам, что даже «не очень хорошие» теории имеют значение для науки, если они заставляют задавать правильные вопросы. Некоторые теории очень тщательно выстроены и, как следствие, несколько запутанны. Они настолько подробно описывают сложность феномена терроризма, что отпугивают читателей. Есть и более компактные теории, но они, возможно, слишком упрощают описание процесса, механизмы и особенности которого мы, признаться, понимаем не до конца. Одни теории похожи скорее на модели или общие описания, в то время как другие строятся на аналогиях и метафорах. Фатали Мохаддам из Джорджтаунского университета сравнил радикализацию с подъемом по лестнице, где каждый шаг приближает человека к принятию и поддержке терактов{263}. Макколи и Москаленко разработали аналогичную модель, используя в качестве пояснительной схемы не лестницу, а пирамиду{264}. Они описали несколько важнейших понятий, необходимых для понимания процесса радикализации. В последующих работах исследователи ввели понятия радикализации действий и радикализации взглядов и предложили новую модель – уже с двумя пирамидами{265}. Так всегда бывает при попытке объяснить поведение человека – теории либо проливают свет на предмет, либо скорее запутывают читателя, чем проясняют проблему. Главный вывод из всего вышесказанного таков: как считает Борум, необходимо иметь в виду, что, «опираясь на теории, относящиеся к области гуманитарных наук, исследователи смогут задавать более точные и целенаправленные вопросы»{266}. Будем же помнить об этом, размышляя о различных моделях радикализации.

Итальянский писатель и исследователь терроризма Алессандро Орсини в своем подробном обзоре литературы рекомендовал рассматривать радикализацию как своего рода ресоциализацию{267}. Его идея заключается в следующем: некоторые люди при определенных условиях стремятся найти социальную группу конкретного типа. Почему так происходит? Социальный психолог Майкл Хогг дает ответ на этот вопрос{268}. Он считает, что неуверенность в себе побуждает нас искать группы, в которых мы становимся более решительными, – это, к примеру, группы с ярко выраженной идентичностью и дающие четкие указания о том, что и когда делать. Неуверенность в себе – некомфортное ощущение, и мы готовы сделать все возможное, чтобы от него избавиться. Важно отметить, добавляет Хогг, что не все группы одинаково хорошо умеют излечивать своих последователей от неуверенности в себе и нерешительности{269}. Группы, которые в этом преуспели, «ассоциируются с характерными, однозначными, четко определенными и тесно связанными прототипами»{270}. Именно поэтому, утверждает Хогг, если мы испытываем неуверенность в себе, то стремимся к тому, что придает нам, напротив, уверенность{271}. Теорию Хогга подтверждают многочисленные исследования. Принцип, на котором строится его теория, находит убедительное подтверждение в строго контролируемых экспериментальных условиях{272}, а также в крупномасштабных исследованиях{273}. Конечно, желание побороть неуверенность в себе не обязательно приведет к совершению терактов, но оно, безусловно, поможет понять, почему некоторые попадают под влияние насильственных экстремистских идеологий и соответствующих группировок.

Наиболее полные обзоры работ по радикализации были подготовлены неврологом Джеффом Виктороффом и Рэнди Борумом, которые много лет изучали поведение террористов{274}. Викторофф, однако, признает, что надежные психологические данные, как правило, раздобыть гораздо труднее, чем социально-экономические, которые собрать (и проверить) значительно легче{275}. В результате, по его мнению, у нас складывается весьма смутное представление о том, кто такие террористы и что ими движет. Как ни странно, считает Викторофф, это отчасти объясняется тем, что лучшие современные психологические исследования на эту тему «бросают серьезный вызов некоторым психологическим теориям терроризма, допуская существование среди экстремистов представителей гетерогенных психологических категорий»{276}. Иными словами, у нас нет четкого представления о жизни террористов, поскольку большинство теорий, объясняющих поведение террористов, не учитывает всю сложность реальности, или, иначе говоря, реальное положение дел в повседневной жизни экстремистов.

Обзор Виктороффа обязателен к прочтению для всех исследователей терроризма. Викторофф систематически анализировал широкий спектр психологических и социологических теорий как на индивидуальном, так и на групповом уровне, попутно выясняя, насколько они применимы к исследованию проблемы терроризма. Все эти теории, утверждал Викторофф, интуитивно понятны и обоснованны. Они побуждают обращать более пристальное внимание на отдельные аспекты террористического поведения. Тем не менее, как ни парадоксально, любую теорию нетрудно оспорить, указав на другие аспекты поведения или характерные черты жизни террористов. К примеру, теории, рассматривающие террористов как психопатов, на первый взгляд имеют смысл – в конце концов, террористы часто совершают жестокое физическое насилие, не страдая при этом угрызениями совести. В 2015 году в парижском супермаркете французский джихадист Амеди Кулибали убил четырех заложников-евреев. Ранее он подвергался обследованию у психолога, который охарактеризовал его как «незрелую личность с психопатическими чертами»{277}. Подобное впечатление нередко складывается при изучении некоторых судебных дел, и наши выводы интуитивно понятны, но при этом мы забываем об опасности, которая подстерегает ученых, выделяющих отдельные личностные черты и считающих, что последние могут быть связаны с более общей характеристикой личности. Наличие у индивида психопатических черт, на первый взгляд, вполне можно считать одной из предпосылок, необходимых для формирования будущего террориста. В то же время, чтобы быть эффективным террористом и вдохновлять своим примером других, нужно жертвовать собой во имя высокой цели или ради своих товарищей, а это нехарактерно для психопатического поведения.

Существует множество проблем, связанных с вдумчивым изучением процесса радикализации, но, пожалуй, лучше всего их можно описать с помощью двух технических концепций – эквифинальности и мультифинальности. Эти идеи в 1987 году сформулировали исследователи детского развития Кэндис Фейринг и Майкл Льюис{278}. Эквифинальность означает, что к конкретному результату или выводу можно прийти, выбирая различные возможные пути, а мультифинальность – что «схожие начальные условия» могут привести к разным результатам или выводам{279}. Рэнди Борум, а также Эмили Корнер вместе с коллегами использовали эти идеи при изучении терроризма{280}. Проиллюстрируем это на следующем примере. К терроризму ведет множество разных путей (эквифинальность), но в то же время одни и те же условия, которые, как нам кажется, повышают вероятность вовлечения в террористическую деятельность, в действительности приводят к очень разным результатам (мультифинальность). Иными словами, лишь очень немногие участвуют в терактах.

Вопросы методологии

В этих сложных вопросах легко увязнуть и упустить из виду главное: как прийти к конкретному результату. Итак, давайте ненадолго вернемся к обсуждению некоторых ключевых моментов. При изучении мотивации террористов необходимо для начала определить, что у всех экстремистов общего. Следующая задача – выяснить, можно ли по этим характеристикам, общим темам или путям, приводящим к терроризму, отличить террористов от нетеррористов. По мнению большинства ученых, террористов от нетеррористов мало что отличает. Но это, строго говоря, только гипотеза. Чтобы доказать обратное и выйти за рамки субъективных выводов, надо исследовать эти вопросы на больших выборках, используя контрольные группы. Задача выполнимая, но для ее решения нужно беседовать с людьми и иметь доступ к документам (все это мы более подробно рассмотрим далее). До сих пор почти никому из исследователей это не удавалось.

Исследуя терроризм в Северной Ирландии, психиатры Х. А. Лайонс и Хелен Харбинсон изучили дела 106 человек, обвиненных в убийстве в период между 1974 и 1984 годами{281}. Из них 47 человек убивали своих жертв от имени террористической группировки, а 59 человек – по причинам, не связанным с идеологией{282}. Главное различие между двумя выборками заключалось в психологической устойчивости. Исследователи обнаружили, что среднестатистический террорист не только более хладнокровен, но и гораздо реже, чем обычные убийцы, находится под воздействием алкоголя или наркотиков. Кроме того, у него отсутствуют признаки психических или психологических расстройств. У обычных убийц все было наоборот. В большинстве случаев убийцы-террористы не знали своих жертв лично, а вот нетеррористы знали тех, кого убивали. Были и другие различия. В группе исполнителей политических убийств исследователи выделили особую подгруппу. Они отметили, что эти люди не были постоянными участниками деятельности террористической группировки, а «действовали на периферии ‹…› [и] не отличались дисциплинированностью. Они совершали зверские убийства, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения. Эта небольшая подгруппа была не похожа на основную группу»{283}. Трое террористов, также входившие в эту подгруппу, в качестве орудия убийства использовали ножи, что совсем не характерно для совершающих политические теракты{284}. Расстрелы и взрывы в случае политических убийств применяются Временной ИРА гораздо чаще.

Как и во всех исследовательских выборках, в данной выборке имели место и систематические критерии отбора. Входящие в нее убийцы были уже арестованы, и поэтому, строго говоря, данные этих террористов и нетеррористов не могли считаться репрезентативными. Но исследователи также отмечают, что эти субъекты привлекли их внимание только потому, что их направили к ним на психиатрическую экспертизу; те, кого не направили на освидетельствование, вероятно, были более психологически устойчивыми. В исследовании Лайонса и Харбинсон особенно ценно то, что в него включены только те преступники, которые открыто участвовали в насильственных действиях, и не рассматриваются те, кто был признан виновным, например, в вождении автомобиля, который использовался для бегства с места преступления{285}.

Использование корректной группы сравнения – очень важный момент. При правильном подходе исследователям, возможно, удастся выявить ключевые отличительные черты преступников-террористов. Такие черты, если они и в самом деле существуют, помогут провести границу между преступниками-террористами и прочими правонарушителями. Возможно, ученые смогут также установить, существует ли связь между определенным типом личности и конкретным видом террористической деятельности и играют ли в этих процессах заметную (или какую-нибудь) роль психологические расстройства. Криминолог и исследователь терроризма Джошуа Фрайлих и его коллеги изучали убийц-одиночек, действовавших от имени крайне правых группировок{286}. Они сравнили их с представителями ультраправых группировок, которые также совершали убийства. Выяснилось, что «у ультраправых террористов-одиночек гораздо чаще, чем у экстремистов, связанных с террористическими группировками, в анамнезе были психические заболевания»{287}. Это важное исследование показало, что подобные различия могут быть выявлены и подтверждены только с помощью строгих научных методов.

Эмили Корнер и ее коллеги представили систематический обзор литературы, посвященной взаимосвязи между психопатией, расстройствами личности и терроризмом, и пришли к следующему выводу: мысль о том, что психопатия вызывает склонность к террористической деятельности, находит поддержку лишь у очень немногих исследователей{288}. В другом систематическом обзоре, выполненном Полом Гиллом и его коллегами и опубликованном примерно в то же время, что и обзор Корнер, отмечается, что в исследованиях, в которых используется информация из файлов правоохранительных органов или рассматриваются другие конфиденциальные данные, обычно представлено больше доказательств диагноза психического расстройства у террористов, чем в исследованиях, основанных исключительно на информации из открытых источников{289}. Следующее высказывание, утверждают ученые, можно считать ключевым дифференцирующим фактором: обнаружить проблемы с психическим здоровьем у воинствующих экстремистов гораздо легче, когда «исследователи находятся в непосредственном контакте с испытуемыми, используют стандартные критерии и/или имеют доступ к конфиденциальным источникам информации»{290}.

Однако применение строгих научных методов всегда требует от ученых постановки правильных, продуманных вопросов. Канадский социолог Лорн Доусон предупреждает: чтобы больше узнать о связи между психическими расстройствами и склонностью к террористическим действиям, «необходимо проводить регулярные, методологически точные и активные сравнительные исследования»{291}. Шона Боуза из Университета Эмори отмечает: «Тесты для определения типа личности не очень хорошее подспорье, когда требуется объяснить то, что мы не очень хорошо понимаем»{292}. Тот же принцип просматривается во всех исследованиях, посвященных терроризму, – плохо сформулированные вопросы могут завести нас в тупик. В качестве примера приведем вопрос психиатра Марка Сейджмана: «Что заставляет человека вступить на путь политического насилия?» Эксперт по терроризму Алекс Шмид утверждает, что «с такой общей формулировкой ‹…› [этот вопрос] остается без ответа, как и вопрос „Что заставляет человека совершать преступления?“». Шмид продолжает: «Существует множество видов преступлений (например, преступления, совершенные из-за нужды, из жадности, в состоянии аффекта и т. д.), и в отношении одних видов криминологи ближе к ответу, чем в отношении других»{293}. Социолог Кэтлин Бли, проводившая опросы американских правых расистов, писала, что «в типичных интервью и анкетах информация преподносится таким образом, что причину невозможно отделить от следствия»{294}. Она приводит следующий пример: «Активные расистки нередко признаются, что их партнеры или мужья также участвуют в расистском движении, и порой складывается впечатление, что женщины в основном попадают в расистские группировки в качестве подруг или жен мужчин-активистов. Но этому есть и другое объяснение: интимные отношения между расистскими активистами – женщинами и мужчинами – формируются уже внутри расистского движения. Это означает, что женщины вступают в связь с теми мужчинами, чьи убеждения и идеи совпадают с их собственными»{295}.

Вербовщики

Как было показано в предыдущей главе, большое значение имеют роли, которые террористы играют в своей группировке. В этой главе мы рассмотрим эти роли и постараемся понять, как конкретная роль и связанные с ней ожидания могут одного новобранца мотивировать, а другого, наоборот, лишить мотивации. Роли важны еще и потому, что привлекают внимание к следующему вопросу: какую функцию играет движение или его ключевые участники – вербовщики – в переходе от этапа радикализации (то есть от взглядов, мыслей и убеждений) к этапу террористической деятельности (то есть к действию)? Недавно стало известно, что при вступлении в движение «Исламское государство» у новобранцев спрашивали, какие роли они предпочитают, по крайней мере, из трех перечисленных – боевика, террориста-смертника или боевика-смертника (в этом случае у новобранцев не было никаких надежд на возвращение живыми после задания, в отличие от случаев, когда он доставляет взрывное устройство к цели и взрывает его с безопасного расстояния){296}. Эта система опросов не гарантировала, что новобранец в обязательном порядке получит выбранную роль или сам выберет определенную роль. Бывшие боевики «Исламского государства» признаются: несмотря на то что они прямо заявляли о своих предпочтениях, все решали их руководители – именно они в итоге определяли, что будут делать боевики{297}. Но вот что важно: чтобы получить более полную картину вовлечения людей в террористическую деятельность, надо смотреть на проблему шире и изучать не только людей. Мы должны также рассматривать процессы и механизмы, создающие условия для вербовки. С одной стороны, это нужно для того, чтобы разобраться в том, как идеология формирует поведение, а с другой стороны, чтобы изучить роль тех, кто помогает новобранцам понять, к чему им готовиться. Такие исследования проливают свет на важнейшие организационные функции членов террористических группировок и участников террористических движений. Особенно это касается роли вербовщика, которую часто недооценивают. Такой подход годится и для решения нашей непосредственной задачи – он поможет выявить различия между радикализацией и мобилизацией, между вступлением в террористическую группировку и активным участием в терактах, или, как говорят специалисты Канадской службы разведки и безопасности, позволит проследить, как «болтуны» превращаются в «активных боевиков»{298}.

Нейт Розенблатт во время работы над докторской диссертацией изучал центры вербовки «Исламского государства» в Тунисе{299}. Он обнаружил, что самый короткий путь в ряды террористов лежал через сети межличностных контактов, включающих контакты с друзьями и родственниками. Такие сети привлекали и удерживали новобранцев «до тех пор, пока те не проходили идеологическую обработку»{300}. У вербовщиков была конкретная задача: они «незаметно меняли сеть контактов [новобранцев], чтобы окружить их единомышленниками из группировки, укрепляя их убеждения и ужесточая поступки до такой степени, что радикализация казалась естественной и происходила как бы сама собой»{301}. Розенблатт установил: эти манипуляции были настолько эффективными, что всего около 30 вербовщиков привлекли в ряды «Исламского государства» почти 3000 тунисских боевиков{302}. В этом смысле то, что принято считать восприимчивостью к вербовке, для некоторых означает появление в нужном месте в нужное время (с точки зрения вербовщика), поскольку речь идет о склонности к моральным изменениям (качество, выявленное криминологами Ноэми Буханой и Пер-Улофом Викстрёмом) и активизации процесса радикализации{303}.

Вербовщики, как правило, используют целенаправленные, тщательно обдуманные стратегии, которые применяют с терпением и упорством. В отчете голландской разведки за 2002 год описывается, как местные вербовщики пытались завлечь молодых людей в джихадистские группировки с помощью аналогичных локализованных стратегий, действующих по принципу «снизу вверх»: «Вербовка – длительный процесс, который начинается с установления и укрепления контакта, при этом отношения между вступившими в контакт начинают все больше и больше напоминать отношения вербовщика и новобранца»{304}. В Тунисе вербовщики «Исламского государства» использовали стратегию, снова и снова доказывающую свою эффективность. Нейт Розенблатт поясняет: «Вербовщик выбирает цель, собирает информацию о ней и вступает в контакт, когда его объект особенно уязвим. Вступив в контакт, вербовщик ведет обработку таким образом, чтобы его доводы идеально соответствовали интересам объекта вербовки, и делает все, чтобы перед его призывами было невозможно устоять»{305}. В Тунисе, как и в Нидерландах, вербовщики нередко применяли настолько банальные уловки и приемы, что те могли подействовать только на молодых скучающих бездельников: «Им некуда было идти и нечего делать, кроме как слушать вербовщиков. В будние дни местные кафе были заполнены молодыми людьми, у которых почти нет шансов найти работу»{306}.

Собеседники Маурисио Флорес-Морриса считают, что в Колумбии дела обстоят точно так же. Один из новобранцев признается: «Я понятия не имел, что меня вербуют в М-19[19], но чувствовал, что рядом со мной люди, которые горят желанием что-то сделать»{307}. Исследование Бли иллюстрирует, как изучение вербовки выявляет несколько возможных путей в террористическую группировку в пределах всего лишь одной когорты. Из 34 женщин-расисток из ее выборки 13 «были завербованы ‹…› друзьями или знакомыми (например, приятелями-байкерами); еще 10 убедили вступить в группировку родители, братья и сестры, двоюродные братья и сестры или собственные дети. 3 были завербованы мужьями или бойфрендами. И только 8 (менее четверти) женщин сами искали контакты с расистскими группировками по идеологическим соображениям»{308}.

Гендерный вопрос долгое время был главным при вербовке, хотя, как следует из предыдущей главы, «общественное мнение о роли женщин почти не принималось во внимание или полностью игнорировалось»{309}. Описания мотивации различаются не только из-за традиционного пренебрежения гендерным вопросом, но также из-за зависимости методов вербовки от половой принадлежности. Британские психологи Карен Джейкс и Пол Тейлор сравнили биографии 30 террористов-смертников и 30 террористок-смертниц из рассматриваемых ими палестинских группировок{310}. Обнаружилось, что в биографиях мужчин ключевую роль играет идеология, в то время как для женских биографий более характерны личные мотивы, включая желание личной мести. Террористок-смертниц чаще, чем террористов-мужчин, вербовали путем эксплуатации и под влиянием сверстников. Иллюстрируя эти закономерности, Джейкс и Тейлор не только показали, что мотивация создается различными способами, но и отметили, что представление о террористках как о покорных игрушках террористов-мужчин выглядит слишком упрощенным и приводит к неверным умозаключениям. Исследователи делают вывод: «Это свидетельствует либо о том, что различные методы вербовки вызывают определенную мотивацию у тех, на кого эти методы направлены, либо о том, что вербовщики хорошо чувствуют мотивационную уязвимость тех, кого стремятся завербовать, и соответствующим образом адаптируют методы вербовки»{311}.

В настоящее время мало что известно о качествах, которые ценятся в потенциальных новобранцах, но есть основания полагать, что вербовщики интуитивно чувствуют, из кого получится настоящий боевик. Эксперт по терроризму Айла Шбли вспоминает случай с вербовщиком ХАМАС Абул Насером Иссой, о котором рассказывалось в документальном фильме, посвященном террористам-смертникам и показанном по американскому каналу MSNBC. Когда Исса уже сидел в тюрьме, его спросили: «Как вы определяли, кто может стать шахидом [мусульманским героем-мучеником, или, в данном контексте, террористом-смертником]?» Тот ответил: «У шахида должна быть мотивация, чтобы стать мучеником, и должна быть вера. Это и идеологическая, и религиозная, и патриотическая мотивация, потому что такая деятельность требует силы воли и упорства»{312}. Шбли также сообщает, что в «Хезболле» были специальные комитеты (куда даже входили психологи), которые рассматривали каждого отдельного кандидата в рамках процесса отбора{313}. В Северной Ирландии один из старших командиров рассказал мне примерно то же самое о выборе исполнителей конкретных типов терактов: «Это ощущается на интуитивном уровне ‹…› Это видно по глазам парня. Вы чувствуете, что это есть в его сердце»{314}. Томас Хегхаммер выяснил, что вербовщики «Аль-Каиды» в Саудовской Аравии для выявления подходящих новобранцев применяли особые критерии – одного благочестия было недостаточно, потому что это качество присуще многим религиозным саудовцам, к тому же благочестие легко симулировать{315}. Вместо этого вербовщики старались выяснить, был ли у потенциального кандидата какой-либо опыт поездок за границу во имя джихада.

Советуя американцам, как «создать вооруженный отряд и руководить им», веб-сайт Militia News предупреждает: «Набирайте хороших людей. Никто не хочет общаться с эгоистичными, эгоцентричными, нечестными, незрелыми, ленивыми или бестактными людьми. Если у вас или у кого-то из вашего отряда есть одна или несколько из этих черт, вы должны решить проблему, иначе такого человека придется исключить из отряда»{316}. Вербовщики выполняют важную функцию, но не следует думать, что они обманывают новобранцев или промывают им мозги. Конечно, велик соблазн поверить, что вербовщики заманивают наивных последователей всевозможными обещаниями. Но эффективный вербовщик чаще всего просто помогает усилить мотивацию новобранца, предоставляя ему различные возможности, важные контакты, информацию о том, как быстро замести следы, или просто подталкивая в нужном направлении в нужный момент. К началу вербовки у новобранцев уже есть представление о том, что влечет за собой участие в террористической деятельности, и эти представления не зависят от того, что им уже удалось узнать о террористической организации и какими учебными или пропагандистскими материалами их снабжали вербовщики. Хотя все понимают, что террористическая деятельность сопряжена с серьезным риском, некоторые новобранцы склонны рисковать жизнью гораздо чаще, чем другие. Изучая новобранцев «Исламского государства», Тайлер Эванс и его коллеги пришли к выводу: «И все же возможность довольно быстро воплотить эту фантазию в жизнь могла показаться им весьма заманчивой – особенно западным новобранцам, стремящимся избежать мнимого притеснения и маргинализации в родной стране»{317}. Нередко новобранцы обнаруживают, что террористическая деятельность дает гораздо больше преимуществ, чем они думали, и этот факт тоже не стоит упускать из виду. Террористическая деятельность – это в некотором смысле «бесспорно захватывающее» приключение, как отмечает Викторофф{318}. Фантазии новобранцев и реальность порой совпадают. Американец Джон Уокер Линд, присоединившийся к афганским талибам, откровенно признался: «Именно так я это себе и представлял»{319}. Рассказывая о времени, проведенном в сионистской антибританской экстремистской палестинской группировке «Банда Штерна», Ицхак Шамир сказал: «Подпольная борьба – лучшее, что было в моей жизни»{320}. Когда пропагандист «Исламского государства» Яхья Абу Хассан (известный также как Джон Георгелас) отослал свою семью, чтобы «осуществить свои мечты, не обременяя себя женой и детьми», он, как говорят, почувствовал себя «свободным» – и это тоже был «лучший день в его жизни»{321}. Анна Морган-Ллойд, принимавшая участие в нападении на здание Капитолия США 6 января 2021 года, сказала друзьям, присоединившимся к ней на демонстрации: «Это был самый яркий день в моей жизни»{322}. Лидер Proud Boys[20] Итан Нордин описывает похожие ощущения: «Насилие – это не очень-то здорово ‹…› но оправданное насилие – это потрясающе»{323}.

Мотивация имеет значение?