Помоги проекту - поделись книгой:
Джон Хорган
Психология террориста: Почему люди начинают убивать ради идеи
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)
Переводчик:
Редактор:
Главный редактор:
Руководитель проекта:
Арт-директор:
Дизайн обложки:
Корректоры:
Верстка:
В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.
© 2024 Columbia University Press This Russian language edition is a complete translation of the U.S. edition, specially authorized by the original publisher, Columbia University Press
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025
Предисловие
9 мая 1976 года Ульриха Майнхоф в возрасте 41 года повесилась в своей камере в немецкой тюрьме «Штаммхайм»{1}. Чтобы свести счеты с жизнью, мать девочек-двойняшек, в прошлом журналистка, идейная вдохновительница и интеллектуальный лидер террористической группировки Баадера–Майнхоф использовала полотенце. Спустя год другие члены группировки, впоследствии ставшей известной как «Фракция Красной армии»[1], тоже покончили с собой. Гудрун Энсслин, ее бойфренд Андреас Баадер и их сообщник Ян Карл Распе сделали это через несколько часов после неудачной попытки побега из той же тюрьмы. В 1970-х и 1980-х годах «Фракция Красной армии» боролась с капитализмом в Европе и за ее пределами, вдохновляя радикалов, революционеров и свободолюбивых мечтателей по всему миру. К началу 1990-х, когда активность «Фракции» начала постепенно затухать, на ее счету было множество расстрелов, взрывов и налетов на банки{2}.
Прошли годы, но споры вокруг самоубийства террористов в «Штаммхайме» не утихали. Действительно ли Майнхоф покончила с собой, или ее убили тюремщики? Баадер и его сообщники содержались в разных камерах, и тем не менее им каким-то образом удалось спланировать коллективное самоубийство. Энсслин повесилась, как и Майнхоф, а Баадер и Распе застрелились из пистолетов Heckler & Koch, тайно переданных им в тюрьму. Четвертая участница «Фракции Красной армии», также содержавшаяся в «Штаммхайме», нанесла себе раны хлебным ножом, но выжила, и это породило подозрения, что самоубийствам как минимум не препятствовали{3}. Однако все эти события, несмотря на множество вопросов, отошли на второй план, когда всплыли факты, ставшие причиной новых судебных разбирательств. Спустя почти 25 лет после серии самоубийств в «Штаммхайме» стало известно, что в свое время немецкие власти дали секретное разрешение на использование фрагментов мозга Майнхоф, Энсслин, Баадера и Распе для научных исследований, причем родственникам об этом не сообщили{4}. Только по прошествии десятков лет одна из дочерей Майнхоф, Беттина Рёль, узнала, что фрагменты головного мозга ее матери были переданы двум немецким исследовательским институтам, а третий фрагмент помещен на хранение в раствор формальдегида. Официально сообщалось, что головной мозг Энсслин, Баадера и Распе пропал, но документов, подтверждающих, что он был кремирован или утерян, обнаружено не было{5}. Промелькнула информация, что головной мозг троих террористов некоторое время находился в Тюбингенском институте клинических исследований мозга, но, когда в 2002 году журналисты
Бернхард Богертс, профессор Магдебургского университета, в котором изучали головной мозг Майнхоф, обнародовал результаты работы своей команды, из которых следовало, что «в ходе исследований были выявлены признаки неврологического расстройства». Нарушения, обнаруженные учеными, возникли после операции по удалению доброкачественной опухоли (эту операцию Майнхоф перенесла, когда ей было 28 лет). Опухоль, как сообщалось, полностью не удалили{7}. Невропатолог, присутствовавший при официальном вскрытии, также доложил о «повреждении мозга в области миндалевидного тела», причиной которого, скорее всего, была не сама опухоль, а хирургическое вмешательство{8}. Дочь Майнхоф, Беттина Рёль, заявила, что ее мать, мозг которой был поврежден в результате операции, вообще не должны были судить{9}. В 2002 году в одном из интервью Беттина Рёль сказала: «Мертвый террорист имеет право на гуманное отношение и должен быть похоронен по-человечески»{10}. Государственный прокурор в Штутгарте заявил немецкой газете
Я часто говорю своим студентам, что изучать психологию террористов очень сложно по той простой причине, что мы не можем посмотреть, что творится у них в голове. Однако в некоторых случаях это возможно – в прямом смысле. В среднем мозг взрослого человека весит около 1,5 кг и легко разделяется на части. Сможет ли исследование мозга мертвого террориста пролить свет на причины, по которым этот человек стал террористом? Много лет спустя после упомянутого громкого судебного процесса Богертс в соавторстве с коллегами опубликовал работу, из которой следовало, что «развитие радикальных политических взглядов у [Майнхоф] не объясняется повреждением мозга в результате хирургического вмешательства и причины интереса к радикальным идеям и приверженности радикальным взглядам следует искать в политических и социальных связях». Вместе с тем, указывали авторы статьи, «тот факт, что она стала более агрессивной и жестокой, напрямую связан с повреждением мозга в области миндалевидного тела»{12}. Хотя в случае Майнхоф повреждение мозга отчасти все же обусловило ее участие в террористической деятельности, одного этого было мало.
Как же понять, что движет такими, как Майнхоф, и почему? Попробуем ответить на эти вопросы. Книга, которую вы держите в руках, – результат 20-летних исследований терроризма. В ней показано, как психологическая наука помогает изучать поведение террористов. Впрочем, особо обольщаться не стоит. Предупреждаю (спойлер) – если вы дочитаете книгу до конца, у вас может возникнуть еще один вопрос: «20 лет исследований, а ключ к разгадке так и не найден?» Что делать, так оно и есть. Терроризм – серьезная проблема. Мотивы террористов трудно понять и объяснить. Термин «терроризм» имеет яркую политическую окраску, и говорить на эту тему непросто. Нельзя выделить одну-единственную причину возникновения терроризма, и поэтому не существует одного-единственного решения проблемы. История терроризма, о которой мы, как правило, забываем, уходит корнями в глубокое прошлое. Феномен терроризма – предмет многих научных дисциплин, но вплоть до сегодняшнего дня ни одна гипотеза не доказала своего явного преимущества перед другими, и, несмотря на весь драматизм внешних проявлений терроризма, многое остается за кадром. Те, кого мы называем террористами, действуют, организовывают заговоры и планируют самые неожиданные и жестокие акции, направленные против мирного населения. Действуют они в основном подпольно. Профессор Ноэми Бухана из Университетского колледжа Лондона в 2019 году писала в Twitter: «Пытаться что-то понять без теоретической базы – все равно что собирать огромный пазл без картинки, начиная с середины»{13}. Эта аналогия дает очень ясное представление о процессе изучения терроризма. Мало того что мы не знаем общей картины и у нас нет инструкции по сборке пазла, так еще и некоторые фрагменты пазла не стыкуются друг с другом. А стоит нам возомнить, что мы наконец-то собрали пазл, как выясняется, что остались лишние детали. Покажите такой пазл кому-нибудь, и вам непременно скажут, что с получившейся картиной, мягко говоря, что-то не так. Иными словами, как сокрушается эксперт в области терроризма профессор Алекс Шмид, «предмет исследования ‹…› настолько сложен, насколько это возможно в социальных науках»{14}.
Чтобы понять, что такое терроризм, многие изучают террористов. Этим занимаются и те, кто их ловит, то есть представители органов правопорядка, и академические ученые, такие как автор этой книги. Цель исследователей – попытаться понять логику и поведение террористов, анализируя, что именно они совершают и каким образом. Поиском ответов на эти вопросы в последнее время занимается все больше специалистов. Исследования терроризма как явления (в особенности с точки зрения психологии) приобрели такие масштабы, что досконально изучить все работы в этой области и извлечь из них самое существенное вряд ли возможно. Поэтому моя задача – сфокусироваться на психологии террористов и рассказать читателям, что нам известно о ней на данный момент, то есть кто такие террористы, как они действуют и почему. На этом пути меня вдохновляет цитата из книги Трейси Киддер и Ричарда Тоддса «Хорошая проза» (Good Prose): «Честный писатель, работающий в жанре нон-фикшен, – это фантазер, который умеет держать себя в узде»{15}.
Итак, я представляю вашему вниманию результаты множества исследований психологов (и других специалистов) на эту тему, не затрагивая огромный пласт работ в рамках других научных дисциплин. Вас ждет честный рассказ о том, чем мы руководствуемся, пытаясь понять террориста с точки зрения психологической науки. Уверен, некоторые исследователи наверняка на меня обидятся – не потому, что я неправильно интерпретировал результаты их работы, а потому, что я вообще не упомянул их в этой книге. Но я давно уже не пытаюсь объять необъятное, и, если вы один из тех, на чьи работы я не ссылаюсь, не принимайте этого близко к сердцу.
Изучая терроризм, порой приходится задавать себе не только правильные, но и неудобные вопросы. Правда ли, что при определенных обстоятельствах террористом может стать любой из нас? В том числе и
Я психолог. Мне приходилось расспрашивать террористов из разных стран, почему они вступили на этот путь. Психологи изучают поведение людей – что те делают и как, – а потом пытаются понять
В своей книге «Экстремизм: философский анализ» (Extremism: A Philosophical Analysis), изданной в 2021 году, Квассим Кассам пишет, что результаты исследования терроризма с точки зрения психологии описывают экстремистское мышление ненамного точнее художественной литературы{18}. Я категорически с этим не согласен и считаю, что для изучения и объяснения терроризма у психологов есть самые разные возможности. И хотя тем из них, кто изучает поведение террористов, предстоит пройти долгий путь, прежде чем они получат ответы на свои вопросы, строгость психологии как науки, опирающейся на испытанные методы, подкрепленные глубокими теоретическими соображениями, уже сейчас позволяет объяснять поведение террористов гораздо лучше, чем раньше. Итак, в этой книге не только рассказывается о том, что нам известно на сегодняшний день и чего мы еще не знаем, но и делается попытка прогнозировать, в каком направлении будут развиваться исследования терроризма в недалеком будущем. Мы нарисуем психологический портрет террориста, а также изучим прошлое, мотивацию и образ мыслей тех, кто при определенных обстоятельствах убил бы вас или меня во имя идей, о которых мы с вами, возможно, и понятия не имеем.
А теперь я снова прошу вас умерить ваши ожидания. Не существует простых ответов на сложные вопросы, не существует и простых решений проблемы терроризма, а главное, эта проблема настолько сложна для изучения и понимания, что приходится буквально заставлять себя не отчаиваться и продолжать работу. Да, я знаю, проще сказать, чем сделать. Много лет назад меня, тогда еще молодого ученого, впервые пригласили прочитать лекцию по психологии в Пентагоне, и мне очень хотелось впечатлить аудиторию своими академическими познаниями. Не прошло и 15 минут после начала лекции, как большинство моих слушателей либо заснули (в буквальном смысле слова), либо откровенно заскучали. Тем не менее я имел возможность убедиться в исключительной вежливости и тактичности сотрудников министерства обороны. Когда я закончил выступление, организатор мероприятия горячо поблагодарил меня за познавательную лекцию. Но, провожая меня к выходу из здания, он вдруг положил руку мне на плечо и сказал: «Позвольте дать вам совет. Говорите проще. Ребятам важно схватить суть». Просить ученого говорить проще – все равно что заставлять его расписаться в собственной никчемности. «Но тема очень сложная», – возразил я. «Не спорю, – согласился организатор, – но вы ведь хотите, чтобы вас
В следующих главах я расскажу о том, что такое терроризм, а также о том, что по определению нельзя считать терроризмом. Вы получите ответ на вопрос,
Рассуждая на страницах этой книги о мышлении террористов, я намерен одновременно и усложнять, и упрощать проблему терроризма. Проблема эта сложная. Но надо попытаться разложить ее на более простые составляющие – только так мы научимся срывать планы террористов и даже предотвращать террористические атаки. Не берусь утверждать, что мне удалось в достаточной мере упростить задачу в рамках данного рассуждения, но очень надеюсь, что смог обрисовать весь комплекс проблем, связанных с терроризмом, и предложить методы их решения. Неважно, кто вы – специалист по борьбе с терроризмом, политик или простой обыватель, который заинтересовался проблемой терроризма, – приведенные здесь аргументы и выводы дадут вам пищу для размышлений независимо от того, подкрепляют ли они или ставят под сомнение (или даже опровергают) то, что вам уже известно.
Глава 1
Что такое терроризм?
Заснеженная вершина Килиманджаро расположена на высоте 5895 м над уровнем моря. Килиманджаро – самая высокая гора в Африке, но далеко не самая высокая в мире. Эверест выше примерно на 3048 м. Многие любители острых ощущений (особенно те, кому только предстоит совершить восхождение) несколько пренебрежительно отзываются о Килиманджаро как о «горе для прогулок». Тем не менее из года в год по горным тропам бредут усталые туристы, превозмогая сильную головную боль и тошноту – симптомы горной болезни, развивающейся при слишком быстром подъеме. Во время поездки в Африку в 2018 году 24-летняя туристка из Дании Луиза Йесперсен не планировала восхождение на Килиманджаро. Ей хотелось покорить гору Тубкаль в Марокко. С ее удивительной вершины (более 4000 м над уровнем моря) открываются потрясающие виды. Луиза готовилась к восхождению несколько месяцев, тщательно продумывала маршрут. О своих планах она писала в социальных сетях и просила друзей, таких же любителей активного отдыха, делиться советами и опытом{19}. Луиза не мыслила жизни без путешествий и обожала природу. Она исходила вдоль и поперек почти все горные тропы в Южной Америке и мечтала когда-нибудь отправиться в полярную экспедицию. Ранее в том же 2018 году она подала заявку в туристическую компанию Fjällräven, надеясь попасть в число участников ежегодной экспедиции на собачьих упряжках через Арктику{20}. В то время Луиза была студенткой Университета Юго-Восточной Норвегии – именно там она и познакомилась с Марен Уланд, которая, как и Луиза, обожала турпоходы и путешествия. Марен была старше Луизы на четыре года и выросла в Норвегии. Девушки подружились. В их аккаунтах в Facebook и YouTube рассказывалось о многочисленных турпоходах и горных восхождениях и в снег, и в зной, и в дождь. На одном из снимков Марен стоит на покрытой льдом вершине и смеется от радости, понять которую могут только альпинисты. Неудивительно, что обе девушки мечтали стать гидами-проводниками{21}.
9 декабря 2018 года подруги прилетели в Марракеш, чтобы начать восхождение на вершину Тубкаль. Они разбили лагерь в нескольких километрах от горной деревушки Имлиль{22}. Восемь дней спустя тела Марен и Луизы обнаружили двое туристов, следовавших по тому же маршруту. По-видимому, спускаясь с горы, девушки встретили тех, кто, как указано в материалах следствия, «искал уроженцев Запада, чтобы убить их»{23}.
Журналисты, освещавшие ход расследования убийства и судебный процесс, обнародовали имена почти двух десятков мужчин, причастных к этому злодеянию. Трое из них были признаны главными виновными. Зачинщиком был 25-летний Абдессамад Эджуд. Вместе с 27-летним Юнесом Уазиядом он зарезал женщин в их палатке, а третий преступник, 33-летний Рашид Афатти, снял убийство на телефон. Эджуд и Уазияд завязали Луизе глаза, а затем обезглавили ее. После этого обезглавили Марен. В видеоролике продолжительностью 1 минута 16 секунд один из убийц называет женщин «врагами Аллаха» и говорит, что их смерть – это «месть за наших братьев в Дейр-эз-Зоре»{24} (джихадистов, убитых в Сирии). За несколько лет до этого Эджуд был заключен в тюрьму после неудачной попытки отправиться в Сирию, чтобы присоединиться к «Исламскому государству»[3]. В 2015 году он вышел на свободу, а четыре года спустя признался следователю: «Я решил продолжать джихад здесь{25}, – и добавил: – Я сожалею о том, что произошло, и никак не могу осознать то, что сделал». Все трое были приговорены к смертной казни. Четвертый участник нападения, который покинул место преступления до совершения убийства, получил пожизненный срок. Один из адвокатов убийц заявил о намерении защиты подать апелляцию{26}. Основанием для апелляции, по мнению адвоката, служил тот факт, что убийцы «происходили из бедных семей и были необразованны»{27}.
Движение «Исламское государство» проигнорировало это убийство. Тем не менее видео, записанное на мобильный телефон Афатти, набрало 800 000 просмотров всего за месяц. Наряду с ревностными сторонниками «Исламского государства», которые рассылали по соцсетям видео с доказательствами убийств, сторонники крайне правых течений с неменьшим рвением делились видеозаписью в качестве свидетельства «злодеяний приверженцев ислама». Так у видео сформировалась огромная аудитория, включавшая тех, кто проявлял нездоровое любопытство, и тех, кто демонстрировал импульсивное поведение, характерное для пользователей социальных сетей. Даже в Дании многие подростки делились друг с другом этим видео{28}.
Я не был знаком ни с Луизой, ни с Марен. Я никогда не встречался ни с ними, ни с кем-либо из их друзей или родственников. Как и они, я люблю горы и стараюсь выбираться на природу при первой возможности. В течение нескольких дней и недель после убийства девушек я прочитал множество новостей об убийстве и внимательно изучил криминалистическую реконструкцию событий в
Терроризм – чудовищное зло. Для террористов их жертвы – фигуры символические, и убийцы, как правило, не знакомы с ними. Жертвы террористов оказываются в неправильное время в неправильном месте, и их убивают во имя цели, о которой они, вероятно, никогда и не слышали. Их гибель – результат трагического стечения обстоятельств, но преступники и их сторонники торжественно провозглашают убийство невинных людей единственно правильным решением, оправданным и даже необходимым. Для убийц жертвы терроризма – расходный материал. Убитые всего лишь пешки в чужой игре, а эта игра, в свою очередь, является частью более масштабных сценариев, которые почти никогда не приводят игроков к желанной цели. Луиза и Марен отправились в Атласские горы, потому что были очарованы их красотой и хотели покорить очередную вершину. Вместо этого они погибли с завязанными глазами от рук троих мужчин, с которыми никогда ранее не встречались. А террористы, убивая женщин и снимая убийство на камеру, надеялись привлечь к себе внимание и произвести впечатление на людей, с которыми не были знакомы{29}.
Терроризм и террористы
Когда-то мы, психологи, считали, что террористы – просто сумасшедшие. Мы были неправы. С течением времени мы стали воспринимать этих людей как вполне рациональных, целеустремленных мужчин и женщин, совершающих отвратительные преступления во имя своих убеждений. Зверства террористов кажутся совершенно нерациональными. Тем не менее поведение террористов диктуется холодным расчетом, в основе которого лежит тщательно продуманный план. Терроризм оправдывают соответствующей идеологией: теракты якобы совершаются с целью защиты более крупного сообщества (или становятся актом мести). За совершенные преступления террористы надеются получить награду или признание террористической группировки, и это их вдохновляет и мотивирует. Терроризм – это убийства и разрушения, но цели у террористов более масштабные. Своими действиями они стремятся изменить ход событий, что, в свою очередь, часто провоцирует на еще более жестокое насилие. К примеру, серия терактов может быть направлена на то, чтобы привлечь внимание к борьбе оккупированного государства за политическую независимость или защитить сообщество от врага, который якобы посягает на его свободы. Терроризм нередко имеет и более конкретные цели – это может быть и протест против содержания диких животных в неволе, и поддержка движения против абортов. Террористическая стратегия может служить самым разным целям. Рациональность, как говорится, в глазах смотрящего. Для оправдания терроризма его сторонники используют несложное логическое построение: по их мнению, насилие и террор полезны и даже
В конце 2007 года я беседовал с бывшим террористом в его лондонской квартире. После окончания «официального» интервью, которое длилось несколько часов, он, сидя перед тарелкой с остывшей пиццей, признался: хотя после того, как он решил порвать с терроризмом, прошло уже 20 лет, ему до сих пор до конца не ясно, зачем он вообще во все это ввязался. Его слова поразили меня. Если сами террористы не понимают, почему совершали теракты, что же говорить о нас, психологах? В работах о терроризме, безусловно, поднимаются серьезные вопросы. Честный ученый либо в начале, либо в конце статьи или книги непременно напишет, что терроризм – это комплекс непростых проблем. Да, предмет наших исследований до такой степени сложен, что это порой повергает в отчаяние, но сложность – это не обязательно плохо. Важно уметь разбираться в хитросплетениях – только так мы перестанем надеяться на легкие и простые ответы и будем относиться к простым решениям, порой предлагаемым политиками и учеными мужами, с долей скепсиса. Однако, когда мы говорим читателям, что осознание сложности проблемы следует рассматривать как очередной шаг к ее пониманию, это несколько рискованно и может иметь серьезные последствия. Переживший холокост Примо Леви[4] писал, что жестокость нацистов «невозможно понять или, скорее, не следует понимать, потому что понять – значит почти оправдать»{30}.
Одно можно сказать наверняка: как бы мы ни относились к терроризму, его нельзя игнорировать. Терроризм постоянно держит нас в напряжении и время от времени выводит из состояния благодушной обывательской самоуспокоенности. Теракты вновь и вновь шокируют и возмущают общество, которое, кажется, смирилось с террористической угрозой (или, по крайней мере, свыклось с ней). Террористы вновь и вновь вселяют в нас ужас, совершая неожиданные масштабные теракты, в результате которых гибнет множество людей, как это было 11 сентября 2001 года. Преступники постоянно меняют стратегию, выбирают, кому жить, а кому умереть, и порой убивают тех, кто до сих пор считался неприкосновенным. В мае 2020 года боевики, предположительно связанные с «Исламским государством», ворвались в родильное отделение больницы в Кабуле и убили 16 женщин и двоих новорожденных. Такая зверская жестокость вызывает глубокое отвращение. Иначе и быть не может. Преднамеренное, обдуманное убийство человека – глубоко противоестественный акт, отрицающий даже намек на рациональность или здравомыслие. Большинство из нас настолько далеки от идей террористов, что вряд ли смогут заставить себя спокойно размышлять о психологии и стратегии негодяев. Реакция обычного человека на трагические события – гнев и отчаяние. Зачем убивать новорожденных? Во имя каких высоких целей было совершено это зверское преступление? Вопиющая жестокость, которая нас так возмущает, еще и абсолютно бессмысленна. Террористам редко удается достичь глобальных целей, однако этот неоспоримый факт не останавливает даже плохо вооруженные группировки: они все равно пытаются оказать давление на общество, публично убивая тех, кто кажется им удобной мишенью. Чаще всего именно фанатичная вера в собственную правоту вдохновляет террористические группировки на борьбу с непреодолимыми трудностями и гораздо более могущественным противником.
Терроризм – стратегия, а тактика террористов – насилие. Они преследуют более серьезные цели, чем убийство ради убийства. В стратегии терроризма масса противоречий: террористы добиваются свободы для одних групп населения, отнимая ее у других. Они используют насилие для достижения своих целей, потому что хотят, чтобы их заметили и услышали, но в то же время насилие восстанавливает против них население – вряд ли преступников захотят слушать после того, что они сделали. Террористы отвечают на это новыми, еще более жестокими терактами. Реакция государства на теракты, как правило, не решает проблему, а лишь усугубляет ее, и ситуация еще сильнее накаляется. Во всем мире государство реагирует на теракты ужесточением репрессий, казнями, убийствами без суда и следствия, похищениями и другими грубыми нарушениями прав человека, причем все это совершается во имя тех же прав и свобод, за которые, по их словам, борются и террористы. Напряжение быстро нарастает, и вот уже первоначальная цель теракта забыта, а террористов, власти и оказавшееся между двух огней перепуганное население швыряет друг в друга буря взаимной ненависти.
Когда пытаются оправдать терроризм, обычно говорят, что теракты носят оборонительный характер, что эта стратегия нацелена на защиту чьих-то рубежей от более сильного (как правило) противника. Такая стратегия так привлекает террористические организации прежде всего потому, что наносит обществу сильнейший психологический удар. Последствия терактов 11 сентября 2001 года, возможно, даже превзошли ожидания главарей «Аль-Каиды»[5], но изначально последние ставили перед собой вполне определенную цель: нанести ущерб США и унизить американцев, а также максимально жестко дать понять, что те уязвимы и почти беззащитны перед гораздо меньшим по численности невидимым противником. При поддержке глобальной коалиции Соединенные Штаты нанесли ответный удар и вторглись в Афганистан и Ирак. Итог вторжения – сотни тысяч убитых и политическая нестабильность в этих регионах. Что же касается «Аль-Каиды», то спустя 20 лет она все еще продолжает существовать.
Небольшим группам радикалов-фанатиков тактика террористов понятна и близка. Локальные акты насилия могут произвести гораздо более серьезный эффект и всколыхнуть общество, если их спланировать и совершить как масштабные теракты. Это дает фанатику определенные психологические бонусы: укрепляет его веру в свою правоту и помогает мгновенно почувствовать удовлетворение от содеянного. Однако с точки зрения стратегии полученные преимущества, как правило, недолговечны. Терроризм эффективен в краткосрочной перспективе – главным образом из-за психологического воздействия. После теракта общество испытывает шок, ужас, чувство унижения и беспомощности, и эти переживания могут проникать очень глубоко. Мы буквально застываем на месте и невольно задаемся вопросом: кто будет следующим? Может быть, мы сами или наши близкие? Мы не в силах оторваться от новостных программ, в которых эксперты гадают, кто именно виноват в содеянном. Кто эти люди, совершившие теракт? Чего они добиваются? Что делали раньше? Могут ли совершить новые теракты? Угрожает ли всем нам опасность? Что делать, как от них защититься? Уже не раз говорилось, что у терроризма много общего с театром, а театральное представление – это коллективный опыт, и сила воздействия спектакля на зрителей напрямую зависит от их вовлеченности в происходящее на сцене.
Терроризм сегодня
В последние годы террористический театр стал более камерным. Мы хорошо знаем методы террористов – лучше, чем когда-либо. Раньше считалось, что террористические группировки всегда пытаются привлечь наше внимание с помощью масштабных операций. Но такие теракты требуют тщательной подготовки и колоссальных расходов. Планирование подобных акций занимает немало времени, для их совершения требуется определенный уровень подготовки и особое стратегическое чутье, позволяющее выгодно использовать ситуацию, сложившуюся после теракта. Временная Ирландская республиканская армия обычно выбирала время для терактов таким образом, чтобы репортажи о взрывах заполонили все вечерние новостные передачи. Но так было раньше. За последние 30 лет в области взаимодействия человека с технологиями произошли фундаментальные изменения – сейчас мы все чаще становимся виртуальными псевдоучастниками террористического насилия. Так, 27 октября 2018 года в праворадикальной социальной сети Gab было опубликовано следующее сообщение: «Смотрите внимательно. Я вхожу в здание». Несколько мгновений спустя 46-летний Роберт Бауэрс с полуавтоматической винтовкой в руках вошел в синагогу «Древо жизни» в квартале Сквиррел-Хилл в Питтсбурге, штат Пенсильвания, и застрелил 11 человек, а 7 ранил. Для еврейской общины Соединенных Штатов это вооруженное нападение стало самым смертоносным по числу жертв. Высказывались мнения, что убийства в синагоге – результат роста антисемитских настроений за несколько месяцев до описываемых событий: почти за год до этого неонацисты и другие ультраправые группировки собрались в Шарлотсвилле, штат Вирджиния, чтобы попытаться объединить возрождающееся, хотя и раздробленное, белое националистическое движение в США. Это событие вызвало осуждение широкой общественности, но с тех пор антисемитские акции и преступления на почве расовой ненависти начали происходить все чаще.
Спустя полгода после событий в Питтсбурге произошло еще одно вооруженное нападение, на этот раз в Крайстчерче, в Новой Зеландии. Жертвами 28-летнего Брентона Тарранта во время пятничной молитвы в двух мечетях стали мужчины, женщины и дети – всего 51 человек. Таррант, известный белый расист, транслировал убийства в прямом эфире на своей странице в Facebook. Через несколько месяцев в Эль-Пасо, штат Техас, в местном супермаркете Walmart были убиты 23 человека. Убийца – 21-летний стрелок Патрик Крузиус – незадолго до вооруженного нападения опубликовал антииммигрантский манифест на скандально известном анонимном имиджборде 8chan. Крузиус заявил, что на убийства его вдохновили действия Тарранта в Новой Зеландии. Сегодняшние террористы выбирают своих жертв не только по национальному или религиозному признаку. Критериями отбора могут стать этническая принадлежность, пол, раса и сексуальная ориентация. При этом терроризм произрастает в мире, который с каждым годом сужается, – во всяком случае, складывается такое впечатление. Раньше мы различали внутренний и международный терроризм. Сегодня теракт в Новой Зеландии вдохновляет террориста в Техасе, а бойня в Калифорнии может спровоцировать убийства в Торонто. Становится очевидно: расстояния не играют никакой роли. Значимость фактора удаленности фактически стремится к нулю, когда речь идет о террористах и о том, что на них влияет и побуждает совершать теракты.
Современные технологии кардинально изменили терроризм и продолжают усиливать его психологическое воздействие такими способами, о которых раньше мы и помыслить не могли. Когда теракты транслируются в режиме реального времени на платформах социальных сетей, мы словно становимся их непосредственными свидетелями, и это ощущение вовлеченности завораживает. Мы понимаем, что не должны смотреть трансляцию теракта, но искушение велико. Мы ищем оправданий: смотреть надо, чтобы понять, что именно движет террористами. Но даже если мы правы, просмотр трансляции теракта вряд ли поможет понять преступников и их мотивацию. Зачастую террористы подробно объясняют свои действия и цели, но зрители все равно ловят себя на мысли: «Ничего не понимаю!» Еще один пример: 23 апреля 2018 года в центре Торонто небольшой грузовик выехал на тротуар. Десять пешеходов, в том числе восемь женщин, погибли на месте. Еще 16 человек (тоже в основном женщины) получили ранения, а одна из пострадавших скончалась от полученных травм через три года после теракта. Водитель, 25-летний Алек Минасян, сдался полиции и был арестован. На допросе он заявил следователю, что он инцел[6], и добавил: «Я сделал это от имени всех обозленных инцелов, которые, как и я, никак не могут ни с кем переспать»{31}. Причина вынужденного воздержания, утверждают инцелы, – длинноногие «Стейси» (так инцелы называют симпатичных девушек, которые отказывают им в сексе). Некоторые инцелы считают, что решить проблему вынужденного воздержания можно только с помощью насилия. Минасян пояснил: «Я знаю нескольких парней в соцсетях, которые чувствуют то же самое. ‹…› [Но они] слишком трусливы и боятся выступить открыто. ‹…› Пришло время действовать, а не просто сидеть в углу и предаваться унынию. ‹…› Я решил вдохновить своих будущих сторонников на то, чтобы последовать моему примеру и поднять восстание». Напоследок он заявил: «Я чувствую, что выполнил свою задачу». Канадские власти назвали убийства, совершенные Минасяном, «отдельными проявлениями насилия», а его самого – «волком-одиночкой» и заверили общественность, что этот инцидент не угрожает национальной безопасности.
Однако анализ действий Минасяна перед терактом свидетельствует об обратном. В нескольких постах в социальных сетях он признавался, что его вдохновил 22-летний Эллиот Роджер из Исла-Виста, штат Калифорния. За четыре года до теракта, совершенного Минасяном, 23 мая 2014 года, Роджер устроил бойню возле кампуса Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Убив двоих соседей по комнате и их друга, Роджер отправился в женское общежитие, где убил двух девушек. Он попытался скрыться с места преступления на автомобиле, без разбора стреляя во всех, кто попадался ему на пути, убил еще одного человека и сбил нескольких пешеходов и велосипедистов. Роджер не сдался полиции и застрелился в машине. В нескольких видеороликах, в том числе в снятом за день до вооруженного нападения, он говорил, что скоро настанет «день возмездия»{32}. Вот его слова: «С тех пор как восемь лет назад я достиг половой зрелости, я мучился от одиночества и нереализованных желаний и чувствовал себя отверженным, – а все потому, что никогда не нравился девушкам. Девушки дарили секс и любовь другим парням, а мне – никогда. ‹…› Мне 22 года, а я все еще девственник. ‹…› Это меня мучает». Затем тон Роджера внезапно меняется.
Вам, девчонки, я никогда не нравился. Не понимаю, почему это так, но я всех вас накажу за это. Отвергать меня – несправедливо и жестоко. Не понимаю, что именно вам во мне не нравится. Я идеальный парень, а вы выбираете этих мерзких уродов, а не меня, истинного джентльмена. Я всех вас за это накажу. ‹…› В день возмездия я войду в женское общежитие Калифорнийского университета и убью любую избалованную, заносчивую белокурую шлюху, которая попадется мне на глаза. Убью всех девчонок, которых так сильно желал. Когда я пытался предложить им секс, они отвергали меня и смотрели на меня свысока, как на ничтожество, а сами вешались на шею этим мерзким скотам. Я с огромным удовольствием всех вас перережу{33}.
В своем манифесте «Мой извращенный мир: история Эллиота Роджера» (107 000 слов) он пишет: «Я жертва обстоятельств. Я хороший парень»{34}.
Говоря о террористах, мы, как правило, не имеем в виду инцелов. Они производят впечатление унылых, беспомощных, отвергнутых одиночек. Многие инцелы попадают в замкнутый круг отчаяния и ненависти к себе. Им стыдно, поскольку они считают себя неудачниками. Некоторые винят в своих бедах представительниц слабого пола и, соответственно, дегуманизируют и виктимизируют женщин, отказавших им в близости. Инцелов обычно считают замкнутыми, одинокими лузерами, неспособными на нормальные отношения и живущими в виртуальном мире, где они могут давать волю своим фантазиям и мечтам об отмщении. Сообщество инцелов гораздо шире, оно более разнообразно, чем мы думаем, и очень немногие его представители переносят женоненавистничество из виртуального мира в реальный и совершают зверские убийства. Тем не менее действия Минасяна, а до него и Роджера в точности соответствуют определению терроризма – это преступления против мирных граждан, совершаемые во имя определенной идеологической цели. Жертвы Минасяна и Роджера были случайными людьми, которых убийцы не знали лично, но эти жертвы олицетворяли то, что ненавидели инцелы. По словам Минасяна, посредством терактов предполагалось поднять восстание инцелов – об этом подробно говорится в заявлениях и манифестах самого Минасяна и его единомышленников. Цель убийцы может быть довольно туманной, а идеология странной, но все это не имеет значения, когда возникает вопрос о том, можно ли считать конкретное преступление терактом.
Преступления инцелов наглядно показывают, что, несмотря на пространные и запутанные объяснения мотивов и попытки оправданий, объяснить их действия с точки зрения здравого смысла очень трудно, не говоря уже о том, чтобы однозначно квалифицировать совершенные ими действия как теракты. Идеология – это, если кратко, набор упорядоченных убеждений. Она вдохновляет своих приверженцев на определенные действия, руководит их поступками и придает им смысл, а также помогает ответить на вопрос, может ли то или иное преступление считаться терактом. Крузиус, который убил 23 человека в Эль-Пасо, следуя примеру убийцы в Крайстчерче, сослался на «теорию великого замещения» – бело-националистическую ультраправую теорию, согласно которой массовый приток цветных мигрантов неизбежно разрушит социальную структуру и традиционную культуру белого населения Европы, что приведет, по мнению сторонников этой теории, к «геноциду белых». Эта идеология стала причиной одного из самых громких терактов за последние годы. В 2011 году норвежский ультраправый экстремист Андерс Брейвик убил восемь человек, взорвав микроавтобус в Осло. Несколько часов спустя он застрелил еще 69 человек на острове Утойя, где располагался летний лагерь, организованный представителями молодежного крыла социал-демократической Рабочей партии Норвегии.
Что считать терроризмом?
Квалифицировать публичные насильственные действия как теракты не всегда бывает легко и просто. После вооруженного нападения наступает сложный период – общество ждет разъяснений. В Соединенных Штатах после массовых расстрелов нередко звучат призывы «называть вещи своими именами – это теракт». Многие считают, что не использовать термин «терроризм» в отношении массовых убийств – значит оскорблять память погибших, и чаще всего граждане призывают считать преступление терактом именно в знак солидарности с жертвами. Пример такой путаницы в понятиях иллюстрируют трагические события осени 2017 года. Вечером 1 октября на фестиваль под открытым небом Route 91 Harvest в Лас-Вегасе собрались более 20 000 любителей кантри-музыки. Один из них, 64-летний Стивен Пэддок, забронировал в отеле Mandalay Bay номер с видом на город. Из соседних номеров 32-134 и 32-135 Пэддок выпустил более тысячи патронов в кричащую от ужаса толпу зрителей. Ему удалось пронести в гостиничный номер 24 единицы оружия, причем один револьверный патрон 38 Special был предназначен для конкретной цели – Пэддок застрелился, прежде чем его успели схватить полицейские. Чтобы беспрепятственно осуществить свой замысел, преступник использовал две небольшие камеры наблюдения, с помощью которых следил за действиями служб экстренного реагирования. Одну камеру он установил на дверной глазок – она передавала изображение коридора в реальном времени на портативный компьютер в комнате гостиничного номера, а другую прикрепил к гостиничной тележке, стоявшей в коридоре рядом с дверью его номера, – с этой камеры изображение транслировалось на монитор компьютера, установленный на барной стойке. Прежде чем покончить с собой, Стивен Пэддок в течение 11 минут застрелил 58 человек. Еще почти 900 человек были ранены в результате стрельбы или получили травмы в последовавшей давке. Двое раненых скончались через несколько дней. Более 400 зрителей получили огнестрельные и осколочные ранения. Кроме того, Пэддок обстрелял топливные баки в расположенном неподалеку международном аэропорту Маккарран. Несколько раз он промазал, а от пуль, попавших в контейнеры, топливо не воспламенилось. Через 41 минуту после того, как Пэддок прекратил стрелять, сотрудники спецслужб ворвались в его номер и обнаружили его мертвым на полу{35}.
Специальная следственная группа центрального департамента полиции Лас-Вегаса почти год расследовала обстоятельства дела и в итоге представила отчет объемом 187 страниц, содержавший подробности биографии Пэддока и его тщательно подготовленного вооруженного нападения. В ходе расследования допросили родственников преступника, его подругу, бывшую жену, врача, знакомых и партнеров по азартным играм, но не обнаружили никаких доказательств того, что убийца придерживался какой-либо идеологии{36}. На публичном брифинге шериф округа Кларк Джо Ломбардо и вовсе назвал Пэддока «самым обычным человеком». Следователи изучили материалы 2000 версий расследователей, просмотрели 22 000 часов видеозаписей и 252 000 изображений, но так и не смогли понять, зачем Пэддок совершил все эти убийства. В ходе расследования отделение ФБР в Лас-Вегасе обратилось в отдел поведенческого анализа ФБР и запросило результаты анализа преступления в надежде, что последние прольют свет на мотивы преступника. В отделе была организована команда специалистов всех профилей – психологов, психиатров и других, которым было поручено проанализировать данные о поведении Пэддока. Все специалисты вошли в состав экспертной группы, работавшей в Лас-Вегасе. Через год группа представила свое заключение{37}. Краткий отчет на трех страницах резко контрастировал с пространным отчетом полиции Вегаса. Первым в списке из десяти ключевых пунктов значился вывод, который мало кто хотел услышать: не было «никаких доказательств того, что причиной вооруженного нападения Пэддока стали идеологические или политические убеждения преступника. ‹…› Никакие идеологически мотивированные лица или группы не направляли, не вдохновляли и не поддерживали действия Пэддока. Более того, Пэддок не собирался при помощи вооруженного нападения пропагандировать какие-либо религиозные, социальные или политические идеи»{38}. Эксперты пришли к выводу, что Пэддок делал все возможное, чтобы «сохранять свои замыслы, в том числе и план массового расстрела, в тайне». Они утверждали, что Пэддок намеревался покончить жизнь самоубийством, – возможно, это было связано с заметным «ухудшением его физического и психического здоровья» в сочетании с «неспособностью или нежеланием искать другой выход из создавшейся ситуации». Специалисты заключили, что Пэддок хотел не только покончить с собой, но и «снискать дурную славу». Анализ взаимоотношений Пэддока с окружающими показал, что он был «не способен на эмпатию» и «с помощью манипуляций и лицемерия ловко использовал близких». Опрошенные в ходе полицейского расследования пришли к такому же выводу – Пэддок «думал только о себе»{39}.
Жесткие и краткие формулировки экспертов многих разочаровали. Хотя, как выяснилось, Пэддок действовал не из чувства мести и не по идеологическим соображениям, шериф Ломбардо продолжал утверждать обратное: «Лично я назвал бы это преступление терактом. Действия преступника были направлены на группу лиц с целью причинения им вреда»{40}. Судебное решение отражало реакцию граждан в первые минуты после бойни. Почти сразу после стрельбы, 2 октября 2017 года, Леди Гага написала в Twitter: «Все просто и понятно – это терроризм». Поп-звезда Ариана Гранде, на концерте которой в мае 2017 года в Манчестере террористы устроили взрыв, призывала: «Подумайте хорошенько и назовите это правильно, поскольку это самый настоящий терроризм». Неясно, имели ли звезды в виду именно терроризм в его классическом понимании, но их высказывания приобрели определенную популярность. После волны массовых убийств, прокатившейся по всей территории Соединенных Штатов в 2019 году, общественность в едином порыве тоже требовала «назвать это правильно» – терроризмом. Конечно, между массовыми расстрелами мирных граждан и терактами есть несомненное сходство. Массовые убийства были актами преднамеренного, целенаправленного насилия, носили публичный характер, привлекли внимание широкой общественности, напугали людей. И все же эти массовые расстрелы терактами не были. Хотя Пэддок устроил крупнейшую массовую стрельбу в истории США, его действия тоже нельзя квалифицировать как терроризм{41}. Да, он устроил зверскую бойню, но им двигали личные, глубоко скрытые мотивы. Чтобы преступление считалось терактом, его цель должна быть провозглашена открыто, во всеуслышание.
Вы можете не согласиться со мной. В самом деле, почему бы не называть массовые убийства актами терроризма? А вот почему: если признать, что вооруженное нападение идеологически мотивировано, это будет иметь серьезные, далекоидущие последствия. Поясню: на основе данных, предоставляемых центром START при Мэрилендском университете, некоммерческая организация Институт экономики и мира ежегодно публикует так называемый Глобальный индекс терроризма[7]. Центр START, финансируемый министерством внутренней безопасности США, пользуется всеобщим (и заслуженным) уважением. В докладе «Глобальный индекс терроризма» за 2018 год представлены основные тенденции в сравнении с предыдущим годом{42}. Один из главных выводов таков: количество терактов в мире продолжает снижаться. Если точнее, в докладе говорится о снижении с 2016 по 2017 год количества смертей в результате терактов почти на 30 %{43}. В то же время подчеркивается, что в Северной Америке наблюдается противоположная тенденция: в Соединенных Штатах «количество смертей возросло с 64 до 86»{44}. В чем же причина? А вот в чем: в базу данных о терактах была включена бойня в Лас-Вегасе. Если бы этот расстрел не попал в отчет, эксперты сообщили бы о значительном снижении количества терактов в США за рассматриваемый период. В центре START классифицировали стрельбу в Лас-Вегасе как вооруженное нападение, совершенное «антиправительственными экстремистами»{45}. Эта формулировка противоречит отчетам полиции Лас-Вегаса и экспертной группы ФБР, содержащим один и тот же вывод: Пэддок действовал в одиночку, и нет никаких доказательств того, что в его действиях присутствовал идеологический подтекст. Кроме того, Пэддок не оставил никаких сообщений с призывами последовать его примеру и, в отличие от Минасяна, не утверждал, что решил действовать потому, что его единомышленники струсили или просто не захотели его поддержать.
Вопрос не исчерпан, это очевидно. Порой мы фокусируемся на конкретных особенностях преступления, которые, как нам кажется, позволяют квалифицировать его как теракт. Действия Пэддока на первый взгляд можно с уверенностью назвать актом терроризма. Пэддок устроил массовый расстрел мирных граждан, его преступление посеяло страх в обществе. Но терроризм предполагает нечто большее. Это стратегия, открытая для тех, кто готов ее использовать и кого не останавливает иллюзорность ее эффективности. Часто спорят о том, работает ли терроризм, но решение начать участвовать в террористической деятельности редко зависит от ответа на этот вопрос. Движение «Исламское государство» никогда не добьется всемирного халифата, а озлобившиеся инцелы никогда не заставят женщин вступать с ними в интимные отношения. Массовая стрельба, сеющая ужас и вызывающая панику, – это акт терроризма? Если СМИ не навешивают на преступление ярлык «теракт», оно не является актом терроризма? Если преступник совершает убийство и открыто пропагандирует какие-либо идеи или идеологию, но при этом его не обвиняют в совершении теракта (или он не осужден за террористическую деятельность), террорист он или нет?
Помимо проблемы классификации, при изучении терроризма возникают и другие проблемы, в числе которых стоит отметить непоследовательность и лицемерие. Термин «терроризм» во многих отношениях можно рассматривать как слово-триггер. Использование термина, по мнению некоторых, сразу выдает приверженность определенным политическим взглядам. Каждый раз, когда в своих лекциях я говорю о негосударственных акторах, использующих стратегию терроризма, по крайней мере один из присутствующих непременно спросит: «А как насчет
Другой пример непоследовательности в отношении к терроризму – противоречивая правоприменительная практика в рассматриваемой категории преступлений. Так, 17 июля 2015 года Дилан Руф, которому на то время исполнился 21 год, вошел в историческое здание Африканской церкви в Чарльстоне, штат Южная Каролина, открыл стрельбу и убил девятерых афроамериканцев. Руф, открыто признававший себя сторонником превосходства белой расы и неонацистом, находился под влиянием идеи расовой сегрегации. Он жаловался приятелю, что «черные захватывают мир», и говорил, что «кто-то должен выступить в защиту белой расы»{49}. Но Руф был осужден не за терроризм, а за федеральное правонарушение, совершенное на почве ненависти. Общественность недоумевала: почему за аналогичные преступления (в данном случае целенаправленное насилие в отношении определенной группы людей с целью пропаганды идеологии ненависти) предъявляются обвинения и выносится обвинительный приговор на основании других законов? Причина заключается в том, что в США нет федерального закона о внутреннем терроризме. Поэтому все зависит от того, актом какого терроризма сочли преступление: внутреннего или международного{50}. К тому же, как пишут журналисты Рави Саткалми и Джон Миллер, преступникам, связанным (даже предположительно) с такими организациями, как «Аль-Каида» или «Исламское государство» (то есть с международными террористическими организациями), неизменно выносятся «более суровые приговоры», чем преступникам, убивающим мирных граждан из-за «внутренних проблем»{51}. Несмотря на отсутствие федерального закона о внутреннем терроризме, такой подход все чаще воспринимается как некорректный. Белый расизм – глобальная проблема, и не только в переносном смысле. Как мы видели из приведенных выше примеров, сегодня вооруженные нападения и совершающие их преступники всего мира тесно связаны между собой. Хотя между внутренним и международным терроризмом и раньше не наблюдалось особых различий, сегодня подобное разграничение и вовсе утратило смысл (возможно, сохранив его лишь в правоприменительной практике, где еще может играть определенную роль). Саткалми и Миллер иллюстрируют эту мысль на примере дела Девона Артурса. Прежде чем принять ислам, Артурс входил в подразделение международной неонацистской группировки «Атомваффен»[8]. Став мусульманином, он присоединился к «Исламскому государству». Журналисты отмечали: «С того времени, как мистер Артурс перешел из „Атомваффен“ в „Исламское государство“, его действия подпадают под действие федеральных законов, которые ранее были к этим действиям неприменимы»{52}.
В результате изучения 100 судебных дел, в которых рассматривались связанные с использованием интернета террористические преступления, совершенные в Великобритании с 2015 по 2019 год, было установлено, что члены ультраправых экстремистских группировок получают гораздо более мягкие приговоры по сравнению с представителями исламистских движений. Правонарушителей, связанных с исламистами, приговаривали в среднем к 73 месяцам (более чем к четырем годам) лишения свободы, а преступников правого толка – к двум годам. Авторы работы предполагают, что различия в сроках наказания отчасти связаны с тем, что правоэкстремистские группировки не считаются террористическими, а значит, ультраправые группировки подпадают под действие законов о преступлениях, совершаемых на почве ненависти{53}.
Такой подход к вынесению приговоров воспринимается широкой общественностью как сигнал о том, что одни виды терроризма можно считать более опасными, чем другие. Поэтому важно четко и последовательно определить, какие именно преступления следует считать актами терроризма. Это необходимо для того, чтобы иметь возможность предупреждать население об опасности новых угроз. Исследование, проведенное в 2012 году Ари Перлигером, показало, что во многих странах политика государства в области борьбы с терроризмом в большей степени зависит от того, насколько серьезной представляется террористическая угроза, и в меньшей степени – от количества терактов по стране. В Соединенных Штатах с 2011 по 2016 год крайне правыми было совершено втрое больше терактов, чем джихадистами{54}. В начале 2020 года директор ФБР Кристофер Рэй признал, что в 2019 году наблюдалась самая высокая активность «внутренних преступников-экстремистов» со времен взрыва в Оклахома-Сити в 1995 году, который устроили антиправительственные экстремисты Тимоти Маквей и Терри Николс. На слушаниях в Юридическом комитете палаты представителей конгресса США Рэй отметил, что в начале 2020 года ФБР провело более 1000 «расследований актов внутреннего терроризма, совершенных во всех 50 штатах»{55}. В то же время он высказал сомнения в целесообразности использования термина «внутренний экстремизм» и, в частности, заметил: «Подобные преступления могут совершаться не только на территории Соединенных Штатов. С помощью террористических интернет-сообществ единомышленников их организовывают и в других странах»{56}. Согласно исследованию, проведенному Южным центром правовой защиты бедноты[9], рост количества дел о внутреннем терроризме, заведенных ФБР, связан с появлением все новых и новых «групп ненависти». В отчете Центра сообщалось о рекордном количестве «групп ненависти» в 2019 году – более 1000 активных группировок, включая организации сторонников превосходства белой расы, неонацистов, ку-клукс-клан и многочисленные объединения чернокожих националистов{57}.
Как известно, определений терроризма великое множество{58}. Но, хотя их насчитывается несколько сот, по мнению исследователя Николо Скремина, многие из них мало чем отличаются друг от друга{59}. Скремин уверен, что академические исследования только выиграют, если будет принято одно общее определение терроризма, поскольку это позволит ученым систематически собирать надежные сопоставимые данные{60}. Это утверждение не лишено смысла. Психолог и исследователь Войцех Качковски и его коллеги из Университета штата Джорджия ознакомились с несколькими базами данных, созданных для оценки количества терактов{61}. В ходе исследования были выявлены серьезные расхождения в цифрах. Ученые сообщили, что с 2002 по 2016 год в США было зафиксировано около 200 терактов, совершенных в Западной Европе. Однако в глобальной базе данных по терроризму, созданной в Мэрилендском университете, за тот же период их было зафиксировано более 1000{62}. Причина расхождения – использование разных критериев отбора данных. В базы данных поступает информация из разных источников, и, соответственно, при отборе преступлений, которые можно классифицировать как теракты, используются разные критерии. Качковски и его коллеги отмечают, что, в частности, Госдепартамент США редко обращает внимание на деятельность этнонационалистических террористических группировок, таких как группировки в Северной Ирландии, отколовшиеся от Ирландской республиканской армии, основное внимание уделяя прежде всего примерно 50 джихадистским группировкам, входящим в составленный Госдепом список иностранных террористических организаций{63}.
Единое определение терроризма и надежные источники данных имеют большое значение по целому ряду причин. От строгости классификации зависит, к примеру, эффективность координации работы различных ведомств, распределение ресурсов и расстановка приоритетов. Стратегическая программа противодействия терроризму и целевому насилию на 2019 год, разработанная министерством внутренней безопасности США, направлена, как следует из названия, на борьбу с терроризмом
Учитывая тонкости определений терроризма и последствия, к которым приводит путаница в классификации терактов, следует признать, что все, о чем я писал выше, – всего лишь верхушка айсберга. Но это не значит, что все эти проблемы нельзя решить. Дело в том, что единственно правильного решения не существует и любой план действий имеет свои плюсы и минусы. На мой взгляд, было бы более целесообразно просто понять, каковы они, и в дальнейшем всегда учитывать их в ходе исследований. Справедливости ради стоит заметить, что, если бы у нас вдруг появилось четкое определение терроризма, мы бы все равно вряд ли использовали его правильно и последовательно. Преимущества универсального научного определения почти всегда преувеличены. В своем классическом эссе «О некоторой слепоте у людей» философ и психолог Уильям Джеймс писал: «Наши суждения о большем или меньшем достоинстве вещей зависят от чувств, которые они в нас вызывают»{69}. Это ключ к осознанию того, что именно
Выводы
В настоящее время терроризм ассоциируется с различными акторами и организациями, придерживающимися самых разных идеологических установок (а иногда и нескольких установок одновременно). Крайне правые и крайне левые, религиозные и светские, проправительственные и антиправительственные группировки, а также отдельные гражданские активисты, защитники животных и природы – всех не перечислить. Но разнообразие проявлений терроризма связано не только с идеологией. Террористическая деятельность когда-то была прерогативой почти исключительно мужчин, но сегодня террористы вербуют в свои ряды женщин и даже детей. Терроризм, как ни странно это звучит, фактически стал своего рода предприятием, предоставляющим всем «работникам» равные возможности. Используя для вербовки популярность, доступность и удобство социальных сетей, он набирает больше новых сторонников, чем когда-либо прежде. «Аль-Каида», «Исламское государство» и их филиалы известны мировой общественности с 2001 года, а в настоящее время «новой нормой» грозит стать возрождающаяся глобальная волна правого экстремизма. Многие еще не до конца осознали эту угрозу, а те, кто вовремя ее заметил, стали свидетелями того, как быстро сторонники превосходства белой расы вышли на мировую террористическую арену, опять-таки стирая различия между так называемым внутренним и международным терроризмом. В начале января 2020 года ФБР арестовало нескольких мужчин, подозреваемых в принадлежности к международной неонацистской организации The Base. В числе арестованных был и Патрик Мэтьюз – вербовщик группировки. Ранее Мэтьюз нелегально прибыл в Соединенные Штаты из Канады после того, как его выгнали из канадской армии за пропаганду белого расизма{70}. Мэтьюз использовал свой армейский опыт, который включал «начальные навыки обращения с взрывчатыми веществами», для обучения других членов The Base, стремившихся развязать расовую войну{71}. Конечно, тенденции приходят и уходят, а некоторые события можно рассматривать как закономерный результат игнорирования проблем, копившихся на протяжении десятилетий. Митинг под лозунгом «Объединим правых», проходивший в мае 2017 года в Шарлотсвилле, штат Вирджиния, стал поворотным моментом в общественной жизни Соединенных Штатов{72}. Насилие на расовой почве существует столько же, сколько и сами Соединенные Штаты, но мероприятие в Шарлотсвилле показало, как согласованно действовали различные группы, организуя митинг и объединяя митингующих. Используя платформы социальных сетей и твердо веря в то, что они становятся общественно-политической силой, с которой государству следует считаться, сторонники белого расизма смогли провести митинг, объединивший и мобилизовавший разрозненные группы и представивший общественности новое (и гораздо более молодое) лицо сторонников превосходства белой расы.
Перед нами стоят серьезные задачи. Как разобраться в описанных выше событиях и противоречиях? Как изучать отличающийся растущим разнообразием феномен терроризма в быстро меняющемся мире, не говоря уже о том, чтобы понять психологию тех, кто в него вовлечен, если мы даже не можем договориться о том, что именно следует называть терроризмом? Слово «терроризм» имеет ярко выраженную негативную окраску – возможно, было бы проще нажать кнопку перезагрузки и придумать какое-то более нейтральное наименование рассматриваемого явления. «Политическое насилие» или «насильственный экстремизм» – вот, к примеру, два термина, которые можно трактовать в более широком смысле. Анализируя серийные убийства, массовые расстрелы, перестрелки в школах и теракты, совершенные отдельными лицами, судебный психолог профессор Клэр Аллели использует термин «крайняя форма насилия»{73}. Как бы то ни было, хорошее определение терроризма – это определение, позволяющее без труда установить, какие преступления
Возможно, главный принцип, к соблюдению которого следует стремиться в ближайшей перспективе, таков: необходимо убедить аналитиков и ученых четко указывать, какое определение терроризма они используют в своих исследованиях, а читатели пусть решают, чего не хватает в каждом конкретном определении и что из него следует (если вообще что-то следует). Я предлагаю такое определение:
Глава 2
Потенциальные террористы
Полувековые исследования терроризма позволяют утверждать, что подавляющее большинство террористов – молодые мужчины. Террористические группировки регулярно вербуют женщин и детей, но терроризм по-прежнему остается прерогативой взрослых мужчин. Кроме того, террористические организации принимают в свои ряды далеко не всех. Понять, кто может стать террористом, – значит не просто определить, кто стремится вступить в террористическую группировку, но и выяснить, кому в любое время и в любом месте будет позволено присоединиться к террористическому сообществу.
В этой главе мы попытаемся ответить на следующий вопрос: кто эти люди, которые становятся террористами? Чтобы понять, что движет объектами нашего исследования, надо больше узнать о них. Подходить к решению задачи можно с разных сторон. Для начала рассмотрим некоторые наиболее известные террористические движения. Потом попытаемся выяснить, почему одни террористы действуют в одиночку, а другие только в составе группы. Таков их выбор? Или все зависит от наличия (или отсутствия) возможностей? Можно подойти к решению задачи и с точки зрения идеологии: почему те или иные люди скорее присоединятся к правым экстремистским группам, чем к левым? Логично предположить, что в этом случае нам удастся выявить некоторые различия и закономерности, – согласитесь, вряд ли в неонацистскую группировку могут входить несколько десятков новообращенных мусульман. Однако, если смотреть на проблему шире, становится понятно, что существуют определенные причины, по которым люди объединяются друг с другом и стремятся войти в то или иное сообщество. Наш вопрос можно сформулировать и более конкретно: кто присоединяется вот к этой группе, а кто выбирает вон ту, другую? Впрочем, если речь идет об «Исламском государстве», можно забыть обо всех уточняющих вопросах, поскольку этому движению в свое время удавалось вербовать любого, кто выражал хотя бы малейшее желание участвовать в деятельности этой террористической организации. Но на карту поставлено слишком много, и соответствующие вопросы быстро выходят за рамки научных дискуссий.
Порой ответ на вопрос, кто становится террористом, зависит от того, что именно мы подразумеваем под этим словом. В данном случае речь идет не о проблеме дефиниции. Поясним на примере. Допустим, некто участвовал в терактах, но его обвиняют в другом и осуждают за преступления, не имеющие террористической направленности. Будем ли мы называть такого преступника террористом? Как мы уже писали в главе 1, Дилан Руф не был обвинен в преступлениях террористического характера, но вряд ли кто-либо откажется считать его террористом. Тем не менее, несмотря на решение суда, может быть, имеет смысл включать в базы данных о террористах сведения о таких преступниках, как Руф, и учитывать их при оценке угрозы национальной безопасности? В этой связи возникает еще один вопрос: можно ли применять понятие «террорист» к определенному классу правонарушителей? Есть ли разница между преступником, которого судили за то, что он устроил взрыв, и человеком, перечисляющим крупные суммы террористическим группировкам, ведущим «священную войну» за океаном? И то и другое действие – преступления, связанные с терроризмом, и, скорее всего, будут рассматриваться в суде именно в этом качестве, но, если бы
Кто такие террористы?
В марте 2020 года, когда всем уже было очевидно, что пандемия COVID-19 представляет серьезную опасность для человечества, новостные заголовки в США запестрели сообщениями о серии акций, которые тоже чуть не стали вирусными – правда, в другом смысле. В штате Миссури арестовали мужчину, который облизал несколько дезодорантов в магазине. Он хотел подшутить над теми, кто боялся нового вируса, и записать видео{75}. Затем в штате Пенсильвания арестовали женщину – она нарочно кашляла на продукты в супермаркете. В местном сообществе эту женщину давно окрестили городской сумасшедшей, но проблемы с психикой не избавили ее от обвинения в «уголовном преступлении, включающем создание террористической угрозы, угрозу использования „биологического агента“ и преступное хулиганство»{76}. Любителя дезодорантов из Миссури тоже обвинили в «создании террористической угрозы». Все эти шаги были сделаны после выпущенной в том же месяце служебной записки, в которой заместитель генерального прокурора министерства юстиции США инструктировал сотрудников правоохранительных органов по поводу «умышленных действий, нацеленных на заражение людей COVID-19». В служебной записке было указано: «Поскольку в соответствии со статьей 18 (§ 178 [1]) Кодекса США коронавирус подпадает под определение „биологического агента“, к лицам, совершающим подобные действия, могут применяться законы, связанные с терроризмом»{77}.
Описанные случаи значительно расширили область применения антитеррористических законов, и это еще мягко сказано{78}. Действия федеральных властей критиковали за нерациональное использование бюджетных средств, поскольку к указанным лицам за правонарушения вполне могли применяться законы штатов. Как бы то ни было, приведенные примеры совершенно не соответствуют сложившимся представлениям о том, что такое терроризм. Однако, поскольку с правовой точки зрения террористом считается тот, кто обвиняется (или осужден) за преступление, связанное с терроризмом, шутника и сумасшедшую из супермаркета приходится называть террористами. Тот факт, что понятие «терроризм» расширяется и сужается, как гармошка, усложняет то, что должно, по идее, казаться простым и очевидным. С этим связана и еще одна проблема: не все террористы слеплены из одного теста. В качестве очередного примера рассмотрим дело Пейтона Прюитта, 18-летнего юноши из штата Алабама. ФБР утверждало, что Прюитт «оказывал поддержку исполнителям терактов» – отправлял инструкции по изготовлению бомб кому-то в интернете, будучи уверенным, что его адресат связан с «Исламским государством». Журналистка Джессика Пишко представила подробное жизнеописание Прюитта. Оказывается, в свое время молодой человек увлекся идеями «Исламского государства» и начал «общаться в онлайн-чатах с теми, кто уверял, что поддерживает ИГИЛ или связан с этим движением»{79}. Следствие утверждало, что Прюитт собирался поступить в Тунисский университет, а затем «пересечь границу с Ливией и присоединиться к террористической группировке»{80}. Было также установлено, что уровень развития когнитивных функций Прюитта соответствует уровню «восьмилетнего ребенка», у него нарушена «координация движений, и он не может даже самостоятельно застегнуть рубашку или подпоясаться ремнем. ‹…› Говорит он медленно, с запинками, раскачивается на стуле, когда нервничает, и расхаживает по комнате, когда взволнован»{81}. Пишко также сообщила, что специалист в области возрастной психологии диагностировал у Прюитта «когнитивное расстройство и синдром дефицита внимания»{82}. Адвокат Прюитта заявил, что его клиент «недостаточно здоров, чтобы предстать перед судом, не говоря уже о том, чтобы сознательно оказывать поддержку тем, кого он считал террористами»{83}. Судебный психолог, который оценивал психическое состояние Прюитта, пришел к следующему выводу: «Подсудимый рассказал об обстоятельствах, связанных с преступлением, которые свидетельствуют о том, что он страдает психическим расстройством ‹…› поэтому он не в состоянии оценить свои действия и признать их неправомерность»{84}. В заключение Пишко писала, что в октябре 2016 года суд признал Прюитта «невиновным по причине психического расстройства» и он был освобожден и передан на поруки своему отцу{85}. А теперь вопрос: стоит ли рассматривать этот случай в рамках психологического исследования, на основании которого мы рисуем портрет типичного террориста, или же эта история – всего лишь пример не в меру усердной попытки вынести обвинительный приговор за террористическую деятельность? Но, каким бы ни был наш ответ, нельзя игнорировать и другой вопрос: чем такое движение, как «Исламское государство», привлекло молодого человека с нарушением когнитивных функций, живущего в сельской глубинке в штате Алабама?
В остальных случаях все понятно и однозначно. Безусловно, стоит исключить из нашего исследования тех, кто участвует в террористической деятельности против воли. К этой категории относятся и так называемые
Наконец, существует еще одна серьезная проблема, которую молчаливо признают многие аналитики, изучающие терроризм. Если рассматривать только тех, кто уже
Кто может стать террористом?
Демографических исследований, посвященных проблеме терроризма, великое множество. В них содержатся данные о возрасте, половой принадлежности, национальности, уровне образования и семейном положении объектов исследования, а также огромный объем другой информации. Хорошая новость: как правило, это конкретные данные, не зависящие от предвзятой интерпретации (в отличие, скажем, от данных о мотивации). Как мы уже писали выше, можно с уверенностью утверждать, что большинство террористов – молодые мужчины. Это доказывают и многочисленные исследования. В рамках Программы по борьбе с экстремизмом Университета Джорджа Вашингтона были проанализированы данные 71 человека, в 2014 и 2015 годах обвиненного в деятельности, связанной с «Исламским государством». Выяснилось, что почти 90 % были мужчинами, средний возраст которых составлял 26 лет{90}. Исследователи пришли к заключению: «Демографические профили лиц, вовлеченных в деятельность ИГИЛ в Соединенных Штатах, значительно различаются по расовой принадлежности, возрасту, социальному статусу, образованию и происхождению. Их мотивы не менее разнообразны, и анализировать их непросто»{91}. В отчете по Программе за 2018 год речь шла уже о 170 испытуемых, обвиняемых в преступлениях, связанных с ИГИЛ, при этом упоминалось о незначительном увеличении среднего возраста – до 28 лет{92}. Отчет за 2020 год (количество испытуемых увеличилось уже до 208 человек) окончательно очертил демографическую группу террористов: 90 % мужчин, средний возраст – 28 лет{93}. Другие работы в основном подтверждают результаты этих исследований. Социолог Лорн Доусон проанализировал 34 отчета и других научных работ, посвященных уроженцам Запада обоих полов, которые стали иностранными боевиками, и обнаружил, что средний возраст мужчин составляет 26 лет, а женщин – 21 год{94}.
Аналогичную динамику выявили и исследования в других странах мира. Мы с психологом Джоном Моррисоном изучили деятельность группы, отколовшейся от Ирландской республиканской армии, с 1997 по 2010 год{95}. Нам удалось собрать данные о 641 террористе, принимавшем участие как в легальной, так и в нелегальной деятельности группы, и выяснилось, что большинство из них – мужчины чуть старше 30 лет. При более внимательном рассмотрении мы разделили испытуемых на две категории: более опытные старшие по возрасту руководители и завербованные ими неопытные молодые люди. Иными словами, тот, кто был членом группы в возрасте старше 30 лет, как правило, вступал в нее в возрасте чуть старше 20 лет{96}. Изучая данные более 600 террористов за период с 1970 по 1990 год, испанский эксперт в области терроризма Фернандо Рейнарес обнаружил, что в сепаратистском движении басков ЭТА («Страна басков и свобода»)[10] принимали участие в основном неженатые молодые мужчины, присоединившиеся к движению в возрасте от 18 (поздний подростковый возраст) до 20 с небольшим лет{97}. Рассматривая истории 572 итальянских неофашистов, арестованных за подготовку или совершение терактов с 1970 по 1984 год, специалисты по проблеме терроризма Леонард Вайнберг и Уильям Юбэнк пришли к следующим выводам: 93 % – мужчины, причем большинство жители крупных городов{98}. На момент ареста возраст не менее 30 % мужчин составлял от 20 до 24 лет, а более 70 % были не старше 29 лет{99}. В Колумбии Маурисио Флорес-Моррис опросил бывших членов нескольких террористических группировок{100}. На период вступления в группировку средний возраст его собеседников составлял от 19 до 20 лет. Международная неонацистская организация «Атомваффен», базирующаяся в США, вербовала в свои ряды в основном белых мужчин в возрасте от 16 до 30 лет{101}.
Аналогичные тенденции были выявлены в ходе исследования группировок исламистов. Почти 90 % джихадистов, арестованных или убитых в Испании с 2013 по 2018 год, были мужчинами, возраст большинства из них составлял от 18 до 38 лет{102}. В 2013 году Робин Симкокс и Эмили Дайер проанализировали данные 171 террориста из «Аль-Каиды» и обнаружили, что на момент совершения теракта большинство было моложе 30 лет{103}. В 2004 году психиатр и исследователь терроризма Марк Сейджман изучил данные 172 джихадистов и пришел к выводу, что средний возраст «присоединения к джихаду» составлял 25 лет{104}. С 2014 по 2017 год сторонниками «Исламского государства» был совершен 51 теракт в Европе и Северной Америке, при этом средний возраст террористов составлял 27 лет и за исключением двоих все они были мужчинами{105}. Вернувшись в Испанию, Фернандо Рейнарес проанализировал джихадистскую сеть, которая устроила взрывы поездов в Мадриде в 2004 году, и разбил 27 террористов на четыре группы{106}. Возраст большинства составлял от 23 до 33 лет. Среди них были и холостые, и женатые; одни получили образование в учебном заведении и имели постоянную работу, а другие были безработными без образования{107}. Всестороннее исследование данных 120 террористов-одиночек (их еще называют «волками-одиночками»), действовавших на территории стран Евросоюза с 2000 по 2014 год, показало, что средний возраст преступников на время совершения теракта или ареста составлял 29,7 года{108}. В 2016 году специалисты из Центра по борьбе с терроризмом при Военной академии США в Вест-Пойнте проанализировали личные дела более 4000 участников движения «Исламское государство». По мнению одного из исследователей, Брайана Додвелла, возраст недавно завербованных сторонников ИГИЛ составлял в среднем «около 26–27 лет, но в целом разброс по возрасту был довольно широк – от подростков до мужчин старше 60 лет»{109}.
На эту тему опубликованы десятки работ, и просто невозможно их полностью здесь перечислить. Но, за исключением отдельных случаев, о которых мы еще будем говорить, все исследователи согласны в одном: терроризм – дело молодых. Однако чем больше демографических исследований мы изучаем, тем чаще возникает вопрос: как узнать, сколько лет было человеку, когда он
Несколько лет назад мы с ирландским ученым Полом Гиллом создали базу данных, в которую вошли сведения о 1240 участвовавших в деятельности Временной Ирландской республиканской армии, действовавших с 1970 по 1998 год{110}. Мы рассматривали 39 показателей, включая возраст на дату вступления в террористическую организацию, возраст на дату гибели и вид деятельности, в которую был вовлечен террорист. Мы собрали данные из нескольких источников, включая публичные заявления ИРА, сообщения о смерти (по информации независимых источников) и многочисленные газетные архивы. В информационных материалах ИРА обычно содержатся сведения о дате вступления ее сторонников в организацию, но в нашем случае это далеко не всегда означало, что новобранец сразу примет участие в вооруженном насилии или совершит теракт. Это и есть главная проблема, с которой мы сталкиваемся при попытке определить, сколько времени проходит после вступления в ряды боевиков до первого теракта, совершенного новобранцем. Мы пришли к выводу, что средний возраст вступления в ИРА составлял 25 лет. Но, поскольку мы изучали данные за 30 лет, нам удалось выявить еще одну закономерность: со временем возрастной профиль ИРА изменился в сторону увеличения среднего возраста ее членов. Очень важно рассматривать террористическую группировку в течение длительного времени: так мы сможем лучше понять, что стоит за динамикой таких демографических показателей, как возраст. Причину изменения возрастного профиля ИРА мы увидели, когда узнали, что за рассматриваемый период в организационной структуре и стратегии ИРА имели место масштабные изменения. Поначалу при вербовке в ИРА почти не использовались ограничения, что привело к негативным последствиям для движения – в ИРА проникли шпионы. В последующие годы ИРА провела ряд реорганизационных мероприятий, ужесточила дисциплину, почистила свои ряды и стала вербовать более зрелых новобранцев – чуть постарше. В то же время исследования, посвященные движению ЭТА, проведенные Рейнаресом, выявили противоположную тенденцию: с 1980 по 1990 год движение баскских сепаратистов «принимало в свои ряды всех подряд, независимо от возраста»{111}.
Не бывает правил без исключений. Исследование экстремистского христианского движения «Армия Бога», объединяющего яростных противников абортов, не выявило ярко выраженных закономерностей, – возраст участников движения варьировался от 20 до 60 лет{112}. Бывший сотрудник ЦРУ Айла Шбли за девять лет опросил 250 участников этого движения и пришел к выводу, что борцы с абортами старшего возраста занимались в основном тем, что «демонстрировали свои религиозные убеждения, пользуясь свободой слова, – как правило, стояли с табличкой или баннером у храма или клиники, выступающей за легализацию абортов»{113}. В ходе опроса женщин-расисток в США социолог Кэтлин Бли взяла интервью у 80-летней дамы – активной участницы движения скинхедов, – старушка редактировала информационные бюллетени движения{114}. Продолжив изучать результаты опроса противников абортов, Шбли обнаружил, что в терактах со взрывами и перестрелками участвовали в основном мужчины в возрасте от 21 до 43 лет{115}. К похожему выводу пришли и профессор Ютте Клаузен с коллегами из Университета Брэндайса, изучающие данные исламских террористов, действующих в США: молодой человек с большей вероятностью будет участвовать в терактах, чем в ненасильственных акциях{116}. Все эти исследования показывают, что возраст (а в некоторых случаях и половая принадлежность) редко становится препятствием для вступления в террористическую организацию – скорее он помогает сказать, какую именно роль будет играть в ней новобранец.
Это вовсе не означает, что люди старшего возраста не совершают теракты. Халиду Масуду, новообращенному мусульманину и стороннику «Исламского государства», было 52 года, когда в 2017 году он на своем автомобиле въехал в группу пешеходов в Лондоне{117}. В Восточной Африке 60-летний гражданин Сомали, наполовину норвежец по происхождению, входивший в группировку «Аш-Шабааб»[11], стал самым пожилым террористом-смертником в истории{118}. В 2006 году 64-летняя террористка-смертница попыталась взорвать израильских солдат в Газе{119}. Челси Деймон и ее коллеги заметили, что с конца 2016 по начало 2017 года движение «Исламское государство» в качестве террористов-смертников начало использовать пожилых людей{120}. К началу 2017 года в своих воззваниях и пропагандистских роликах ИГИЛ превозносило доблесть и мужество по меньшей мере 27 человек старшего возраста (60 лет и старше). «Седовласых старцев», принесших себя в жертву, восхваляли не просто так – скорее всего, руководители движения хотели таким образом пристыдить молодых людей, которые не спешили становиться смертниками{121}. Возможно, «Исламское государство» видело в пожилых мужчинах дополнительный, не задействованный до сих пор источник новобранцев и считало, что, если их хорошо подготовить и направить, они смогут осуществлять серьезные акции, которые можно будет использовать в пропагандистских целях. Возможно также и то, что у «Исламского государства», по крайней мере в некоторых районах, погибли все террористы-смертники. За несколько месяцев до того, как организация начала вербовать в свои ряды мужчин старшего возраста, она понесла серьезные боевые потери{122}.
Поделиться книгой: