Навязчивость, паранойя и перверсия

Наверное, не требуется пояснять, почему я присоединился к мнению обвиняемого. Но этот случай представлял для меня интерес не только с точки зрения диагностики. В психоаналитической литературе утверждалось, что параноик борется с усилением своих гомосексуальных стремлений, что, в сущности, указывает на нарциссический выбор объекта. Далее давалось истолкование, что преследователь, по существу, – это возлюбленный или бывший возлюбленный. Из соединения этих двух положений вытекает требование, что преследователь должен быть того же пола, что и преследуемый. Однако мы не выдвигали тезис об обусловленности паранойи гомосексуальностью как всеобщий и не имеющий исключений, но только потому, что наши наблюдения были недостаточно многочисленными. Он относился к тем тезисам, которые вследствие определенных взаимосвязей имеют значение только тогда, когда они могут претендовать на универсальность. Разумеется, в психиатрической литературе нет недостатка в случаях, в которых больному казалось, что его преследовали родственники противоположного пола, но одно дело читать о таких случаях и другое – увидеть один из них перед собой. То, что наблюдали и могут анализировать я и мои друзья, до сих пор без труда подтверждало связь паранойи с гомосексуальностью. Но представленный здесь случай со всей решимостью этому противоречил. Казалось, что девушка пытается защититься от любви к мужчине, непосредственно превратив возлюбленного в преследователя; никакого влияния женщины, борьбы с гомосексуальной привязанностью нельзя было обнаружить.

При таком положении вещей, пожалуй, проще всего было бы вновь отказаться от того, чтобы отстаивать идею о всеобщей зависимости мании преследования от гомосексуальности и от всего того, что к этому присоединяется. Наверное, от этих научных выводов следовало отказаться, если позволить себе руководствоваться этим несбывшимся ожиданием, встать на сторону адвоката и признать, подобно ему, что речь здесь идет о правильно истолкованном переживании, а не о паранойяльной комбинации. Но я увидел другой выход, который пока отсрочивал принятие окончательного решения. Я вспомнил о том, как часто врачи неправильно оценивали психически больных, потому что недостаточно глубоко их обследовали и, таким образом, слишком мало о них узнавали. Поэтому я заявил, что мне не представляется возможным высказать сегодня свое суждение, и попросил ее посетить меня во второй раз, чтобы рассказать мне историю подробнее и со всеми в этот раз, возможно, не замеченными побочными обстоятельствами. Благодаря содействию адвоката я добился такого согласия со стороны по-прежнему недовольной пациентки; он пришел мне на помощь также и тем заявлением, что при этой второй беседе его присутствие будет ненужным.

Второй рассказ пациентки не опроверг прежнего, но принес такие дополнения, что все сомнения и трудности отпали сами собой. Прежде всего, она посетила молодого человека в его квартире не один раз, а дважды. Во время второй встречи и раздался тот шум, к которому присоединились ее подозрения; первый визит при первом рассказе она утаила, опустила, поскольку он уже не казался ей важным. Во время этого первого визита не произошло ничего необычного, но, пожалуй, такое случилось на следующий день. Отделом крупного предприятия, в котором она работала, руководила пожилая дама, которую она описала следующими словами: «У нее седые волосы, как у моей матери». Она привыкла к тому, что эта пожилая начальница относится к ней очень нежно, хотя иногда и поддразнивает, и считала себя ее явной любимицей. На следующий день после ее первого визита к молодому служащему он появился в канцелярии, чтобы сообщить что-то по службе пожилой даме, и пока они негромко разговаривали, у нее вдруг возникла уверенность, что он рассказывает ей о вчерашнем приключении; более того, он давно уже поддерживает с ней отношения, чего она раньше совершенно не замечала. И теперь седовласая, похожая на ее мать начальница все знает. В течение дня поведение и высказывания начальницы лишь подтвердили это ее подозрение. При первой же возможности она потребовала объяснений от возлюбленного по поводу его измены. Тот, разумеется, энергично протестовал против того, что он назвал бессмысленным обвинением, и на этот раз ему действительно удалось заставить ее отказаться от своего заблуждения, так что через какое-то время – я думаю, через несколько недель – она снова стала испытывать к нему достаточное доверие, чтобы повторить свой визит к нему домой. Дальнейшее нам известно из первого рассказа пациентки.

То, что теперь мы узнали, прежде всего кладет конец всяким сомнениям относительно болезненного характера ее подозрений. Нетрудно заметить, что седовласая начальница является заменой матери, что, несмотря на свою молодость, возлюбленный мужчина становится на место отца и что именно сила материнского комплекса заставляет больную заподозрить – вопреки всей неправдоподобности – любовные отношения между двумя неравными партнерами. Тем самым, однако, рассеивается и кажущееся противоречие с нашим подпитываемым психоаналитической теорией ожиданием того, что чрезмерная гомосексуальная привязанность выступает условием развития мании преследования. Первоначальным преследователем, инстанцией, влияния которой хочется избежать, также и в этом случае является не мужчина, а женщина. Начальница знает о любовных отношениях девушки, не одобряет их и таинственными намеками дает ей понять, что ее осуждает. Привязанность к человеку того же пола препятствует стараниям сделать объектом любви члена противоположного пола. Любовь к матери становится выразителем всех тех стремлений, которые в роли «совести» хотят удержать девушку при первом шаге на новом, во многих отношениях опасном пути к нормальному сексуальному удовлетворению, и ей удается нарушить связь с мужчиной.

Когда мать тормозит или сдерживает сексуальное поведение дочери, она выполняет нормальную функцию, которая, будучи обусловленной отношениями в детском возрасте, обладает сильной бессознательной мотивацией и получила санкцию общества. И уже дело дочери избавиться от такого влияния и на основе широкого, рационального обоснования решить для себя вопрос о степени, в какой она позволит себе получать сексуальное удовольствие или от него откажется. Если при попытке такого освобождения у нее возникает невротическое заболевание, то, как правило, имеет место слишком сильный и, несомненно, неподвластный материнский комплекс, конфликт которого с новым либидинозным течением в зависимости от имеющегося предрасположения разрешается в форме того или иного невроза. Во всех случаях проявления невротической реакции будут определяться не нынешним отношением к реальной матери, а инфантильным отношением к давнему материнскому образу.

О нашей пациентке мы знаем, что многие годы она росла без отца; мы вправе также предположить, что она не оставалась бы свободной от мужчин до тридцатилетнего возраста, если бы ей не оказывала поддержку сильная эмоциональная привязанность к матери. Эта поддержка становится для нее тяжелым ярмом, когда ее либидо начинает стремиться к мужчине в ответ на настойчивое ухаживание. Она пытается сбросить его, избавиться от своей гомосексуальной привязанности. Ее предрасположение – о котором здесь нет надобности говорить – позволяет ей это осуществить в форме образования паранойяльного бреда. Таким образом, мать становится враждебным, недоброжелательным наблюдателем и преследователем. Она могла бы с этим справиться, если бы комплекс матери не сохранил силу для осуществления своей цели – держать ее на дистанции от мужчины. Таким образом, в конце первой фазы конфликта она отдалилась от матери и не присоединилась к мужчине. Потому-то оба они и устраивают заговор против нее. Тут благодаря энергичным усилиям мужчине удается решающим образом привлечь ее к себе. Она преодолевает возражение матери и готова предоставить возлюбленному новую встречу. В дальнейших событиях мать уже не участвует, но мы вправе придерживаться того, что в этой [первой] фазе возлюбленный мужчина стал преследователем не напрямую, а через мать и в силу его отношений с матерью, которой выпала главная роль в образовании первого бреда.

Можно было подумать, что сопротивление окончательно преодолено и что девушке, ранее привязанной к матери, удалось полюбить мужчину. Но после второго свидания происходит образование нового бреда, который, умело пользуясь некоторыми случайными обстоятельствами, губит эту любовь и тем самым успешно осуществляет замысел материнского комплекса. Нам по-прежнему кажется странным, что женщина должна была защищаться от любви к мужчине с помощью паранойяльного бреда. Но прежде чем подробнее рассмотреть это обстоятельство, мы хотели бы бегло ознакомиться со случайностями, на которые опирается образование второго бреда, направленного исключительно против мужчины.

Лежа полураздетая на диване рядом с возлюбленным, она слышит шум, похожий на щелчок, тиканье или стук, причины которого она не знает, но который затем истолковывает, повстречав на лестнице дома двух мужчин, один из которых держал в руках нечто похожее на прикрытую коробку. Она приходит к убеждению, что по поручению возлюбленного во время свидания за ней тайно следили и ее сфотографировали. Разумеется, мы далеки от мысли, что если бы не раздался этот злосчастный шум, то не было бы и никакого бредообразования. Напротив, за этой случайностью мы видим нечто неизбежное, то, что должно было навязчивым образом утвердиться, подобно предположению о любовной связи между возлюбленным мужчиной и пожилой начальницей, избранной для замены матери. Наблюдение за половым актом родителей – это редко отсутствующая часть из богатства бессознательных фантазий, которые посредством анализа можно выявить у всех невротиков, вероятно, также у всех детей. Эти образования фантазии – фантазии о наблюдении за половым актом родителей, о соблазнении, о кастрации и др. – я называю первичными фантазиями и собираюсь в другом месте детально исследовать их происхождение, а также их отношение к индивидуальному переживанию. Стало быть, случайный шум играет лишь роль провокации, которая активирует типичную фантазию о подслушивании, содержащуюся в родительском комплексе. Более того, еще вопрос, должны ли мы его охарактеризовать как «случайный». Как мне сказал Отто Ранк, такой шум, скорее, является необходимым реквизитом фантазии о подслушивании и он повторяет либо шум, которым выдает себя половой акт родителей, либо то, чем подслушивающий ребенок боится выдать себя. Но тут нам сразу становится ясно, на какой почве мы находимся. Возлюбленный – это по-прежнему отец, а место матери она заняла сама. В таком случае подслушивание должно быть поручено постороннему человеку. Нам становится ясно, каким образом она освободилась от гомосексуальной зависимости от матери, – посредством частичной регрессии. Вместо того чтобы сделать мать объектом любви, она с нею идентифицировалась, она сама стала матерью. Возможность этой регрессии указывает на нарциссическое происхождение ее гомосексуального выбора объекта и вместе с тем на имеющееся у нее предрасположение к паранойяльному заболеванию. Можно было бы в общих чертах обозначить ход ее мыслей, который ведет к тому же самому результату, что и эта идентификация: «Если мать это делает, то и мне это позволено; я имею такое же право, как и мать».

В упразднении случайностей можно сделать еще один шаг, не требуя, чтобы его совершил и читатель, ибо отсутствие более глубокого аналитического исследования в нашем случае не позволяет нам здесь выходить за пределы известной вероятности. Во время нашей первой беседы больная сказала, что она сразу же справилась о причине этого шума и получила ответ, что это, наверное, тикали часы, стоявшие на письменном столе. Я позволю себе трактовать это сообщение как обман памяти. Мне кажется гораздо более правдоподобным, что вначале она вообще не среагировала на шум и что он показался ей полным значения только после встречи на лестнице с двумя мужчинами. Молодой человек, который, наверное, вообще не слышал шума, мог попытаться объяснить его тиканьем часов позднее, когда девушка стала досаждать ему своими подозрениями: «Не знаю, какой шум ты могла слышать; быть может, это громко тикали настольные часы, как это иногда с ними бывает». Такая отсрочка в использовании впечатлений и такое смещение воспоминаний часто встречаются именно при паранойе и для нее характерны. Но поскольку я никогда не разговаривал с молодым мужчиной и не имел возможности продолжить анализ девушки, мое предположение остается недоказуемым.

Я мог бы отважиться пойти еще дальше в разложении якобы реальной «случайности». Я вообще не думаю, что часы тикали или что можно было услышать шум. Ситуация, в которой она находилась, оправдывала ощущение биения или стука в клиторе. Именно это она задним числом спроецировала вовне как восприятие внешнего объекта. Совершенно аналогичное может произойти в сновидении. Одна из моих истерических пациенток однажды рассказала мне короткий сон, приведший к пробуждению, по поводу которого не желал появляться никакой мыслительный материал. Ей снилось, что раздался стук, и она проснулась. В дверь никто не стучал, но перед этим несколько ночей она просыпалась от неприятных ощущений поллюций, и теперь у нее возник мотив просыпаться, как только появлялись первые признаки генитального возбуждения. Это был стук в клиторе. Такой же процесс проекции я поставил бы на место случайного шума у нашей паранойяльной больной. Разумеется, я не могу ручаться, что за время нашего беглого знакомства при всех признаках неприятного для нее принуждения больная откровенно поведала мне о том, что происходило во время двух нежных свиданий, но изолированное сжатие клитора вполне согласуется с ее утверждением, что соединения гениталий при этом не происходило. В последующем отвержении молодого человека, несомненно, наряду с «совестью» свою роль сыграла также и неудовлетворенность.

Вернемся теперь к необычному факту, что больная защищается от любви к мужчине с помощью образования паранойяльного бреда. Ключ к пониманию дает история развития этого бреда. Первоначально он был направлен, как мы и могли ожидать, против женщины, но теперь на почве паранойи произошел переход от женщины к мужчине как объекту. Такое поступательное движение необычно при паранойе; как правило, мы обнаруживаем, что преследуемый человек остается фиксированным на тех же самых людях, то есть на том же поле, к которому относился его выбор объекта любви до паранойяльного преобразования. Но оно не исключается невротическим нарушением; пожалуй, наше наблюдение может служить прототипом для многих других случаев. Помимо паранойи имеется множество аналогичных процессов, а среди них и общеизвестные, которые с этой точки зрения до сих пор не рассматривались. Например, так называемый неврастеник из-за своей бессознательной привязанности к инцестуозному объекту любви удерживается от того, чтобы выбрать объектом незнакомую женщину, и в своем сексуальном поведении ограничивается фантазией. Но на почве фантазии он совершает невозможный для него шаг и может заменить мать или сестру чужими объектами. Поскольку с ними протеста цензуры не возникает, в своих фантазиях он осознает выбор этих замещающих лиц.

Феномены подобного продвижения, совершаемого на новой основе, обретенной, как правило, регрессивным путем, присоединяются к усилиям, прилагаемым при некоторых неврозах с целью вновь обрести некогда занимаемую, но ныне утраченную позицию либидо. Оба ряда явлений едва ли можно понятийно отделить друг от друга. Мы слишком склоняемся к точке зрения, что конфликт, который лежит в основе невроза, завершается вместе с симптомообразованием. В действительности борьба часто продолжается и после симптомообразования. С обеих сторон появляются новые компоненты влечения, которые ее продлевают. Объектом этой борьбы становится сам симптом; стремления, которые хотят его отстоять, сталкиваются с другими стремлениями, которые пытаются его устранить и восстановить прежнее состояние. Нередко изыскиваются пути, чтобы обесценить симптом, когда другими средствами пытаются обрести утраченное и то, от чего пришлось отказаться по причине симптома. Эти обстоятельства проливают свет на утверждение К. Г. Юнга, согласно которому своеобразная психическая инертность, противодействующая изменениям и прогрессу, является основной предпосылкой невроза. Эта инертность действительно весьма своеобразна; она является не общей, а в высшей степени специализированной, в своей области она не является неограниченной властительницей, а борется с тенденциями к прогрессу и выздоровлению, которые не успокаиваются даже после образования невротических симптомов. Если проследить исходный пункт этой особой инертности, то она раскрывается как выражение очень рано произошедших, с большим трудом устранимых соединений влечений с впечатлениями и связанными с ними объектами, из-за чего дальнейшее развитие этих компонентов влечения было приостановлено. Или, выражаясь иначе, эта специализированная «психическая инертность» – всего лишь другое, едва ли лучшее, обозначение того, что мы привыкли называть в психоанализе фиксацией.

О некоторых невротических механизмах при ревности, паранойе и гомосексуализме

(1922)

А

Ревность относится к аффективным состояниям, которые подобно печали можно охарактеризовать как нормальные. Там, где она вроде бы отсутствует в характере и в поведении человека, оказывается справедливым вывод, что она подлежит сильнейшему вытеснению и поэтому в бессознательной душевной жизни играет тем большую роль. Случаи ненормально усилившейся ревности, с которыми приходится иметь дело анализу, оказываются состоящими из трех слоев. Три слоя, или ступени, ревности заслуживают названий 1) конкурирующей, или нормальной; 2) спроецированной, 3) бредовой.

О нормальной ревности мало что можно сказать в аналитическом отношении. Нетрудно увидеть, что она состоит в основном из печали, боли из-за предполагаемой потери объекта любви и нарциссической обиды, насколько одно можно отделить от другого, далее из враждебных чувств к предпочтенному сопернику и из более или менее большого вклада самокритики, которая хочет сделать собственное Я ответственным за потерю любви. Эта ревность, если мы называем ее нормальной, отнюдь не является полностью рациональной, то есть возникшей из актуальных отношений, пропорциональных действительным условиям и всецело управляемых сознательным Я, ибо она не коренится глубоко в бессознательном, не продолжает самые ранние побуждения детской аффективности и не происходит из эдипова комплекса или из комплекса брата и сестры первого сексуального периода. Тем не менее примечательно, что некоторыми людьми она переживается бисексуально, то есть у мужчины, помимо боли из-за любимой женщины и ненависти к сопернику-мужчине, усиливается также печаль из-за бессознательно любимого мужчины и ненависть к женщине как сопернице. Мне также известно об одном мужчине, который тяжело страдал от своих приступов ревности и, по его словам, испытывал самые тяжелые мучения, сознательно представляя себя неверной женщиной. Ощущение беспомощности, которое он тогда ощущал, образы, которые он находил для своего состояния, как если бы он, подобно Прометею, был оставлен на съедение коршуну или брошен связанным у змеиного гнезда, он сам соотнес с впечатлением от нескольких гомосексуальных посягательств, пережитых им, когда он был еще мальчиком.

Ревность второго слоя, или спроецированная, у мужчины, как и у женщины, происходит из собственной неверности в жизни или из побуждений к неверности, которые подверглись вытеснению. Повседневный опыт показывает, что верность, особенно требуемая браком, может поддерживаться только против постоянных искушений. Кто отрицает ее в себе, тот все же настолько сильно ощущает ее давление, что охотно прибегает к помощи бессознательного механизма, чтобы испытать облегчение. Он достигает такого облегчения, более того, оправдания перед своей совестью, если собственные побуждения к неверности проецирует на своего партнера, которому он обязан хранить верность. Этот сильный мотив может затем воспользоваться материалом восприятия, который разоблачает точно такие же бессознательные побуждения другой стороны, и может оправдываться рассуждением, что партнер или партнерша, наверное, немногим лучше, чем сам этот человек[153].

Общественные обычаи разумным образом считаются с этим положением вещей, предоставляя определенное пространство кокетству замужней женщины и захватническим устремлениям супруга в ожидании этим дренировать и обезвредить неустранимую склонность к неверности. Обычай устанавливает, что обе стороны не должны ставить в счет друг другу эти небольшие шажки в направлении неверности, и чаше всего добивается того, что вожделение, распаленное посторонним объектом, удовлетворяется возвратом к верности собственному объекту. Однако ревнивец не желает признавать этой общепринятой терпимости, он не верит, что бывает затишье или разворот на пути, на который однажды вступили, что общественный «флирт» может быть также гарантией от настоящей неверности. Общаясь с таким ревнивцем, нужно избегать оспаривать материалы, на которые он опирается, можно лишь попытаться склонить его к другой их оценке.

Ревность, возникшая из-за подобной проекции, хотя и носит чуть ли не бредовый характер, не может устоять перед аналитической работой, которая раскрывает бессознательные фантазии о собственной неверности. Хуже обстоит дело с ревностью третьего слоя, собственно бредовой. Также и она происходит из вытесненных стремлений к неверности, но объектами этих фантазий являются лица того же пола. Бредовая ревность соответствует перебродившему гомосексуализму и по праву отстаивает свое место среди классических форм паранойи. Как попытка защиты от слишком сильного гомосексуального побуждения, ее можно было бы описать (у мужчины) формулой: «Я его не люблю, она его любит».

В случае бреда ревности нужно быть готовым к тому, чтобы выводить ревность из всех трех слоев, но никогда только из одного третьего.

Б

Паранойя. По известным причинам случаи паранойи чаше всего не поддаются аналитическому исследованию. Между тем в последнее время благодаря интенсивному изучению двух параноиков мне все же удалось вывести для себя нечто новое.

Первый случай касался молодого мужчины с полностью сформированной паранойяльной ревностью, объектом которой была его безупречно верная жена. Бурный период, в котором им беспрерывно владел бред, был уже позади. Когда я его увидел, он продуцировал лишь изолированные приступы, которые продолжались несколько дней и, что любопытно, регулярно возникали в день после полового акта, впрочем удовлетворительного для обеих сторон. Правомерен вывод, что каждый раз после удовлетворения гетеросексуального либидо в приступе ревности требовал своего выражения одновременно возбуждавшийся гомосексуальный компонент.

Его материал представлял собой приступ, возникавший в результате наблюдения за самыми незначительными признаками, благодаря которым ему раскрывалось совершенно бессознательное, незаметное для других кокетство жены. То она неумышленно дотрагивалась до господина, сидевшего рядом с ней, то слишком наклоняла к нему свое лицо или улыбалась дружелюбнее, чем когда оставалась наедине со своим мужем. Ко всем этим выражениям ее бессознательного он проявлял чрезвычайное внимание и всегда умел их правильно истолковать, так что, в сущности, он всегда был прав и для оправдания своей ревности мог призвать еще и анализ. По существу, он свел свою ненормальность к тому, что острее воспринимал бессознательное своей жены и придавал ему гораздо большую значимость, чем это могло бы прийти на ум кому-то другому.

Мы помним о том, что и преследуемые параноики ведут себя точно так же. Так же и они не признают у других ничего индифферентного и используют в своем «бреде преследования» малейшие намеки, которые дают им эти другие, посторонние люди. Смысл их бреда преследования состоит именно в том, что от всех посторонних людей они ожидают чего-то сродни любви; но эти другие ничего подобного не проявляют, они усмехаются, размахивают своими палками или даже плюют на землю, когда те проходят мимо, и этого действительно не делают, если к человеку, стоящему поблизости, проявляют какое-либо дружеское участие. Это делается только тогда, когда данный человек кому-то совершенно безразличен, когда с ним можно обращаться как с пустым местом, и параноик, основываясь на принципиальном родстве понятий «чужой» и «враждебный», не так уж неправ, когда воспринимает такое безразличие в отношении своего требования любви как враждебность.

Нам теперь кажется, что мы весьма неудовлетворительно описываем поведение ревнивого, равно как и преследуемого, параноика, когда говорим, что они проецируют вовне на другого человека то, что не хотят воспринимать в собственном внутреннем мире.

Разумеется, они это делают, но они проецируют, так сказать, не наобум, не туда, где нет ничего похожего, а руководствуются своим знанием бессознательного и перемещают на бессознательное других внимание, которого они лишают собственное бессознательное. Наш ревнивец распознает неверность жены вместо своей собственной; когда он осознает неверность своей жены в огромном преувеличении, ему удается сохранить бессознательной собственную неверность. Если считать, что этот пример может служить мерилом, то мы вправе заключить, что и враждебность, которую преследуемый обнаруживает у других людей, является отблеском собственных враждебных чувств по отношению к этим другим. Поскольку мы знаем, что у параноика преследователем становится как раз самый любимый человек того же пола, возникает вопрос, откуда берется эта инверсия аффекта, и напрашивающийся ответ состоял бы в том, что всегда имеющаяся амбивалентность чувств закладывает основу для ненависти, а невыполнение любовных требований ее усиливает. Таким образом, амбивалентность чувств оказывает преследуемому ту же услугу для защиты от гомосексуализма, что и нашему пациенту ревность.

Сновидения моего ревнивца оказались для меня большой неожиданностью. Они не возникли одновременно с началом приступа, и, хотя по-прежнему господствовал бред, они были полностью свободны от бреда и позволили распознать лежащие в их основе гомосексуальные импульсы, замаскированные не больше, чем это обычно бывает. При моем незначительном опыте толкования сновидений параноиков у меня тогда были все основания в целом предположить, что паранойя в сновидение не проникает.

Состояние гомосексуализма у этого пациента можно было легко проследить. Он ни с кем не завязывал дружеских отношений и не обнаруживал никаких социальных интересов; создавалось впечатление, что только бред взял на себя дальнейшее развитие его отношений к мужчине словно для того, чтобы наверстать часть упущенного. Незначительная роль отца в его семье и постыдная гомосексуальная травма в ранние детские годы взаимодействовали, чтобы загнать гомосексуализм в вытеснение и проложить ему путь к сублимации. Вся его юность протекала под знаком сильнейшей привязанности к матери. Среди многочисленных сыновей он был явным любимцем матери и проявлял по отношению к ней сильную ревность нормального типа. Когда позднее он встал перед выбором супруги, главным образом под влиянием мотива обогатить свою мать, в навязчивых сомнениях в девственности невесты проявилась его потребность в девственной матери. Первые годы брака были свободны от ревности. Затем он перестал быть верен своей жене и вступил в длительную связь с другой женщиной. И лишь после того, как он прекратил эти любовные отношения, напуганный определенным подозрением, у него развилась ревность второго, проективного типа, с помощью которой он смог успокоить упреки из-за своей неверности. Вскоре из-за присоединения гомосексуальных импульсов, объектом которых был тесть, она осложнилась до полной паранойяльной ревности.

Наверное, мой второй случай нельзя было бы классифицировать без анализа как paranoia persecutoria, но мне пришлось рассматривать молодого человека как кандидата на этот исход болезни. У него существовала амбивалентность в отношении к отцу совершенно необычайных масштабов. С одной стороны, он был самым отъявленным бунтарем, который во всем развивался наперекор желаниям и идеалам отца, с другой стороны, в более глубоком слое он по-прежнему оставался наипокорнейшим сыном, который после смерти отца, испытывая к нему нежные чувства и сознавая свою вину, отказывал себе в наслаждении женщиной. Его реальные отношения с мужчинами, несомненно, находились под знаком недоверия; благодаря своему сильному интеллекту он сумел рационализировать эту установку и обставить дело так, что знакомые и друзья его обманывали и использовали в корыстных целях. Новое, что я благодаря ему узнал, заключалось в том, что классические мысли о преследовании могут присутствовать, не находя веры и не имея ценности. Они могли промелькнуть во время анализа, но он не придавал им никакого значения и регулярно над ними подтрунивал. Возможно, нечто похожее бывает во многих случаях паранойи, и если развивается такое заболевание, возможно, мы считаем высказанные бредовые идеи новыми продуктами, тогда как на самом деле они могли уже существовать с давних пор.

Мне кажется важным выводом, что качественный момент, наличие определенных невротических образований, в практическом отношении менее значим, чем момент количественный, – то, какую степень внимания, вернее, какую меру катексиса могут привлечь к себе эти образования. Обсуждение нашего первого случая, паранойяльной ревности, потребовало от нас равного уважения количественного момента, показав нам, что там ненормальность по существу состояла в гиперкатексисе истолкований чужого бессознательного. Аналогичный факт нам уже давно известен из анализа истерии. Патогенные фантазии, потомки вытесненных импульсов влечения, в течение долгого времени допускаются наряду с нормальной душевной жизнью и не действуют патогенно до тех пор, пока не становятся гиперкатектированными вследствие переворота в экономике либидо; только тогда прорывается конфликт, ведущий к симптомообразованию. Таким образом, благодаря прогрессу нашего знания мы все больше склоняемся к тому, чтобы выдвинуть на передний план экономическую точку зрения. Я хотел бы также поставить вопрос: достаточно ли подчеркнутого здесь количественного момента, чтобы охватить те феномены, для которых Блейлер и другие исследователи в последнее время хотят ввести понятие «расщепление»? Следовало бы только предположить, что усиление сопротивления в направлении психического отвода имеет следствием гиперкатексис другого пути и вместе с тем включение его в этот отвод.

В двух моих случаях паранойи в поведении сновидений выявилась поучительная противоположность. Если в первом случае, как уже упоминалось, сновидения были свободны от бреда, то другой пациент в большом количестве продуцировал сны о преследовании, которые можно рассматривать как предшественников или замещающие образования для бредовых идей аналогичного содержания. Преследователем, от которого он мог скрыться, только испытывая сильный страх, как правило, был сильный бык или другой символ мужественности, который он сам иногда еще в сновидении распознавал как представительство отца. Однажды он рассказал весьма характерное паранойяльное сновидение, обусловленное переносом. Ему снилось, что я брился в его присутствии и он заметил по запаху, что при этом я пользовался таким же мылом, что и его отец. Я это делал, чтобы вынудить его к отцовскому переносу на мою персону. В выборе приснившейся ситуации, несомненно, проявилось пренебрежение пациента к своим паранойяльным фантазиям и его неверие в них, ибо каждодневное видение меня могло его научить, что я вообще не могу пользоваться мылом для бритья и, следовательно, в этом пункте не даю никакого повода для отцовского переноса.

Однако сравнение сновидений у двух наших пациентов показывает, что постановка нами вопроса, может ли паранойя (или другой психоневроз) проникнуть также и в сон, основывается лишь на неправильном понимании сновидения. Сновидение отличается от мышления в бодрствовании тем, что оно может включать в себя содержания (из области вытесненного), которые не могут присутствовать в бодрствующем мышлении. В остальном оно является всего лишь формой мышления, преобразованием предсознательного материала мыслей в результате работы сновидения и ее условий. К вытесненному наша терминология неврозов не применима, оно не может называться ни истерическим, ни навязчиво-невротическим, ни паранойяльным. И наоборот, другая часть материала, лежащего в основе образования сновидения, предсознательные мысли, может быть нормальной или носить характер какого-либо невроза. Предсознательные мысли могут быть результатом всех тех патогенных процессов, в которых мы усматриваем сущность невроза. Нельзя понять, почему не каждая такая болезненная идея подвергается преобразованию в сновидение. Стало быть, сновидение может сразу соответствовать истерической фантазии, навязчивому представлению, бредовой идее, то есть оказаться таковой при истолковании. В нашем наблюдении у двух параноиков мы обнаруживаем, что сновидение одного является нормальным, когда мужчина находится в приступе, и что сновидение другого имеет паранойяльное содержание, в то время как мужчина по-прежнему насмехается над бредовыми идеями. Следовательно, в обоих случаях сновидение включило в себя то, что в бодрствующей жизни в настоящее время было подавлено. Но также и это не обязательно является правилом.

В

Гомосексуализм. Признание органического фактора гомосексуализма не освобождает нас от обязанности изучить психические процессы при его возникновении. Типичный процесс, уже установленный в несметном количестве случаев, заключается в том, что молодой человек, доселе интенсивно фиксированный на матери, по прошествии нескольких лет после наступления пубертата совершает перемену, идентифицируется с матерью и высматривает объекты любви, в которых он может найти себя заново, которые он тогда хотел бы любить так, как его любила мать. В качестве признака этого процесса обычно на многие годы устанавливается условие любви, что мужские объекты должны иметь возраст, в котором у него произошло изменение. Мы познакомились с различными факторами, которые, вероятно, в различной степени содействуют этому результату. Прежде всего это фиксация на матери, которая затрудняет переход к другому женскому объекту. Исходом этой привязанности к объекту является идентификация с матерью, которая в то же время позволяет в определенном смысле оставаться верным этому первому объекту. Затем, склонность к нарциссическому выбору объекта, который в целом более близок и проще выполним, чем обращение к противоположному полу. За этим моментом скрывается другой момент, совершенно особенной силы, который, возможно, с ним совпадает: высокая оценка мужского органа и неспособность отказаться от его наличия у объекта любви. Презрение к женщине, антипатия, более того, отвращение к ней, как правило, происходят от рано сделанного открытия, что женщина не обладает пенисом. Позднее в качестве сильнейшего мотива гомосексуального выбора объекта мы также познакомились с почтительным отношением к отцу или страхом перед ним, поскольку отказ от женщины означает, что избегается конкуренция с ним (или со всеми мужчинами, которые его замещают). Оба последних мотива, фиксация на условии обладания пенисом, а также избегание могут быть причислены к комплексу кастрации. Привязанность к матери – нарцизм – страх кастрации, все эти, впрочем, отнюдь не специфические моменты мы до сих пор находили в психической этиологии гомосексуализма, и к ним еще добавились влияние соблазнения, повинное в ранней фиксации либидо, а также влияние органического фактора, содействующее принятию пассивной роли в любовной жизни.

Однако мы никогда не считали, что этот анализ возникновения гомосексуализма полон. Сегодня я могу сослаться на новый механизм, ведущий к гомосексуальному выбору объекта, хотя я не могу указать, сколь велика его роль при формировании крайнего, открытого и исключительного гомосексуализма. Благодаря наблюдениям я обратил внимание на несколько случаев, в которых в раннем детстве по причине материнского комплекса проявлялись особенно сильные импульсы ревности к соперникам, чаще всего к старшим братьям. Эта ревность вела к возникновению крайне враждебных и агрессивных установок по отношению к братьям и сестрам, которые могли усиливаться до желания им смерти, но исчезали в процессе развития. Под влиянием воспитания, несомненно, также вследствие сохраняющегося бессилия этих импульсов происходило их вытеснение и преобразование чувств, в результате чего прежние соперники теперь становились первыми гомосексуальными объектами любви. Подобный исход привязанности к матери раскрывает многочисленные интересные связи с другими известными нам процессами. Прежде всего он является полным эквивалентом развития paranoia persecutoria, при которой прежде любимые люди становятся ненавистными преследователями, в то время как здесь ненавистные соперники превращаются в объекты любви. В дальнейшем он предстает преувеличением процесса, который, по моему мнению, ведет к индивидуальному развитию социальных влечений[154]. И здесь и там вначале имеются импульсы ревности и враждебности, которые не могут быть удовлетворены, а нежные, равно как и социальные, чувства, связанные с идентификацией, возникают в качестве реактивных образований в ответ на вытесненные агрессивные импульсы.

Этот новый механизм гомосексуального выбора объекта – возникновение из преодоленного соперничества и вытесненной агрессивной наклонности – в некоторых случаях примешивается к известным нам типичным условиям. Из истории жизни гомосексуалистов нередко можно узнать, что перемена у них произошла после того, как мать похвалила другого мальчика и привела его в качестве примера для подражания. Вследствие этого активировалась тенденция к нарциссическому выбору объекта, и после короткой фазы острой ревности соперник становился объектом любви. Но обычно новый механизм выделяется тем, что при нем преобразование осуществляется в гораздо более ранние годы, а идентификация с матерью отступает на задний план. В наблюдаемых мною случаях он также приводил лишь к появлению гомосексуальных установок, которые не исключают гетеросексуальности и не влекут за собой возникновение horror feminae[155].

Известно, что очень многие гомосексуальные лица отличаются особо развитыми социальными влечениями и увлеченностью общеполезными интересами. Можно было бы попытаться дать этому следующее теоретическое объяснение: мужчина, который видит в других мужчинах возможные объекты любви, должен вести себя по отношению к обществу мужчин иначе, чем другой человек, который вынужден видеть в мужчине прежде всего соперника в борьбе за женщину. Этому противостоит только соображение, что и при гомосексуальной любви также имеется ревность и соперничество и что общество мужчин также включает в себя этих возможных соперников. Но даже если отказаться от этого умозрительного обоснования, для взаимосвязи гомосексуализма и социального чувства не может быть безразличным тот факт, что гомосексуальный выбор объекта нередко проистекает из раннего преодоления соперничества с мужчиной.

В ходе психоаналитических рассуждений мы привыкли понимать социальные чувства как сублимацию гомосексуальных установок в отношении объекта. В таком случае у социально настроенных гомосексуалистов отделение социальных чувств от выбора объекта было бы не совсем удачным.

«Ребенка бьют» (К вопросу о происхождении сексуальных перверсий)

(1919)

I

В фантазии-представлении «ребенка бьют» с удивительной частотой признаются лица, обратившиеся к аналитическому лечению по поводу истерии или невроза навязчивости. Весьма вероятно, что еще чаще она встречается у других людей, которые не были вынуждены из-за явного заболевания принять такое решение.

С этой фантазией связаны ощущения удовольствия, из-за которых она бесчисленное множество раз воспроизводилась или по-прежнему воспроизводится. На пике воображаемой ситуации почти всегда осуществляется онанистическое удовлетворение (то есть на гениталиях), сначала по воле данного человека, но затем точно так же с навязчивым характером вопреки его сопротивлению.

В этой фантазии признаются только после больших колебаний, воспоминание о ее первом появлении ненадежно, аналитическому обсуждению предмета противостоит недвусмысленное сопротивление, при этом стыд и сознание вины возбуждаются, пожалуй, сильнее, чем при аналогичных сообщениях о всплывших в памяти первых проявлениях сексуальной жизни.

Наконец, можно констатировать, что первые фантазии этого рода вынашивались в очень раннем возрасте, несомненно, до посещения школы, уже на пятом и шестом году жизни. Когда ребенок видел в школе, как учитель бил других детей, это переживание вновь пробуждало фантазии, если они были угасшими, усиливало их, если они по-прежнему существовали, и ощутимым образом изменяло их содержание. Отныне избивались «неопределенно многие» дети. Влияние школы было настолько явным, что данные пациенты поначалу пытались свести свои фантазии о побоях исключительно к этим впечатлениям школьного времени, после шестого года жизни. Однако это всегда оказывалось неверным; они имелись уже до этого.

Когда в старших классах побои детей прекратились, их влияние более чем возместилось впечатлением от литературы, вскоре приобретшим большое значение. В среде моих пациентов почти всегда имелись одни и те же доступные молодежи книги, из содержания которых фантазии о побоях получали новые импульсы: так называемая Bibliothuque rose, «Хижина дяди Тома» и тому подобное. В соперничестве с этими художественными произведениями собственная деятельность фантазии ребенка начала изобретать изобилие ситуаций и учреждений, в которых детей бьют, наказывают или карают другим способом за их плохое поведение и проказы.

Поскольку представление-фантазия «ребенка бьют» постоянно было катектировано значительным удовольствием и оканчивалось актом сладострастного аутоэротического удовлетворения, можно было бы ожидать, что источником похожего наслаждения являлось также зрелище того, как в школе избивали другого ребенка. Однако такого никогда не бывало. Присутствие при реальных сценах побоев в школе, вероятно, вызывало у наблюдавшего ребенка смешанное чувство своеобразного возбуждения, в котором значительное место занимало отвержение. В некоторых случаях реальное переживание сцены побоев воспринималось как нестерпимое. Впрочем, также и в рафинированных фантазиях в более поздние годы сохранялось условие, что наказываемым детям не причиняют серьезного вреда.

Следовало поднять вопрос: какая может существовать связь между значением фантазий о побоях и ролью, которую играют реальные телесные наказания в домашнем воспитании ребенка? Напрашивающееся предположение, что при этом выявится обратное соотношение, нельзя доказать вследствие субъективности материала. Лиц, предоставивших материал для этих анализов, в детстве били очень редко, во всяком случае розгами их не воспитывали. Разумеется, каждому из этих детей когда-нибудь все же доводилось ощутить превосходящую физическую силу своих родителей или воспитателей; то, что в любой детской комнате всегда хватает потасовок между самими детьми, не нужно особо подчеркивать.

В своем исследовании мы не прочь были бы побольше узнать о тех ранних и простых фантазиях, которые не указывали явным образом на влияние школьных впечатлений или сцен из литературы. Кем был избиваемый ребенок? Самим фантазирующим или кем-то посторонним? Всегда ли это был один и тот же ребенок или чаще всего кто-то другой? Кем был тот, кто избивал ребенка? Кто-то взрослый? И кто же он в таком случае? Или ребенок представлял в фантазии, будто он сам бил другого? На все эти вопросы мы не получали никакой проясняющей информации; всегда был только робкий ответ: «Я ничего больше об этом не знаю; ребенка бьют».

Выяснение сведений относительно пола избиваемого ребенка имели больший успех, но и они никакой ясности не внесли. Иногда нам отвечали: «Всегда только мальчики» или «Только девочки»; чаше ответ гласил: «Я этого не знаю» или «Это совершенно не важно». То, что имело значение для расспрашивавшего, – постоянную взаимосвязь между полом фантазирующего и полом избиваемого ребенка – выявить так и не удалось. Иногда в содержании фантазии обнаруживалась еще одна характерная деталь: «Маленького ребенка бьют по голой попе».

При таких обстоятельствах поначалу нельзя было даже решить, как охарактеризовать удовольствие, связанное с фантазией о побоях: как садистское или как мазохистское.

II

В соответствии с нашими прежними выводами такую фантазию, возникающую, вероятно, вследствие случайных причин в раннем детском возрасте и закрепившуюся для получения аутоэротического удовлетворения, можно понимать только в том смысле, что речь здесь идет о первичной черте перверсии. Один из компонентов сексуальной функции опередил в развитии другие, зафиксировался и таким образом оказался недоступным для более поздних процессов развития, став тем самым свидетельством особой, аномальной конституции человека. Мы знаем, что такая инфантильная перверсия не обязательно сохраняется на всю жизнь, еще позднее она может подвергнуться вытеснению, замениться реактивным образованием или преобразоваться благодаря сублимации. (Однако возможно, что сублимация происходит от особого процесса, который сдерживается вытеснением.) Но если эти процессы отсутствуют, то перверсия сохраняется в зрелой жизни, и там, где мы встречаем у взрослого сексуальное отклонение – перверсию, фетишизм, инверсию, – мы вправе ожидать, что с помощью анамнестического исследования сумеем выявить такое фиксирующее событие в детском возрасте. Более того, задолго до психоанализа таким наблюдателям, как Бине, удавалось сводить своеобразные сексуальные отклонения в зрелые годы к таким впечатлениям у детей в пяти- или шестилетнем возрасте. При этом, однако, мы наталкивались на границы нашего понимания, ибо фиксирующим впечатлениям недоставало всякой травматической силы; в большинстве своем они были банальными и для других индивидов ничего волнующего собой не представляли; нельзя было сказать, почему сексуальное стремление зафиксировалось именно на них. Но их значение можно было поискать в том, что они давали, пусть и случайный, повод для фиксации преждевременно сформированных и готовых заявить о себе сексуальных компонентов, и нужно было быть готовым к тому, что цепочка казуальных связей где-то временно оборвется. Именно принесенная с собой конституция, казалось, соответствовала всем требованиям, предъявляемым к такому остановочному пункту.

Если преждевременно оторвавшийся сексуальный компонент – садистский, то на основе уже достигнутого ранее понимания мы можем ожидать, что в результате его последующего вытеснения возникнет предрасположение к неврозу навязчивости. Нельзя сказать, что результаты исследований противоречат этому ожиданию. Среди шести случаев, на тщательном изучении которых построено это небольшое сообщение (четыре женщины, двое мужчин), имелись случаи невроза навязчивости, один очень тяжелый, разрушающий жизнь, и один средней тяжести, вполне доступный врачебному воздействию, далее третий, в котором проявились по крайней мере отдельные явные черты невроза навязчивости. Правда, четвертый случай представлял собой истерию в чистом виде с болями и торможениями, а пятого пациента, подвергшегося анализу просто из-за нерешительности в его жизни, вообще нельзя было бы классифицировать в рамках грубой клинической диагностики или же можно было бы отмахнуться от него, поставив диагноз «психастения». Нельзя считать, что эта статистика разочаровывает, ибо, во-первых, мы знаем, что не каждое предрасположение должно в дальнейшем обернуться расстройством, и, во-вторых, мы вправе довольствоваться объяснением того, что имеется, и в общем и целом уклониться от задачи попытаться понять, почему чего-то не произошло.

Именно досюда, и никак не дальше, наши нынешние познания позволяют проникнуть в понимание фантазии о побоях. Однако у анализирующего врача закрадывается подозрение, что проблема этим не исчерпывается, когда он вынужден признаться себе, что эти фантазии чаще всего остаются в стороне от остального содержания невроза и не занимают надлежащего места в его структуре; но обычно, как я это знаю по собственному опыту, на подобные впечатления предпочитают не обращать внимания.

III

Строго говоря – а почему бы к этому не отнестись с как можно большей строгостью? – лишь такие аналитические усилия могут быть признаны корректным психоанализом, которым удалось устранить амнезию, с самого начала укрывающую от взрослого человека знание о своей детской жизни (то есть примерно с двух до пяти лет). Среди аналитиков этого нельзя произносить слишком громко или повторять слишком часто. Мотивы, заставляющие не обращать внимания на этот призыв, совершенно понятны. Приемлемых результатов хочется достичь в более короткие сроки и с меньшими усилиями. Но в настоящее время для каждого из нас теоретическое знание по-прежнему несравненно важнее, чем терапевтический результат, и тот, кто пренебрегает анализом детства, неизбежно впадет в заблуждения, чреватые самыми тяжелыми последствиями. Недооценка влияния более поздних переживаний не обусловливается акцентом на важности самых ранних событий; но более поздние жизненные впечатления достаточно громко заявляют о себе во время анализа устами больного, а выступить за права детства должен в первую очередь врач.

Детский возраст между двумя и четырьмя или пятью годами – это период, в котором под влиянием переживаний впервые пробуждаются и связываются с определенными комплексами принесенные с собой либидинозные факторы. Обсуждаемые здесь фантазии о побоях впервые появляются к концу или по истечении этого времени. Таким образом, вполне может быть, что они имеют свою предысторию, проходят развитие и соответствуют конечному исходу, а не начальному проявлению.

Это предположение подтверждается анализом. Последовательное его применение показывает, что фантазии о побоях имеют совсем не простую историю развития, в ходе которой многое в них неоднократно меняется: их отношение к фантазирующему человеку, их объект, содержание и их значение.

Чтобы было проще проследить эти преобразования в фантазиях о побоях, я позволю себе ограничить свои описания лицами женского пола, которые и без того (четверо против двоих) составляют большинство моего материала. Кроме того, к фантазиям о побоях у мужчин присоединяется другая тема, которую я хочу обойти стороной в данном сообщении. При этом я постараюсь схематизировать не больше, чем это необходимо для изображения обычного положения вещей. И даже если в ходе дальнейшего наблюдения выявится большее многообразие условий, я все же уверен, что сумел охватить типичный, а не какой-нибудь редкий случай.

Итак, первая фаза фантазий о побоях у девочек должна относиться к очень раннему детству. Кое-что в них удивительным образом остается неопределенным, как будто это не имеет значения. Скупая информация, полученная от пациентов при первом сообщении: «Ребенка бьют», – кажется оправданной для этой фантазии. Однако другую особенность можно установить со всей определенностью, причем всякий раз в одном и том же значении. Избивают не того, кто представляет это в фантазии, а всякий раз другого ребенка, чаще всего брата или сестру, если таковые имеются. Поскольку это может быть брат или сестра, также и здесь постоянной взаимосвязи между полом фантазирующего и избиваемого ребенка выявить не удается. Стало быть, фантазия, несомненно, не является мазохистской; ее можно было бы назвать садистской, однако нельзя оставлять без внимания то, что сам фантазирующий ребенок никогда не является тем, кто бьет. Что это за человек, который действительно бьет, вначале остается неясным. Можно лишь констатировать: это не другой ребенок, а некий взрослый. В дальнейшем в этом неопределенном взрослом человеке четко и однозначно распознают отца (девочки).

Таким образом, эта первая фаза фантазии о побоях полностью передается фразой: «Отец бьет ребенка». Я выдам многое из содержания, которое будет раскрыто позднее, если скажу вместо этого: «Отец бьет ненавистного мне ребенка». Впрочем, можно усомниться, следует ли за этой стадией, предваряющей более позднюю фантазию о побоях, признать свойство «фантазии». Наверное, речь здесь скорее идет о воспоминаниях о подобных событиях, которые доводилось видеть, о желаниях, возникавших по различным поводам, но эти сомнения никакого значения не имеют.

Между этой первой и следующей фазой произошли большие изменения. Хотя человеком, который бьет, по-прежнему остается отец, избиваемым ребенком стал некто другой – как правило, сам фантазирующий ребенок; фантазия сопровождается явно выраженным ощущением удовольствия и наполнена важным содержанием, происхождением которого мы займемся позднее. Теперь ее точный текст следующий: «Меня избивает отец». Она имеет несомненно мазохистский характер.

Эта вторая фаза – самая важная из всех, и она особенно чревата последствиями. Но в известном смысле о ней можно сказать, что реально она никогда не существовала. Ни в одном случае ее не вспоминают, она никогда не осознавалась. Она представляет собой конструкцию в анализе, но из-за этого ее необходимость не становится меньшей.

Третья фаза опять-таки похожа на первую. Ее точное словесное выражение известно из сообщения пациенток. Человеком, который наносит побои, никогда не бывает отец, он либо остается неопределенным, как в первой фазе, либо типичным образом катектируется заменой отца (учителем). Собственная персона фантазирующего ребенка в фантазии о побоях больше не появляется. На мои настойчивые расспросы пациенты говорят только одно: «Вероятно, я просто смотрю». Теперь вместо одного избиваемого ребенка в большинстве случаев имеется много детей. Чаще всего теми, кого (в фантазиях девочек) избивают, являются мальчики, но лично им не знакомые. Изначально простая и однообразная ситуация избиения может подвергнуться самым разнообразным изменениям и приукрашиваниям, а само избиение – заменяться наказаниями и унижениями иного рода. Однако главная особенность, отличающая даже самые простые фантазии этой фазы от фантазий первой и устанавливающая связь со средней фазой, заключается в следующем: фантазия теперь является носителем сильного, однозначно сексуального возбуждения и как таковая содействует онанистическому удовлетворению. Но именно это и представляет собой загадку: каким образом теперь уже садистская фантазия о том, что бьют посторонних и незнакомых мальчиков, отныне становится вотчиной либидинозных стремлений маленькой девочки?

Мы также не скрываем от себя, что взаимосвязь и последовательность трех фаз фантазии о побоях, равно как и все другие ее особенности, до сих пор оставались совершенно неясными.

IV

Если провести анализ через те ранние времена, к которым восходит фантазия о побоях и к которым относятся связанные с нею воспоминания, то ребенок предстает перед нами охваченный возбуждениями своего родительского комплекса.

Маленькая девочка нежно фиксирована на отце, который, вероятно, сделал все для того, чтобы завоевать ее любовь, и при этом породил установку ненависти и соперничества по отношению к матери, которая сохраняется наряду с потоком нежных чувств и которой может быть уготовано с годами все сильнее и все отчетливее осознаваться или дать толчок чрезмерной реактивной любовной привязанности к ней. Однако фантазия о побоях не связывается с отношением к матери. В детской есть и другие дети, совсем немногим старше или младше, которых не желают терпеть по самым разным причинам, но прежде всего потому, что с ними нужно делиться любовью родителей, и которых поэтому отталкивают от себя со всей необузданной энергией, присущей эмоциональной жизни этих лет. Если это младший братик или сестричка (как в трех из четырех моих случаев), то, помимо того, что его ненавидят, к нему еще и с презрением относятся, и все же приходится наблюдать, как он притягивает к себе ту долю нежности, которую всегда готовы проявить к малышу ослепленные родители. Вскоре ребенок понимает, что побои, даже если они не причиняют особой боли, означают отказ в любви и унижение. Так ребенок, который считал себя надежно восседавшим на троне в непоколебимой любви своих родителей, одним-единственным ударом ниспровергался с небес своего воображаемого всемогущества. Таким образом, представление о том, что отец бьет этого ненавистного ребенка, вызывает приятные чувства совершенно независимо от того, видели ли, что именно его бьют. Оно означает: «Отец не любит этого другого ребенка, он любит только меня».

Таково, стало быть, содержание и значение фантазии о побоях в ее первой фазе. Фантазия, несомненно, удовлетворяет ревность ребенка и зависит от его любовной жизни, но она также во многом поддерживается его эгоистическими интересами. Поэтому остается сомнительным, можно ли ее охарактеризовать как чисто «сексуальную»; мы не отважимся назвать ее и «садистской». Ведь известно, что ближе к истокам все признаки, на которых мы привыкли основывать свои различия, обычно становятся расплывчатыми. Стало быть, это похоже на предсказание Банко трех ведьм: она ни явно сексуальная, ни даже садистская, но представляет собой материал, из которого позднее должно возникнуть то и другое[156]. Но у нас нет никаких оснований предполагать, что уже эта первая фаза фантазии служит возбуждению, которое научается создавать себе отвод в онанистическом акте при использовании гениталий.

В этом преждевременном выборе объекта инцестуозной любви сексуальная жизнь ребенка достигает ступени генитальной организации. В отношении мальчика доказать это легче, но и в случае девочки в этом не приходится сомневаться. Либидинозное стремление ребенка находится во власти чего-то сродни предчувствию более поздних окончательных и нормальных сексуальных целей; можно было бы удивиться, откуда оно берется, но мы вправе принять это как доказательство того, что гениталии уже начали играть свою роль в процессе возбуждения. У мальчика всегда присутствует желание иметь вместе с матерью ребенка, желание получить ребенка от отца является постоянным у девочки, причем при полной неспособности выяснить для себя то, каким путем можно прийти к исполнению этого желания. То, что гениталии имеют какое-то отношение к этому, по-видимому, для ребенка является несомненным, хотя в своих размышлениях он может искать суть предполагаемой между родителями интимности в отношениях иного рода, например в том, что они вместе спят, в совместном мочеиспускании и тому подобном, и такое содержание легче осмыслить в словесных представлениях, чем то смутное и неясное, которое связано с гениталиями.

Но приходит время, когда эти ранние цветы гибнут от стужи; ни одна из этих инцестуозных влюбленностей не может избежать злой судьбы вытеснения. Они подвергаются ему либо при внешних доказуемых поводах, которые вызывают разочарование, при нежданных обидах, при нежеланном рождении нового брата или сестры, воспринимающемся как неверность, и т. д., либо без подобных поводов, изнутри, возможно, лишь из-за отсутствия слишком долго ожидавшегося осуществления. Очевидно, что эти поводы не являются действительными причинами и что этим любовным отношениям суждено когда-то погибнуть, но мы не можем сказать отчего. Вероятнее всего, они исчезают, потому что проходит их время, потому что дети вступают в новую фазу развития, в которой они вынуждены повторить вытеснение инцестуозного выбора объекта из истории человечества, подобно тому как до этого им пришлось такой выбор осуществить. (См. судьбу в мифе об Эдипе.) То, что присутствует бессознательно как психический результат инцестуозных любовных побуждений, уже не перенимается сознанием новой фазы, а то из них, что уже стало осознанным, снова отталкивается. Одновременно с этим процессом вытеснения появляется сознание вины; оно тоже неизвестного происхождения, но, вне всяких сомнений, присоединяется к тем инцестуозным желаниям и оправдывается их продолжающимся существованием в бессознательном[157].

Фантазия периода инцестуозной любви гласила: «Он (отец) любит только меня, а не другого ребенка, ведь он его бьет». Сознание вины не может найти более сурового наказания, чем инверсия этого триумфа: «Нет, он тебя не любит, ведь он тебя бьет». Таким образом, фантазия второй фазы, то есть фантазия о том, что отец избивает самого ребенка, становится непосредственным выражением сознания вины, основанием которого теперь служит любовь к отцу. Следовательно, она стала мазохистской; насколько я знаю, так всегда и бывает, всякий раз сознание вины является тем моментом, который превращает садизм в мазохизм. Но, разумеется, этим содержание мазохизма не исчерпывается. Одно сознание вины не может занять все поле; свою лепту должно внести и любовное побуждение. Вспомним о том, что речь идет о детях, у которых в силу конституциональных причин сумел выдвинуться – преждевременно и изолированно – садистский компонент. Нам нет нужды отказываться от этой точки зрения. Именно у этих детей возврат к догенитальной, анально-садистской организации сексуальной жизни особенно легок. Когда едва достигнутая генитальная организация затрагивается вытеснением, следствием этого является то, что любое психическое представительство инцестуозной любви становится или остается бессознательным, но к этому добавляется еще одно следствие: сама генитальная организация подвергается регрессивному понижению. «Отец любит меня» понималось в генитальном значении; в результате регрессии это превращается в: «Отец бьет меня (я избиваюсь отцом)». Это избиение представляет собой соединение сознания вины и эротики; это не только наказание за предосудительное генитальное отношение, но и регрессивная его замена, и из этого последнего источника оно получает либидинозное возбуждение, которое отныне привязывается к нему и находит отвод в онанистических актах. В этом-то и состоит сущность мазохизма.

Фантазия второй фазы – о том, что отец избивает самого ребенка, – как правило, остается бессознательной, вероятно, вследствие интенсивности вытеснения. Я не могу сказать, почему все же в одном из моих шести случаев (у мужчины) она вспоминалась осознанно. У этого ныне взрослого мужчины сохранилось ясное воспоминание о том, как он представлял себе, что его избивает мать, и использовал это представление в онанистических целях; однако вскоре он стал заменять собственную мать матерями школьных товарищей или другими женщинами, в чем-то похожими на нее. Нельзя забывать, что при превращении инцестуозной фантазии мальчика в соответствующую мазохистскую происходит большая инверсия, чем в случае девочки, а именно замена активности пассивностью, и это большее искажение может защитить фантазию от вытеснения в бессознательное. Таким образом, сознанию вины вместо вытеснения было бы достаточно регрессии; в случаях женщин сознание вины, возможно само по себе более требовательное, было бы смягчено только в результате взаимодействия того и другого.

У двух из четырех моих пациенток над мазохистской фантазией о побоях сформировалась искусная, очень важная для жизни этих женщин надстройка в виде дневных грез, которой выпала функция делать возможным чувство удовлетворенного возбуждения также и при отказе от онанистического акта. В одном из этих случаев содержание (быть избиваемой отцом) сумело отважиться снова проникнуть в сознание, когда собственное Я стало неузнаваемым благодаря небольшой маскировке. Герой этих историй регулярно избивался отцом, а в дальнейшем его только наказывали, унижали и т. д.

Но я повторю: как правило, фантазия остается бессознательной и может быть реконструирована только в анализе. Это, возможно, позволяет признать правоту пациенток, которые вспоминают, что онанизм появился у них раньше, чем фантазия о побоях третьей фазы, которую мы сейчас и обсудим; последняя добавилась только позднее, возможно под впечатлением от школьных сцен. Всякий раз, когда мы верили этим сведениям, мы были склонны предположить, что вначале онанизм находился во власти бессознательных фантазий, которые позднее заменились сознательными.

В качестве такой замены мы рассматриваем тогда известную фантазию о побоях третьей фазы, окончательную ее форму, когда фантазирующий ребенок выступает самое большее зрителем, а отец предстает в облике учителя или иного начальника. Фантазия, похожая теперь на фантазию первой фазы, казалось бы, снова обратилась в садистскую. Создается впечатление, что во фразе «Отец бьет другого ребенка, он любит только меня» акцент смещается на первую часть, после того как вторая подверглась вытеснению. Но эта фантазия является садистской только по форме, удовлетворение же, которое из нее получают, носит мазохистский характер; ее значение заключается в том, что она перенесла на себя либидинозный катексис вытесненной части, а вместе с ним также и сознание вины, присоединившееся к содержанию. Все многочисленные неопределенные дети, которых избивает учитель, все же являются лишь заменами собственной персоны.

Здесь также впервые проявляется нечто вроде константности пола у лиц, которые служат фантазии. Избиваемыми детьми в фантазиях как мальчиков, так и девочек почти всегда являются мальчики. Эта особенность, естественно, не объясняется возможным соперничеством полов, ибо тогда в фантазиях мальчиков скорее должны были бы избивать девочек; она также не имеет никакого отношения к полу ненавистного ребенка первой фазы, а указывает на один осложняющий процесс у девочек. Отказываясь от инцестуозной любви к отцу, понимаемой генитально, они очень легко порывают со своей женской ролью, оживляют свой «комплекс мужественности» (ван Офюйзен) и отныне хотят быть только мальчиками. Поэтому также и мальчики для битья, которые их представляют, – это мальчишки. В обоих случаях дневных грез – один из них поднялся чуть ли не до уровня поэзии – героями всегда были только молодые мужчины; более того, в этих творениях женщины вообще не присутствовали и лишь по прошествии многих лет были допущены на второстепенные роли.

V

Надеюсь, что я достаточно подробно представил результаты своих аналитических исследований, и прошу еще только учесть, что не раз упоминавшимися шестью случаями мой материал не исчерпывается; как и другие аналитики, я располагаю гораздо большим числом менее хорошо изученных случаев. Эти наблюдения могут быть использованы в нескольких направлениях: для объяснения происхождения перверсий в целом и мазохизма в частности и для оценки роли, которую в динамике невроза играют половые различия.

Наиболее бросающийся в глаза результат такого обсуждения касается происхождения перверсий. Хотя в точке зрения, которая выдвигает на передний план конституциональное усиление или преждевременное развитие некоего сексуального компонента, ничего не меняется, этим еще не все сказано. Перверсия уже не стоит изолированно в сексуальной жизни ребенка, а включается во взаимосвязь известных нам типичных – если не сказать нормальных – процессов развития. Она связывается с инцестуозной объектной любовью ребенка, с его эдиповым комплексом, сначала выступает вперед на почве этого комплекса, а после того, как тот рушится, зачастую представляет собой единственное, что от него остается, становится наследницей его либидинозного заряда и обременяет человека связанным с ним чувством вины. В конечном счете аномальная сексуальная конституция проявила свою силу в том, что потеснила эдипов комплекс в особом направлении и заставила его сохранить после себя необычное остаточное явление.

Как известно, детская перверсия может стать фундаментом для образования такой же по смыслу, сохраняющейся всю жизнь перверсии, которая истощает всю сексуальную жизнь человека, или она может прекратиться и сохраняться на заднем плане нормального сексуального развития, которое она в таком случае все же всегда лишает известной суммы энергии. Первый случай был уже известен в доаналитические времена, но пропасть между ними почти целиком заполняется благодаря аналитическому исследованию таких сформированных перверсий. Дело в том, что у этих извращенных людей довольно часто мы обнаруживаем, что и они, обычно в пубертатный период, предпринимали попытку начать нормальную сексуальную жизнь. Но она была недостаточно энергичной, и человек отказывался от нее, столкнувшись с первыми же препятствиями, в которых никогда нет недостатка, и после этого окончательно возвращался к инфантильной фиксации.

Разумеется, было бы важно узнать, можно ли утверждать, что инфантильные перверсии в общем и целом возникают из эдипова комплекса. Этого нельзя решить без дальнейших исследований, но и невозможным такое не кажется. Если вспомнить анамнезы, которые были получены из перверсий взрослых, то мы все же заметим, что решающее впечатление, «первое переживание» у всех этих извращенных людей, фетишистов и т. п. почти никогда не относится ко времени раньше шестого года. Однако в этот период эдипов комплекс уже перестал господствовать; вполне возможно, что всплывшее в памяти переживание, действующее столь загадочным образом, представляло собой его наследие. Отношения между ним и ныне вытесненным комплексом оставались неясными, пока анализ не пролил свет на период, предшествующий первому «патогенному» впечатлению. Рассудите теперь, сколь мало ценности имеет, к примеру, утверждение о врожденной гомосексуальности, опирающееся на сообщение о том, что пациент уже с восьми или шести лет испытывал симпатию лишь к лицам того же пола.

Но если выведение перверсий из эдипова комплекса в целом осуществимо, то тогда наша оценка их получает новое подтверждение. Ведь мы полагаем, что эдипов комплекс представляет собой истинное ядро неврозов, инфантильная сексуальность, которая достигает в нем своей высшей точки, является фактическим условием невроза, а то, что остается от него в бессознательном, представляет собой предрасположение к последующему невротическому заболеванию взрослого человека. В таком случае фантазия о побоях и прочие извращенные фиксации были бы лишь осадками эдипова комплекса, своего рода рубцами, которые остались после завершившегося процесса, подобно тому как такому нарциссическому рубцу соответствует пресловутая «неполноценность». В этом отношении я должен полностью согласиться с точкой зрения Марциновски, который недавно представил ее удачным образом («Эротические источники чувства неполноценности», 1918). Как известно, эта мания самоуничижения невротиков является лишь парциальной и полностью уживается с переоценкой себя, имеющей другие источники. О происхождении самого эдипова комплекса и о выпавшей человеку (вероятно, единственному среди всех животных) судьбе дважды начинать сексуальную жизнь (сначала, как и все другие создания, в раннем детстве, а затем снова, после долгого перерыва, в пубертатный период), обо всем том, что связано с его «архаическим наследием», я уже говорил в другом месте и не собираюсь здесь на этом детально останавливаться.

В понимание происхождения мазохизма обсуждение наших фантазий о побоях вносит лишь скудный вклад. Прежде всего, по-видимому, подтверждается, что мазохизм не является выражением первичного влечения, а возникает вследствие обращения садизма против собственной персоны, то есть в результате регрессии от объекта к Я. (Ср. «Влечения и их судьбы».) Наличие влечений с пассивной целью, особенно у женщины, следует признать с самого начала, но пассивностью мазохизм не исчерпывается; к нему относится еще и характер неудовольствия, который столь необычен при удовлетворении влечения. Превращение садизма в мазохизм, по-видимому, происходит под влиянием сознания вины, участвующего в акте вытеснения. Таким образом, вытеснение выражается здесь в троякого рода воздействиях; оно делает бессознательными результаты генитальной организации, вынуждает саму ее к регрессии на более раннюю анально-садистскую ступень и превращает ее садизм в пассивный, в известном смысле опять-таки нарциссический, мазохизм. Второй из этих трех результатов становится возможным из-за предполагаемой в этих случаях слабости генитальной организации; третий оказывается неизбежным из-за того, что сознание вины проявляет в отношении садизма такое же неодобрение, как и в отношении генитально понимаемого инцестуозного выбора объекта. Откуда берется само сознание вины, проведенные нами анализы опять-таки ничего не говорят. По-видимому, его приносит с собой новая фаза, в которую вступает ребенок, и если с тех пор оно остается, то соответствует такому же рубцеванию, каким является чувство неполноценности. Согласно нашей, до сих пор еще не совсем четкой ориентировке в структуре Я, мы отнесли бы его к той инстанции, которая в качестве критически настроенной совести противостоит остальному Я, порождает в сновидении функциональный феномен Зильберера и отделяется от Я при бреде наблюдения.

Попутно мы хотим также заметить, что анализ рассматриваемой здесь детской перверсии помогает также решить одну давнюю загадку, которая, правда, всегда больше мучила тех, кто находится вне анализа, а не самих аналитиков. Но еще недавно сам Э. Блейлер признал необычным и необъяснимым фактом, что онанизм становится для невротиков средоточием их сознания вины. Мы с давних пор предполагали, что это сознание вины подразумевает онанизм в раннем детстве, а не в пубертате и что большей частью его следует соотносить не с онанистическим актом, а с лежащей в его основе, хотя и бессознательной, фантазией, происходящей, стало быть, из эдипова комплекса.

Я уже отмечал, какое значение приобретает третья, внешне садистская фаза фантазии о побоях в качестве носителя возбуждения, побуждающего к онанизму, и к какой деятельности фантазии, отчасти продолжающей ее в том же направлении, отчасти компенсаторно ее устраняющей, она обычно подталкивает. И все же вторая, бессознательная и мазохистская, фаза, фантазия об избиении отцом самого ребенка, несравненно важнее. Не только потому, что она продолжает действовать через посредство фантазии, ее замещающей; можно также доказать воздействия на характер, которые непосредственно выводятся из ее бессознательной формулировки. У людей, вынашивающих такую фантазию, развивается особая чувствительность и возбудимость в отношении лиц, которых они могут включить в свой отцовский ряд; они легко на них обижаются и, к своему огорчению и во вред себе, таким образом осуществляют воображаемую ситуацию, в которой их избивает отец. Я бы не удивился, если бы когда-нибудь удалось доказать, что эта же фантазия лежит в основе паранойяльной мании сутяжничества.

VI

Описание инфантильных фантазий о побоях оказалось бы совершенно запутанным, если бы, за некоторыми исключениями, я не ограничил его ситуацией у лиц женского пола. Я вкратце повторю результаты. Фантазия о побоях у маленькой девочки проходит три фазы, из которых первая и последняя вспоминаются сознательно, а средняя остается бессознательной. Обе сознательные стадии, по-видимому, являются садистскими, средняя же, бессознательная, несомненно, носит мазохистский характер; ее содержание – отец избивает девочку, она имеет либидинозный заряд и с нею связано чувство вины. В первых двух фантазиях ребенок, которого бьют, – всегда кто-то другой, в средней фазе – только собственная персона; в третьей, сознательной, фазе избиваемые дети – в подавляющем большинстве мальчики. Тот, кто бьет, – в самом начале отец, позднее – заместитель из отцовского ряда. Бессознательная фантазия средней фазы первоначально имела генитальное значение, она произошла из инцестуозного желания быть любимым отцом, подвергшегося вытеснению и регрессии. К этой внешне зыбкой взаимосвязи добавляется то, что между второй и третьей фазой девочки меняют свой пол, представляя себя в фантазии мальчиками.

В познании фантазий о побоях у мальчиков я продвинулся не так далеко, возможно, только из-за неблагосклонности материала. Разумеется, я ожидал обнаружить полную аналогию между ситуациями у мальчиков и у девочек, причем место отца в фантазии должна была бы занять мать. Похоже, что это ожидание подтвердилось, ибо содержанием соответствующей фантазии у мальчика является то, что его бьет мать (позднее – замещающий ее человек). Однако эта фантазия, в которой объектом оставалась собственная персона, отличалась от второй фазы у девочек тем, что она могла осознаваться. Но если бы нам поэтому захотелось скорее ее приравнять к третьей фазе у девочек, то осталось бы новое отличие: собственная персона мальчика не заменялась многими неопределенными, чужими детьми и меньше всего – многочисленными девочками. Таким образом, ожидание полного соответствия оказалось несбывшимся.

Мой материал, относящийся к лицам мужского пола, охватывал лишь несколько случаев инфантильной фантазии о побоях без каких-либо грубых нарушений сексуальной деятельности и, наоборот, большое число мужчин, которых следовало бы охарактеризовать как настоящих мазохистов в смысле сексуальной перверсии. Это были те, кто либо получал сексуальное удовлетворение исключительно с помощью онанизма, сопровождавшегося мазохистскими фантазиями, либо те, кому удалось соединить мазохизм и генитальную деятельность таким образом, что при мазохистских действиях и при таких же условиях они достигали эрекции и эякуляции или оказывались способными к совершению нормального коитуса. К этому добавился более редкий случай, когда извращенная деятельность мазохиста расстраивалась нестерпимо сильными навязчивыми представлениями. Удовлетворенные извращенные люди редко имеют причину обращаться к анализу; однако в трех указанных группах мазохистов могут выявиться веские основания, которые приводят их к аналитику. Мазохистский онанист обнаруживает свое полное половое бессилие, когда в конце концов все же пытается совершить коитус с женщиной, а тот, кто до сих пор совершал коитус с помощью мазохистских представлений или действий, может сделать неожиданное открытие, что это удобное для него сочетание терпит фиаско, поскольку гениталии больше не реагируют на мазохистский стимул. Мы привыкли обнадеживающе обещать выздоровление психическим импотентам, которые проходят у нас лечение, но и в этом прогнозе мы должны быть более сдержанными до тех пор, пока нам не известна динамика нарушения. Становится неприятным сюрпризом, когда в качестве причины «чисто психической» импотенции анализ разоблачает несомненную, возможно, давно укоренившуюся мазохистскую установку.

У этих мазохистов-мужчин выявляется одно обстоятельство, которое заставляет нас пока не прослеживать далее аналогию с условиями у женщины, а рассмотреть положение вещей самостоятельно. Оказывается, что в мазохистских фантазиях, а также в инсценировках, предназначенных для их реализации, они регулярно помещают себя в роль женщин и что их мазохизм, стало быть, совпадает с женской установкой, что легко доказать частными подробностями фантазий. Однако многие пациенты знают об этом и выражают это как достоверную субъективную данность. В таком положении дел ничего не меняется, когда игровое оформление мазохистских сцен предполагает фиктивное изображение невоспитанного мальчишки, пажа или ученика, который должен быть наказан. Однако как в фантазиях, так и в инсценировках лица, осуществляющие наказание, – всякий раз женщины. Это выглядит довольно запутанным; хотелось бы также знать, не основывается ли уже мазохизм инфантильной фантазии о побоях на такой женственной установке[158].

Оставим поэтому в стороне труднообъяснимые условия мазохизма взрослых и обратимся к инфантильным фантазиям о побоях у лиц мужского пола. Здесь анализ самого раннего периода детства опять-таки позволяет нам сделать одно поразительное открытие: сознательная или способная осознаваться фантазия, содержанием которой является избиение матерью, не первична. Она имеет предварительную стадию, которая обычно является бессознательной, а ее содержание таково: «Меня избивает отец». Стало быть, эта предварительная стадия действительно соответствует второй фазе фантазии девочки. Известная и сознательная фантазия: «Меня избивает мать» – занимает место третьей фазы у девочки, в которой, как уже отмечалось, избиваемыми объектами являются неизвестные мальчики. Я не смог обнаружить у мальчика предварительную стадию садистского характера, сопоставимую с первой фазой у девочки, но я не хочу высказывать здесь окончательного отрицательного суждения, ибо усматриваю возможность существования более сложных типов.

Быть избиваемым в мужской фантазии, как я ее кратко и, надеюсь, не допуская ложного толкования назову, означает также желание быть любимым в генитальном смысле, низведенное в результате регрессии на другой уровень. Стало быть, бессознательная мужская фантазия первоначально гласила не: «Меня избивает отец», как мы это прежде предварительно изобразили, а наоборот: «Меня любит отец». Благодаря известному процессу она была преобразована в сознательную фантазию: «Меня избивает мать». Следовательно, фантазия о побоях мальчика с самого начала пассивна, она действительно происходит от женственной установки по отношению к отцу. Она, как и женская фантазия (фантазия девочки), тоже соответствует эдипову комплексу, разве что от ожидавшегося нами подобия между ними следует отказаться ради сходства иного рода: в обоих случаях фантазия о побоях выводится из инцестуозной привязанности к отцу.

Для большей наглядности я добавлю здесь другие черты сходства и различия между фантазиями о побоях у обоих полов. У девочки бессознательная мазохистская фантазия происходит от нормальной эдиповой установки, у мальчика – от перевернутой, в которой объектом любви оказывается отец. У девочки фантазия имеет предварительную ступень (первую фазу), на которой побои предстают в своем индифферентном значении и касаются возбуждающего ревность ненавистного человека; того и другого у мальчика нет, но именно это различие можно было бы устранить благодаря более удачному наблюдению. При переходе к замещающей сознательной фантазии [третьей фазы] девочка придерживается персоны отца и, стало быть, пола избивающего человека; но она меняет персону и пол того, кого бьют, так что в конце получается, что мужчина бьет детей мужского пола; мальчик, напротив, меняет персону и пол того, кто бьет, заменяя отца матерью, и оставляет собственную персону, так что в конце тот, кто бьет, и тот, кого бьют, оказываются разного пола. У девочек изначально мазохистская (пассивная) ситуация вследствие вытеснения превратилась в садистскую, сексуальный характер которой очень сглажен, у мальчика она остается мазохистской и вследствие полового различия между тем, кто бьет, и тем, кого бьют, сохраняет больше сходства с первоначальной, генитально истолковываемой фантазией. Благодаря вытеснению и переработке бессознательной фантазии мальчик избегает гомосексуальности; необычным в его более поздней сознательной фантазии является то, что она имеет своим содержанием женскую установку без гомосексуального выбора объекта. Девочка, напротив, благодаря такому же процессу избегает притязания на любовную жизнь вообще, воображает себя мужчиной, не становясь при этом по-мужски активной, и присутствует при акте, которым заменяется сексуальный, уже только как зритель.

Мы вправе предположить, что в результате вытеснения первоначальной бессознательной фантазии меняется не слишком многое. Все то, что для сознания оказывается вытесненным и замещенным, сохраняется и остается действенным в бессознательном. Иначе обстоит дело с эффектом регрессии на более раннюю ступень сексуальной организации. Про нее мы вправе сказать, что она изменяет также и отношения в бессознательном, и поэтому после вытеснения в бессознательном у обоих полов продолжает существовать пусть и не (пассивная) фантазия о любви отца, но все же мазохистская фантазия о его побоях. Имеются также и признаки того, что вытеснение достигает своего намерения далеко не полностью. Мальчик, который хотел избежать гомосексуального выбора объекта и не поменял свой пол, в своих сознательных фантазиях все же чувствует себя женщиной и наделяет бьющих женщин мужскими атрибутами и свойствами. Девочка, которая сама отказалась от своего пола и в целом произвела более основательную работу по вытеснению, тем не менее не оставляет отца, не допускает, чтобы ее саму избивали, и поскольку она сама стала мальчиком, делает так, чтобы в основном били мальчиков.

Я знаю, что описанные здесь различия в поведении фантазии о побоях у обоих полов объяснены недостаточно, но откажусь от попытки распутать эти сложности, проследив их зависимость от других моментов, поскольку сам материал наблюдения не считаю исчерпывающим. Но тот материал, что имеется, я хотел бы использовать для проверки двух теорий, которые, противостоя друг другу, трактуют связь вытеснения с половым характером и, каждая по-своему, изображают ее как очень тесную. Заранее скажу, что обе теории я всегда считал ошибочными и вводящими в заблуждение.

Первая из этих теорий анонимна; много лет назад она была изложена мне одним коллегой, с которым я в то время дружил. Ее необычайная простота действует столь подкупающе, что приходится лишь с удивлением вопрошать, почему в настоящее время в литературе имеются лишь отдельные на нее ссылки. Она опирается на бисексуальную конституцию человеческих индивидов и утверждает, что у каждого из них мотивом вытеснения является борьба между половыми характерами. Пол, выраженный сильнее, преобладающий у человека, вытеснил в бессознательное душевное представительство побежденного пола. Стало быть, ядром бессознательного, вытесненным, у каждого человека являются присутствующие у него качества противоположного пола. Это может иметь конкретный смысл только в том случае, если считать, что пол человека определяется развитием его гениталий, ибо иначе будет неясно, какой пол человека более сильный, и мы подвергаемся риску само то, что должно служить нам отправной точкой исследования, вновь выводить из его результатов. Говоря вкратце, у мужчины бессознательное вытесненное можно свести к женским импульсам влечения; у женщины дело обстоит с точностью до наоборот.

Вторая теория по своему происхождению более новая; она согласуется с первой в том, что в качестве решающего фактора вытеснения опять-таки изображает борьбу между двумя полами. В остальном она, должно быть, противоположна первой; она и опирается не на биологические, а на социологические аргументы. Эта сформулированная А. Адлером теория «мужского протеста» имеет содержанием то, что каждый индивид не желает оставаться на неполноценной «женской линии» [развития] и старается оказаться на единственно удовлетворительной мужской линии. Этим мужским протестом Адлер в общем и целом объясняет формирование характера и неврозов. К сожалению, оба этих процесса, которые все же, разумеется, должны быть разведены, разделяются Адлером настолько нестрого, а самому факту вытеснения уделяется так мало внимания, что, попытавшись применить учение о мужском протесте к вытеснению, мы рискуем запутаться. Я думаю, что эта попытка привела бы к тому, что мужской протест, желание отойти от женской линии, во всех случаях оказался бы мотивом вытеснения. Таким образом, вытесняющее всегда было бы мужским импульсом влечения, а вытесненное – женским. Но тогда и симптом был бы результатом женского импульса, ибо, на наш взгляд, главное свойство симптома заключается в том, что он представляет собой замену вытесненного, сумевшую себя утвердить вопреки вытеснению.