Второй контакт (Колонизация — 1)

Если бы Тао Шен-Мин действительно попросил о старом Лине, его бы завербовали. Может быть, он обратил бы внимание. Может быть, будучи мальчиком-дьяволом, жаждущим неприятностей, он не стал бы. Тем не менее, Лю Хань посчитала, что усилия того стоят.

Подполковник Йоханнес Друкер был одним из счастливчиков, побывавших в космосе: ему нравилось находиться в невесомости. Некоторым людям в ракетных войсках рейха приходилось набивать себе животы во время каждого полета на орбите. Не Друкеру. Его проблема заключалась в том, что он достаточно усердно занимался на велотренажере, чтобы не прийти домой на пару килограммов тяжелее, чем когда он поднимался.

И вид отсюда был ни с чем не сравним. Прямо сейчас его орбита несла его на юго-восток через Соединенные Штаты, к Мексиканскому заливу. Сквозь клубящиеся облака он мог видеть равнины и леса и, быстро приближаясь, глубокую синеву моря. И, когда он поднял глаза к звездам, сверкающим в черном небе космоса, это было так же прекрасно, но по-другому.

Но он не мог слишком долго таращиться. Его взгляд метнулся к приборам, которые контролировали кислород, CO2, батареи - буквально, то, что помогало ему дышать. Там все было в порядке. И в этом туре он израсходовал очень мало топлива из маневрирующих ракет. Он мог бы значительно изменить свою орбиту, если бы потребовалось.

Затем он снова посмотрел в окно, на этот раз по сторонам и сзади. Как и его меньшие предшественники, А-45 был армейским проектом, но конструкторское бюро Фокке-Вульфа придало пилотируемой верхней ступени такой вид из кабины, которому мог бы позавидовать пилот истребителя. Он нуждался в этом; он гораздо больше полагался на свои чувства, чем пилоты Ящеров, у которых была более навороченная электроника, чтобы помочь им.

Ниже и по обе стороны виднелись выпуклости его ракетных стволов, в каждом из которых было термоядерное жало. Если бы он получил приказ, он мог бы сбить с неба пару ящеров, русских или американцев - или, если уж на то пошло, нацелить ракеты на наземные цели.

Солнце сверкало на титановых крыльях, на которых он вернется на Землю. Свастики на крыльях подлежали перекраске; эта верхняя ступень совершила несколько посадок с тех пор, как их надевали в последний раз. Он пожал плечами. О таких вещах должны были беспокоиться люди внизу, на земле. Здесь, наверху, как и при любом боевом задании, имело значение то, что ты сделал. То, как ты выглядел, не имело значения.

Друкер легонько коснулся ручки управления. “Просто чертов водитель”, - пробормотал он. “Это все, чем я когда-либо был, просто чертов водитель”. Он водил танки против французов, против русских, а затем против ящеров, прежде чем нацелился выше как в переносном, так и в буквальном смысле. Эта верхняя ступень - он назвал ее Кэти в честь своей жены - реагировала гораздо более плавно и легко, чем большие ворчащие машины, которыми он раньше управлял.

Конечно, если бы снаряд попал в танк, у него был некоторый шанс спастись. Если бы кто-нибудь когда-нибудь решил выпустить по нему ракету здесь, шансы были миллион к одному, что он никогда не узнает, что в него попало.

Его рация с треском ожила. “Немецкий пилот, это центр слежения США в Хот-Спрингсе. Вы меня слышите? Прием.” Мгновение спустя американский радист переключился с английского на немецкий с сильным акцентом.

Как и большинство тех, кто летал в космос, Друкер немного говорил по-английски и по-русски - и немного на языке ящеров - наряду со своим немецким. “Отслеживание горячих источников, это немецкая ракета”, - сказал он. “Как мне выглядеть? Прием”.

Это был не академический вопрос. Согласно его собственной навигации, он находился на рассчитанной для него орбите. Однако, если американский радар покажет обратное, ситуация может осложниться. Неожиданные изменения курса космического корабля, несущего ядерное оружие, заставляли людей нервничать.

Но американец ответил: “В норме”, что позволило ему расслабиться. Затем парень спросил: “Как там погода, Ханс? Прием”.

“Очень плохо”, - серьезно ответил Друкер. “Прошлой ночью шел дождь, а впереди метель. Это ты, Джо? Прием.”

“Да, это я”, - сказал Джо, смеясь над попыткой Друкера пошутить: погода была одной вещью - возможно, единственной вещью, - о которой ему не приходилось беспокоиться в космосе. “Вы вернетесь из своего тура еще через несколько витков, не так ли? Прием.”

“Я не отвечаю на вопросы такого рода”, - сказал Друкер. “Вы знаете, что я не отвечаю на вопросы такого рода. Ваши пилоты не отвечают на вопросы такого рода, когда мы задаем. Прием”.

“Тем не менее, вы остаетесь любопытным, и мы тоже”, - ответил Джо, ничуть не смутившись. “Обеспечьте себе безопасную посадку. Я поговорю с вами еще немного, когда вы зайдете в следующий поворот. Окончен”.

“Спасибо, конец связи”, - сказал Друкер. Сигнал американца начал ослабевать, прежде чем усилиться. Подобно рейху и Советскому Союзу, у США были цепочки кораблей, которые передавали сообщения пилотам, где бы над Землей они ни находились. Ящеры были единственными, кому не нужно было беспокоиться об этом. Во-первых, у них было больше спутников связи и других космических аппаратов на орбите, чем всех человеческих сил, вместе взятых. Во-вторых, у них были наземные станции по всему миру, чего не могла сделать никакая человеческая сила.

Друкер нахмурился. И теперь их колонизационный флот начал присоединяться к флоту завоевания. Колонисты отправились с Тау Кита II примерно в то время, когда флот завоевания достиг Земли. Они ожидали, что мир будет покорен и будет ждать их. Гитлер не позволил этому случиться, с гордостью подумал Друкер. Если бы он мог сделать это, не причинив вреда Великогерманскому рейху, он бы уничтожил все космические корабли Ящеров в небе. Он не мог. Ни один человек не смог бы. Ему не хотелось думать о том, что произойдет, когда колонисты начнут спускаться на Землю.

То, что произойдет, когда он вернется на Землю, было менее важным для истории человечества, но гораздо более неотложным для него. Слова Джо о том, что обеспечьте себе безопасную посадку, не были пустой болтовней. Верхняя ступень, на которой летел Друкер, как и все искусственные космические корабли, представляла собой непростую смесь технологий человека и ящерицы. На Стене героев в Пенемюнде было начертано слишком много имен. Несмотря на солидную пенсию, которая полагалась его вдове, Друкер не хотел, чтобы к ней добавлялось его имя.

Он перелетел Атлантику за считанные минуты, а затем пересек Африку. Весь континент принадлежал ящерам. На территории бывшего Южно-Африканского союза все еще тлело какое-то небольшое восстание, достаточное, чтобы ящеры не смогли использовать тамошние полезные ископаемые так полно, как могли бы. В остальном, вся огромная масса суши принадлежала им, и они могли делать с ней все, что пожелают.

Когда его орбита снова отклонилась к северу от экватора, он получил вызов с советской радиолокационной станции. Русские также подтвердили, что он был там, где они ожидали его найти. Его разговор с ними, в отличие от разговора с американским радистом, был холодно формальным. Он бы тоже избавился от них, если бы только мог сделать это безопасно, и он знал, что они чувствовали то же самое по отношению к нему. Он снова нахмурился. Если бы только Ящеры не появились тогда, когда они появились, Рейх покончил бы с большевизмом раз и навсегда.

С этим он тоже ничего не мог поделать. Мир, если разобраться, мог оказаться довольно неудовлетворительным местом.

За полтора витка до предполагаемой посадки он связался по радио с немецким кораблем-ретранслятором и подтвердил, что возвращается на Землю. Его речь на понятном коде заставляла слушателей нервничать, и Ящеры, несомненно, отслеживали его передачи, американцы и русские, вероятно, отслеживали, а британцы и японцы, возможно, отслеживали.

Нажатием кнопки сработали замедляющие ракеты в носовой части его космического корабля. Как только они прогорели достаточно долго, чтобы замедлить корабль и увести его с орбиты, он отключил их. Прикосновение к другой кнопке сдвинуло крышки над отверстиями их двигателей. Он вздохнул с облегчением, когда датчики подтвердили, что все три крышки на месте. Незапечатанное отверстие двигателя разрушило бы его аэродинамику, его космический корабль и его самого.

Когда он скользнул обратно в атмосферу, нос аппарата и передние кромки крыльев засветились красным. Абляционное покрытие на них было изобретением ящеров, которое украли все три человеческие нации, отправившие людей в космос. Мало-помалу палочка ожила в руках Друкера. Вскоре он летел на верхней ступени, как на большом тяжелом планере.

Балтийское побережье Германии было каким угодно, только не интересным, особенно после стольких земных чудес, которые он видел из космоса: ничего, кроме низкой, плоской земли, постепенно спускающейся к серому мелкому морю.

Еще одним обнадеживающим звуком был звук опускающегося шасси. Друкер посадил верхнюю ступень на длинную бетонную взлетно-посадочную полосу. После двух недель невесомости он почувствовал, как будто у него кто-то - или, может быть, два или три кого-то - сидит у него на груди. Двигаясь как старый-престарый человек, он выбрался из люка, установленного в боковой части космического корабля, и спустился по маленькой лесенке на взлетно-посадочную полосу.

Наличие пожарных машин наготове было нормой. Наличие людей из наземного экипажа, бегущих трусцой, чтобы взять на себя управление верхней ступенью, также было нормой. Как и то, что комендант базы, генерал-майор в серебристо-серой ваффенфарбе ракетных войск, подошел поприветствовать его. Однако присутствие пары эсэсовцев в длинных черных пальто, сопровождающих генерала, было каким угодно, только не нормальным.

Глаза Друкера сузились. Его неприязнь к СС уходила корнями почти в половину жизни, в тот день, когда он и другие рядовые из его танковой команды обманом лишили их выбранной добычи. Никто из его знакомых не любил СС. Все, кого он знал, боялись СС. Он сам боялся СС, а людей в черном боялся еще больше, потому что его прошлое, если оно когда-нибудь всплывет, делало его уязвимым для них даже спустя все эти годы.

Когда они подошли к нему, их правые руки взметнулись вверх в идеальном унисоне. “Хайль Гиммлер!” - хором воскликнули они.

“Heil!” Друкер отдал честь в ответ. Он повернулся к генерал-майору Дорнбергеру, достаточно достойному парню. “В чем дело, сэр?”

Прежде чем Дорнбергер успел заговорить, один из эсэсовцев сказал: “Вы Друкер, Йоханнес, подполковник, номер платежки”, - быстро проговорил он.

“Я есть”. Друкер гораздо бы предпочел не стоять там. У него болели ноги, болела спина, даже волосы, казалось, болели. Он хотел пойти куда-нибудь, сесть - или, еще лучше, лечь - и составить свой отчет. После полета на ракете в космос, разве он не имел права на небольшой комфорт? Бутылка шнапса тоже была бы не лишней. “Кто вы?” - спросил он настолько резко, насколько осмелился.

Эсэсовец проигнорировал его. “Вы должны считать себя исключенным из списка утвержденных пилотов ракетных войск рейха, начиная с этой даты и до окончания расследования и допроса”, - бубнил он.

“Что?” Друкер вытаращил глаза. “Почему? Что я сделал? Что, черт возьми, я мог сделать? Я был в космосе, на случай, если ты не заметил”. Внутри он вздрогнул. Неужели его прошлое все-таки восстало, чтобы укусить его?

“Вы немедленно отправитесь с нами для допроса и оценки”, - сказал эсэсовец. “Мы обнаружили надежные доказательства того, что бабушка вашей жены по отцовской линии была еврейкой”. У Друкера отвисла челюсть. Кэти никогда ни словом не обмолвилась об этом, по крайней мере, за все годы, что он знал ее. Он задавался вопросом, знала ли она сама. “Пойдем”, - рявкнул эсэсовец. В оцепенении подошел Друкер.

Мордехай Анилевич насвистывал, когда ехал на велосипеде по дороге недалеко от границы между оккупированной ящерами Польшей и Великогерманским рейхом . Фермер пропалывал землю недалеко от обочины дороги. Анелевич помахал ему рукой. “Ты перестал бить свою жену, Болеслав?” - крикнул он.

Поляк помахал ему рукой. “Дьяволы поджарят тебя в аду, ты, проклятый еврей”.

Они оба рассмеялись. Анелевич продолжал крутить педали по дороге в сторону Лодзи. Если Польша не была самой необычной страной в мире, он не мог представить, что это было. Просто для начала, это было единственное место, которое он мог вспомнить, где большинство жителей были более счастливы иметь ящериц во главе, чем они были бы с людьми. Конечно, учитывая, что выбор человеческих повелителей был ограничен рейхом и Советским Союзом, в Польше это имело больше смысла, чем в большинстве других мест.

О, некоторые поляки все говорили и говорили о восстановлении своей независимости. Они наивно воображали, что смогут сохранять эту независимость более двадцати минут, если Ящеры когда-нибудь решат уйти. Им удавалось удерживать его в течение двадцати лет после Первой мировой войны, но оба их крупных соседа тогда были слабы. СССР и, к сожалению Мордехая, Германия не были слабыми и сейчас.

И евреи, которые выжили в Польше, тоже не были слабыми в эти дни. У Анелевича за спиной висел пистолет-пулемет. В наши дни многие мужчины и даже женщины, как поляки, так и евреи, все еще ходили вооруженными. Мордехай видел много голливудских вестернов, некоторые из которых были дублированы на польский, другие - на идиш. Теперь он понимал их гораздо лучше, чем когда был студентом-инженером в Варшаве до вторжения немцев в 1939 году. Пистолет был уравнителем.

Спрятанный где-то недалеко от Лодзи, у евреев был абсолютный уравнитель: металлическая бомба, захваченная у нацистов, которые намеревались превратить город и его большое гетто в грибовидное облако. Анелевич не знал, сработает ли бомба после всех этих лет. Его техники сделали все возможное, чтобы поддерживать ее в рабочем состоянии, но насколько это было хорошо? Поляки не могли быть уверены. Ящеры тоже не смогли. И немцы или русские тоже.

Он снова начал насвистывать громкую, веселую мелодию. “Людям полезно быть не слишком уверенными”, - сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. “Это удерживает их от продвижения вперед и совершения поступков, о которых они потом сожалеют”.

Когда он приблизился к Лодзи, у него начали болеть ноги. Сейчас ему было за сорок, он уже не был таким молодым человеком, каким был во время войны. Он тоже проделал довольно долгий путь из Бельчатова. Но всякий раз, когда у него начинались боли, которых, по его мнению, не должно было быть, он задавался вопросом, действует ли на него нервно-паралитический газ, которым он надышался, удерживая немцев от взрыва Лодзи. У него было противоядие; без него он бы просто тихо перестал дышать и умер. Несмотря на это, с тех пор его здоровье никогда не было прежним.

Такого рода сомнения заставили его крутить педали сильнее, чем когда-либо, чтобы доказать самому себе, что у него действительно что-то осталось. Пот струился по его лицу. Современные пригороды Лодзи проносились мимо как в тумане. То же самое сделала радарная станция Lizard, одна антенна сканировала на запад, в сторону Германии, другая - на юг, в направлении Венгрии, где доминируют немцы. Если неприятности придут с этой стороны, они могут быстро добраться сюда.

Если бы беда пришла таким образом и его не сбили с ног, он, вероятно, умер бы до того, как узнал, что она пришла. Это было своего рода утешением, но он отказался от утешения. Большинство людей по соседству с радиолокационной станцией были евреями. Они помахали Мордехаю, когда он проезжал мимо. Он помахал в ответ и выкрикнул те же оскорбления, которыми обменялся с поляком Болеславом. Как и большинство евреев в Польше, он переключался с идиша на польский и обратно, иногда едва замечая, что делает это.

По мере того, как он ехал по Францишканской улице в город, движение становилось все плотнее: фургоны, запряженные лошадьми, грузовики, легковые автомобили - некоторые старые, работающие на бензине, другие на водороде - и толпы велосипедов. Анелевич был рад, что у него появился повод притормозить.

Новое и старое смешались внутри Лодзи. Она пострадала во время немецкого вторжения, и снова при завоевании ящерами этого района, и еще раз, когда нацисты начали обстреливать ее ракетами. За прошедшие годы новое строительство заменило большинство зданий, разрушенных в том или ином раунде боевых действий. Некоторые новые строения были из кирпича или светло-коричневого песчаника, которые гармонировали с их старыми соседями. Другие, особенно те, которые Ящерицы создали для себя, были настолько приземистыми и утилитарными, что с таким же успехом могли быть инопланетными захватчиками - и таковыми, по сути, и были.

Анелевич все еще жил в том, что когда-то было лодзинским гетто, недалеко от пожарной станции, где размещалось единственное моторизованное транспортное средство гетто - пожарная машина. Он мог бы жить в любом районе города - действительно, в любом месте Польши - по своему выбору. Его квартира вполне его устраивала, а его жена Берта всю свою жизнь прожила в Лодзи. Иногда он думал о переезде, но без особой срочности.