Пугачевщина. За волю и справедливость!

1 и 14 часть – Петр Дмитриевич, Петр Еропкин.

2 и 3 – Михайла Михайлович, Михаила Измайлов.

4 и 5 – Лукьян Иванович Ларион Кутузов.

6 и 7 – Михайла Яковлевич Дмитрий Волков.

10 – Ларион Матвеевич, Лукьян Комынин.

11 и 12 – Всеволод Алексеевич, Михайла Маслов.

9 и 13 – Дмитрий Васильевич, Всеволод Всеволожский.

Петр Вырубов (л. 187).

В пояснение к этому списку заметим, что Михайла Михайлович – это Измайлов; Михаила Яковлевич – Маслов; фамилии остальных сенаторов, вполне будут ясны, если их сопоставить с именами сенаторов, стоящими при фамилиях).

Так как сенаторы, – разделив Москву на части между собою, конечно, нуждались (для приведения в исполнение своих распоряжений в правительственном аппарате, то все служащие Московских учреждений должны были находиться теперь в полном распоряжении сенаторов.[22]

Наконец, Сенат в тот же день 25 июля составил «определение», на основании которого тотчас же были посланы к провинциальным и городовым воеводам Московской губернии особые указы.

Этим «определением» требовалось чтобы во 1-х) воеводы «о доходящих до них о злодее Пугачеве известиях доносили сюда в Сенат с нарочными того же дня»; в 2-х чтоб денежную казну свозили сюда, в случае опасности, или, куда удобнее будет.) и в 3-х, «чтоб, обще с дворянскими предводителями, сперва секретно и пристойно советовали о принятии предосторожности на случай, если б, то от бегущего и укрывающегося, то от отчаянно бросающегося злодея, оказалась где-либо опасность, а в случае, если б опасность приближалась, и принимали бы оныя (предосторожности) самым делом, а сие не инако учиниться может, как токмо, если благородные дворяне согласятся из самих себя и из своих дворовых служителей составить некоторые корпусы а также, если в городах мещане (т. е. горожане) то ж сделают.»

Сенат при этом не нашел нужным входить в подробности организации предполагаемой обороны Московских провинций, справедливо замечая, что «вое сие пространно предписать не можно, но благоразумный воевода найдет и случаи и способ показать тем знаменитую отечеству услугу…» (л. 194).

VI

Мы указали подробно на те меры, которые были, с такою лихорадочною поспешностью, предприняты Московскою высшею администрацией в знаменательный для нее день 25 июля 1774 г., когда, под влиянием полученных известий, ее охватила паника и ей казалось, что враг стоит непосредственно ante portas Москвы.

На наш взгляд, указанные известия были лишь поводом к принятию чрезвычайных мер, а сами эти меры–как это особенно надо сказать о предполагавшемся вооружении фабричных, об образовании добровольческих корпусов, о свозе в Москву денежной казны “и ее замурование кирпичами “и пр. – свидетельствовали о недостаточности регулярных войск для защиты Москвы и Московской губернии, а равно и об известной растерянности Московских властей перед ожидаемым нашествием Пугачева, или его партий.

Однако еще следующий день–ввиду новых обстоятельств (о чем подробно скажем особо), неизвестных Волконскому раньше, – приняты изменения в предначертанной накануне программе действий. А именно, кн. Волконский, «созвав к себе в дом для совету г. г. сенаторов предложил, что, хотя вчерашнего числа, будучи в собрании Пр. Сената и об‘явил он полученные им от Казанского и Нижегородского губернаторов уведомления о известном государственном злодее Пугачеве, и какое он, на сей случай, сделал здесь распоряжение, и чему и Пр. Сенат согласно, по довольном рассуждении, положил надлежащие меры и о том учинено и подписано определение, как ныне имеет он такие известия, по которым упоминаемое, сделанное Сенатом, распоряжение в действо произвести нет никакой надобности, дабы тем, прежде времени, не сделать в городе тревоги то сего ради и предлагал, чтоб по тому, учиненному в Сенате определению, исполнения впредь, до его уведомления, не чинить.

Пр. Сенат приказали: согласно предложению его с-ва, потому определению исполнения не чинить и хранить оное за печатью, «между секретными делами», (л. 198). Определение это было затем подписано всеми сенаторами, включая сюда, конечно, и самого кн. Волконского.

Первое впечатление от этого нового акта таково, что вое постановленное 26 июля Сенатом, по предложению Волконского (вместе с дополнениями сделанными к нему Сенатом) отменяется, ввиду каких-то известий, полученных Волконским, паника, еще вчера так властно захватившая Московскую высшую администрацию, на другой уже день прошла и только акт, свидетельствующий о ней, остался «между секретными делами» Сената…

Однако, в действительности, это было далеко не так, страх за Москву еще долго продолжал быть налицо, но, только меры к защите Москвы и ея губернии были предприняты иные и, несомненно, более целесообразные, чем те, которые были продиктованы паникою.

Из мероприятий, предположенных 25 июля, не было приведено в исполнение разделение Москвы между 8-ю сенаторами, со всеми следствиями из этого разделения вытекавшими, не были вооружены и фабричные.

Что касается образования «некоторых корпусов» из крепостных, во главе с дворянами, а равно из мещан, то вопрос об этом получил иное направление, против первоначального предположения Волконского. В свою очередь, и «определение» Сената, касавшееся Московских провинций, уже скоро потребовало от Сената, ввиду новых обстоятельств, особых распоряжений.

Что-же такое произошло 26 июля, так быстро указавшее на бесцельность проведения в жизнь, в полном об’еме, всего того, что было единогласно постановлено еще накануне Волконским и Сенатом. Волконский об’яснял приостановку проектированных мер какими-то новыми, им полученными, известиями, которых он не имел еще вчера. К сожалению, в сенатском «определении» ничего не говорится о том, что это были за известия; не указываются они и в письме Волконского Екатерине от 29 июля, где он пишет, что «я, между прочими здесь (т. е. в Москве) распоряжениями, намерен был, в случае иногда приближения злодейской толпы, разделить город на части, поручив всякую часть одному сенатору, чтобы вооружить дворян, здесь живущих, с их людьми, для содержания внутренней тишины, но, как сей (слава богу) случай не настоит, да чтоб и не сделать большой робости в народе, а к тому-же и довольное число полков сюда следует, то от пополнения сего я удержался, хотя уже все к тому под рукою приготовлено(«XVIII в»., т. 1, стр. 138).

Конечно, аргумент об идущих в Москву полках весьма силен, чтоб оправдать отмену указанных мер, но, его, однако, было возможно выставлять, как основание для названной отмены, только 29 июля,[23] но 26-го июля, как и 26-го, Москва еще являлась «обнаженной», по выражению II. И. Панина, «от войск», а боязнь приближения Пугачева была в наличности не только, 26-го (как и 25-го июля, но и гораздо позднее, и первое из указанных чисел ничего не изменило в данном отношении, сравнительно со вторым. Если ж Волконский пишет (для об’яснения своей отмены, 26 июля, того, что было постановлено 25), что теперь «сей случай не настоит», то он это делает для успокоения Екатерины (почему, непосредственно за указанными выше строками его письма, стоят слова: «здесь, всем. г-ня, все тихо» и пр.).

Интересно, что, в противность этому утверждению, гр. П. И. Панин, в тот же день (т. е. 26 июля, когда применение чрезвычайных мер было отложено) пишет Екатерине, что, после известий из Казани и Курмыша, «Московские ЖИТЕЛИ вверглись в трепет и ужас несказанный, не имея себе об’явления о настоящем положении сего угрожения (известия эти, как уже указывалось, скрывалиоь Волконским от обывателей Москвы, хотя, разумеется, это не мешало распространяться среди них всяким тревожным слухам), а потому, не зная, что им делать, ни куда и когда отправлять, или здесь оставлять свои фамилии, видев при том столь обширный город, обнаженный от войск и орудий (тогда в его записке – Сенату), и слышав злодеевы столь скоропостижныя, на весьма дальния отстояния, нападения»… (Сбор. Р И. Общ., т. VI, стр. 80).

Если Панин был вообще склонен преувеличивать опасность положения дел в Москве, то, Волконский, наоборот успокаивал Екатерину, указывал на образцовую полицию Москвы, как-бы подтверждая тем, что можно-де обойтись и без чрезвычайных мер по ея охране. Но, однако, все же остается неизвестным, почему эти меры, казавшийся столь необходимыми еще 25 июля, оказались излишними уже 26 числа? Нам кажется, что паника, продиктовавшая эти меры, стала ослабевать во 1-х ввиду вполне точных тогда уже известий о заключении мира с Турцией. (Об этом в Москве знали еще. 25 июля, но, невидимому, не сразу оценили значение этого известия).

Об этом ясно говорит, между прочим, Екатерина в письме к Волконскому от 2 августа (в ответ на его письмо от 20 июля, уже цитированное нами), с удовольствием отмечая, «что миром и. е. с известием о мире) у вас, как и в Петербурге, в городе умы попеременялись, того ожидать должно («XVIII в“., там же.

Не без влияния, и при том особенно сильного, на приостановку названных мер было, без сомнения, и назначение Петра Ивановича Панина главнокомандующим. Как раз П. И. Панин получил в Москве именно 26 июля это известие оно было послано из-под Петербурга его братом Никитою Ивановичем Паниным 22 июля;[24] возможно, кажется, допустить, что об этом тотчас же узнал Волконский и сообщил Сенату. Оно могло побудить их приостановить исполнение вышеуказанных мер, по разным причинам. Прежде всего, назначение такого авторитетного лица, как П. И. Панин, само по себе уже гарантировало серьезность мер, которые будут предприняты для подавления мятежного движения, столь неожиданно так сильно разросшегося.

Так смотрело на это назначение тогдашнее дворянское общественное мнение.

Болотов, напр., – сообщая о слухах относительно приближения Пугачева к Москве и не совсем доверяя им, – замечает с удовлетворением, что-де «к тому же известно, что против него наряжен и отправляется с войсками славный наш генерал, гр. П. И. Панин, так сей его уже верно остановит» (Записки, т. III, отр. 436). Как отголосок этого мнения можно привести еще отзыв английского резидента Роберта Гуннинга своему правительству от 24 июля, который, по поводу слухов о назначении II. И. Панина, пишет, что «эта самая благоразумная мера, к которой только можно было прибегнуть» и гр. П. И. Панин «единственный в империи человек, способный занять этот пост». (Сбор. Русс. Ист. Общ, т. XIX, стр. 423).

Можно также предположить, что Волконский, зная деспотический характер П. И. Панина и, может быть, будучи осведомлен о выставляемых им диктаторских условиях, на которых он соглашался стать главнокомандующим, не нашел возможным вообще принимать особых чрезвычайных мер, накануне, нового назначения на пост главнокомандующего и предпочитал выждать, когда положение окончательно выяснится.

Назначение П. И. Панина, несомненно, могло бы отразиться на полномочиях самого Волконского по охране Москвы, почему и было благоразумнее отложить приведение в исполнение особых мер по выше означенной охране Москвы. Этого едва и не случилось, если б Екатерина согласилась на все условия П. И. Панина, как это видно из письма ее к Г. Л. Потемкину: «увидишь, голубчик», – пишет она своему фавориту, – «из приложенных при сем штук (т. е. именно из условий, сообщенных Петром Ивановичем своему брату Никите, на основе которых первый хотел бы иметь, при своем назначении «полную власть и мочъ“), что г. гр. Панин (Н. И.) из братца своего изволит делать властителя в лучшей части империи, т. е. в Московской, Нижегородской, Казанской и Оренбургской губ. a sous entendu есть и прочия. что, если я подпишу, то не токмо кн. Волконский будет огорчен и смешон, но, я сама ни малейше сбережена, но, перед всем светом, первого враля и мне персональнаго оскорбителя, побоясь Пугачева, выше всех смертных хвалю и возвышаю» (июль 1774 г., Сб. Р. И. Об., т. XIII, стр. 42).

На наш взгляд, поэтому, заключение мира о Турциею и, как следствие этого, освобождение войск для внутренних задач, как и слух о назначении П. И. Панина новым главнокомандующим – вот основные причины, заставившие Волконского предложить Сенату, уже 26 июля, приостановить действие мер. утвержденных 25 числа. Каких-либо решающих вопрос успокоительных известий от 26 числа, с места мятежных действий, Волконский иметь не мог, как не имел их 25-го; до 27 июля, сам Михельсон, после отбития Пугачева 12-го июля от Казани, не имел «точного сведения» о Пугачеве (Дубровин, «Пугачев» и пр., т. П1, стр. 79), тем менее их могла иметь Москва, скорее она была полна тревожными, хотя и неверными слухами,(так, напр., было известие, что Пугачевская «партия» уже в Касимове, в г. Шацкой провинции Воронежской губернии, всего в 280 верстах от Москвы).

В нашу задачу не входит рассмотрение всего того, что делалось на театре мятежных действий вдали от Москвы; однако, нельзя не отметить, что и там нередко не было вполне точных сведений о движении Пугачева и его отрядов, что, в свою очередь, неблагоприятно отражалось на известиях, оттуда, доходивших до столиц; иногда ложность сведений заставляла даже наиболее удачных и опытных начальников правительственных войск, как напр., Михельсона, предпринимать ошибочные марши. Выйдя из Казани 19 июля, Михельсон направился было к селу «Починки», в 60-ти верстах от Саранска (Саранск от Москвы–546 верст), но, получил известие, что Пугачев идет на Арзамас (от Москвы–в 380 в.).

С одной стороны, сравнительная близость Арзамаса от Москвы, с другой стороны то, что сведение об этом было официальным (его сообщила арзамасская провинциальная канцелярия), имели своим следствием то, что Михельсон пошел из Починок в Арзамасе, так как «оставить без внимания Арзамасе, значило дать возможность Пугачеву», как справедливо замечает Дубровин, «появиться у него в тылу и затем итти уже беспрепятственно в Москву» («Пугачев» и пр., т. III, стр. 126), Михельсон, поэтому, повернув из Починок, пошел к Арзамассу и, только подойдя к городу, узнал, что известие о движении Пугачева к Арзамассу совершенно неверно, почему и должен был итти обратно к Починкам, потеряв напрасно время на свой ошибочный марш (это, впрочем, не имело важных последствий, так как мятежники не успели разграбить конского завода в Починках, чего тогда сильно опасались).

Нечего удивляться, поэтому, что отсутствие точных информаций нередко отражалось на колебаниях центров государства в его взглядах и распоряжениях о мятеже, как это мы еще будем иметь случай отметить особо и более подробно…

VII

Посмотрим теперь на последствия мероприятий 25 июля, в их осуществлении на практике.

Прежде всего, остановимся на том, как реагировала Московская губерния на указы Сената от 25 июля, нами выше отмеченные?

Чтобы ответить на это, необходимо остановиться на вопросе, что такое представляла собою территориально, в данное время, Московская губерния?

Московская губерния, до 1782 г., – когда она (по росписи так наз. «наместничеств») была введена почти в нынешние ее пределы, – представляла собою, как известно, весьма обширную территориальную единицу. А именно, она, по росписи 1766 г., состояла из 11-ти провинций, делившихся на уезды; из этих провинций 7 превратились, в период времени от 1775 по 1782 г., в особые наместничества, или губернии. Таковы были провинции: Московская, Ярославская, Володимирская, Костромская, Калужская, Тульская, Переславль-Рязанская (из последней провинции, наместничество было создано в 1778 г., при чем тогда же с. Переславль-Рязанский был переименован в Рязань); остальные 4 провинции вошли в состав тех или других губернаторств.[25]

Во все указанные провинции Московской губернии и были, с большею поспешностью, – под влиянием указанной выше паники, охватившей Московскую высшую администрацию–разосланы, через «особых нарочных» указы, воспроизводившие «определение» Сената от 25 июля (л. 194). Указы эти требовали, во-первых, немедленного сообщения Сенату («тогож дня») всех слухов о Пугачеве, во-вторых, своза в Москву, или куда удобнее, в случае опасности, всей «денежной казны», и наконец, в-третьих, образования некоторых корпусов «из дворян и их дворовых служителей», а равно и из «мещан».

Мы не будем касаться слухов о движениях Пугачева и его отрядов (ввиду их неосновательности, поскольку дело шло о Московской губернии) и лишь укажем, для примера, на сообщение одного купца (через Коломенокую и другие канцелярии) о том, что «партия» Пугачева в 300 чел. вступила в Касимов и что ожидается еще 5 тыс. чел., чего, в действительности, не было; не будем говорить и о свозе денег (главным образом медных) в безопасные места, так эти вопросы не нуждаются в особом разборе, а сами требования о б этом свидетельствуют лишь о панике, охватившей Москву, в лице ее администрации, но, остановимся на мерах к охране Московской губернии от предполагавшегося нашествия в ее пределы Пугачевских отрядов.

Многочисленные доношения, поступавшие из отдельных провинций Московской губернии, свидетельствуют явно, что в пределах их, еще до указов Сената от 25 июля, было тревожное настроение, которое этими указами еще более было возбуждено. Не касаясь всех этих доношений, остановимся на тех, которые более или менее рельефно отражают это настроение (гл. 200 и сл.).

Первой, на указ от 25 июля, откликнулась Серпуховская воеводская канцелярия, прислав уже на другой день Сенату свой рапорт, в котором сообщила, что «в Серпухове, кроме большой до Киева, все дороги пересечены и по оным, при самом в’езде и выезде, поставлены будут из обывателей, при ун. – офицерах и солдатах – за присмотром над ними обер-офицеров – караулы и приезжающих и выезжающих, кроме здешних зрителей и из уездов к торгу, или за какою надобностью кто, откуда и куда следует, спрашивать и записывать (будут) и, буде сумнительства найдено не будет, оных того же числа пропускать».

В этих распоряжениях нельзя не видеть того же предположения о близости к Серпухову Пугачевских «партий», какое руководило и первоначальными мерами относительно Москвы. Сенат рассмотрев уже 28 июля этот рапорт, постановил: «Серпуховской воеводской канцелярии дать знать» указом, что, «хотя сделанное ею распоряжение и похвально, но, чтоб по оному, в осмотре приезжающих, не нанести тягости им, того особливо наблюдать тамошнему воеводе» (л. 201).

В следующие дни Сенат, получая доношения из разных провинций Московской губ., обычно постановлял «оныя, приняв во известие, сообщить к делу», но и только (л. 204 сл.). Затем, однако, в Сенат стали постоянно поступать требования об отпуске в ту или другую провинцию, «винтовочного и фузейного пороху, ружей, артиллерии и артиллерийских снарядов, наконец, воинских команд», и т. д.

В целом, все эти доношения (л. 208 и сл.) производят общее впечатление, что все многочисленные города (их было тогда 69) обширнейшей в то время Московской губ. были совершенно беззащитны от вооруженных вторжений Пугачева, или его отрядов, почему, на наш взгляд, если б такое вторжение было им предпринято непосредственно после взятия Казани, или даже Курмыша, то возникло бы сильное народное восстание на всем пути по направлению к Москве, при чем на первое время (до прибытия достаточного числа регулярных войск), оно могло бы дать Пугачеву известные шансы на успех, тем более, что манифест его, выпущенный 18 июля и затем повторенный 20, 28 и 31 числа, представлял для массы народной много заманчивого и везде, где распространялся, страшно возбуждал крестьянское население (Дубровин, там же, т. III, стр. 112 и сл.).

Дело же обороны Московской губернии было в самом тяжелом положении и достаточно привести некоторые факты, из многих аналогичных, чтоб оправдать это наше утверждение.

Коломенская, Зарайская и «Переславльская канцелярия Рязанского», донося, напр., в конце июля «о взятых от злодея Пугачева и его сообщников предосторожностях» (это обычная формула, характеризующая в секретных протоколах Сената, донесения из провинций, без дальнейших ее раз’яснений)–добавляют, что «к тому не достает пороху, артеллерийских снарядов и ружья»; Ярославская провинц. канцелярия требует «присылки до 500 ружей, да несколько артиллерии, при одном офицере»; Костромская – «пороху 40 пудов и военных людей»; Ростовская – «пороху до 50-ти пудов, пушечных картечь, или свинцовых, сколько можно, также ружей со штыками, тесаков и 2-х канонеров», прося в то же время разрешения «перевезти в Ростов весь без остатку хлеб, находящийся в уездах в некоторых экономических вотчинах, в магазейнах»; Шуйская – при обычных требованиях пороху, ружей и пр., – спрашивает, «из какой суммы, собранный, для лучшей безопасности, солдатам отставным, производить жалованье», а Епифанский воевода просто заявляет, что в «городе артиллерии, снарядов и военных команд, кроме штатной (очевидно недостаточной) никаких не имеется» (л.л. 208–212. 217 и сл.). Но, так как Пугачев со своими отрядами – как узнал об этом Волконский уже 31 июля–«стал находиться от Московской губернии в весьма дальном разстоянии», то Московской высшей администрации не было основания оставаться на той своей позиции, какая была ей занята, по отношению к провинциям Московской губернии, в указах, поспешно разосланных из Сената 25 июля.

Ввиду этого, уже 4 августа состоялось в Сенате «определение», на основании коего в Московские провинции были посланы новые указы (взамен наделавших столько хлопот предшествующих указов от 25 июля).

В этих новых указах Сенат, высказывая свое одобрение местной администрации по поводу принятых мер и того усердия, какое оказали «тех городов воеводы о товарищи, собранное благородное дворянство и городские жители» – предписывает, однако, теперь нижеследующее: так как-де «из последних рапортов Сенату известно», что Пугачев «с самою малою шайкою отправленными воинскими командами гоним и поражается и от времени до времени бежит от селений даже в степные места, то, в разсуждении сих обстоятельств и при том настоящей ныне, для хлебопашцев рабочей поры. Сенат в вооружении, а, следовательно, и в сборе людей, не видит надобности, кроме только, чтоб оных городов начальники, с прочими, усердное радение прилагали в смотрении определенными в них по штатам, командами, дабы в тех городах и уездах, подозрительных людей и разглашений отнюдь не было и где оныя, паче чаяния, окажутся, брать к разсмотрению в канцелярии и в Сенат рапортовать».[26]

Это «определение» состоялось в Сенате, ввиду заявления Волконского, посланного к нему на дом («за небытием его в Сенате») секретарю Сената, следующего: в указах от 25 июля, заявил он 31 числа, хотя и было-де сделано «надлежащее наставление», как должно было поступать на случай нечаянного иногда злодейского покушения, но отнюдь не для вооружения без настоящей в том нужды людей», «а такой опасности (из рапортов Московских провинций в Сенат) невидно ни какой…», «да хотя-бы где», – утверждает теперь Волконский, – «толпа его злодейская и показалась», то, «как вся она состоит из одной только сволочи, невооруженных крестьян, без артиллерии и ружей, то всякий градоначальник, с содействием дворянства и мещан, все его стремления, без дальняго вооружения, охранить может, в чем он на верность и усердие всех и каждаго благонамеренных людей не сумневаетоя, а потому и нет такой надобности, чтоб в каждый из тех городов посылать воинские команды (о чем, как мы знаем, просили провинциальные города), особливо для того, что всюду уже, где нужда требовала, воинские команды посланы», по его распоряжению.

Что-же касается до пороха, то он де велел артиллерийской конторе отпускать его «за деньги», по требованию «городских начальников», что, конечно, весьма охладило их интерес к его получению; «впрочем же» – добавляет Волконский в своем сообшении Сенату – «в излишнем вооружении тем меньше настоит надобность, что, по последним рапортам, известно, что Пугачев находится от Московской губернии в весьма дальном разстоянии и что оный, устрашась преследующих его со всех сторон команд, пробежав Алатау, за реку Суру, бросая свои тягости, стремительно пробирается к Дону»; но, – «так как случиться может, что из толпы его оставшиеся бродяги разойдутся по разным местам (как раз 30 июля Сенатом было получено донесение, что «г. Ядрина воевода с жительми толпу оного злодея, состоящую в 400 ч., разбили», л. 206), то нужно, чтоб провинциальные и городовые канцелярии, в ведомстве своем, всюду подтвердили: всех праздношатающихся, а паче те, которые наводить будут о себе какое-либо сумнение, ловить и приводить в канцелярии»…

Сенат, как уже указывалось, согласился с этим мнением, добавив лишь в требование, чтоб о всех таких людях тотчас доносили бы ему (л. 214 и сл.).

Таким образом, Сенат, под влиянием новых сообщений Волконского, дал отбой по отношению к ранее принятым мерам об обороне провинций, а сам Волконский, – после назначения Панина и увеличения регулярных войск, а равно и после мероприятий, которые он начал разрабатывать вместе о Паниным, – стал спокойнее относиться к вопросу об обороне и не думал уже об образовании в провинциях корпуса из дворян и мещан, как первоначально предполагалось и на что частью уже было указано нами.[27]

Затем, однако, успокоить провинции Московской губернии оказалось нелегко и в Сенат не только в июле и августе, но еще в сентябре от них поступали многочисленные донесения, несмотря на указы Сената от 4 августа, о прекращении сбора людей и пр.

Так напр., в августе Сенат, – рассмотрев несколько доношений и рапортов, – вновь повторил свою однообразную формулу, выработанную им после 4 августа и ясно показывающую, как быстро отступил он от прежних своих указов 35 июля по защите Московской губернии. А именно, он постановил: «как уже по таковым же, прежде полученным в Сенате из некоторых провинций и городов, рапортам, генеральная резолюция дана и посланными–от 4 августа–во все одной губернии провинции и городы, в том числе и упоминаемая канцелярия (а именно–в воеводския канцелярии Переславль–Рязанскую, Епифанскую, Перемышльскую, Тульскую, Волоколамскую, Михайловскую)–указами знать дано, что для измененных в тех указах резонов, в вооружении и в сборе людей Сенат не находит более нужды, то в рассуждении сего, означенныя репорты и доношения, приняв во известие, «сообщить к делу“, т. е. иначе говоря, оставить без всякого ответа (л. 235 и сл.).

А между тем, именно сенатские распоряжения о вооружении «дворянских людей» и произвели большой переполох в Московских провинциях, о чем весьма картинно говорит Болотов,[28] а сами эти репорта, свидетельствуют о немощности провинциального дворянства, наглядно показывают, что дворянские корпусы едва ли бы ли в состоянии принести большую пользу обороне губернии, «если б в них, действительно, оказалась нужда, чего, однако, не было. Пронский, напр, предводитель дворянства, – уведомив 7 августа Сенат, «какое им в защищении» от Пугачева, «в составлении из людей дворянских корпуса распоряжение сделано» – в то же время потребовал, чтоб для подкрепления и обучения тех людей, к такому делу необычных, снабдить их воинскою командою», в целях, очевидно, между прочим, их обучения.

Михайловская воеводская канцелярия (провинции Переславль-Рязанской), вместе с предводителем дворянства, доносит 9 августа, что в городе нет ружей, пороху, свинцу и пр. снарядов и воинской команды, а паче, для составления корпуса денег, почему и «просит об отпуске, на покупку провианта и на дачу жалованья 3 тыс. рубл. с возвратом (их) из общества дворянского через два года».

На практике, впрочем–ввиду, может быть, краткости времени действия указа 25 июля, отмененного уже 4 августа образование дворянских и других корпусов не получило широкого распространения. По крайней мере, из многочисленных донесении об этих корпусах, мы, кроме вышеприведенных 2-х случаев, – нашли весьма мало донесений, где-бы было видно, что сделано было для их образования.

Так, из дворцовой конюшенной канцелярии сообщалось, что в Коломенском уезде приступили было к набору, но «крестьяне Бронницкой волости» названного уезда «требуемых со ста душ двух человек не дают»; Каширский воевода, – прося, «для составленаго от дворян корпуса, пороху и свинцу по 5 пуд.-, требует, однако «для ободрения упоминаемых дворян и всего города воинской команды с пушками и снарядами»; из Переславль-Рязанского, предводитель дворянства кн. Меньшиков, – указавший, что, «на нынешний случай, положено собрать, на подобие набора рекрут, со ста душ по 1 пешему и по 1 конному», – требует, «пока сбор тот не окончится, о присылке, из легких войск, команды и артиллерии»: в нескольких донесениях, в глухой передаче сенатских журналов, говорится только что были сделаны распоряжения по данному делу, но, о результатах ничего не упоминается.

Из немногих только донесений, повторяем, видно, что «корпусы дворян» действительно составлялись.

Так, репорт Ростовской воеводской канцелярии от 8 августа, – отвечая на сенатский указ от 4 августа, – доносил, что, в силу указа 25 июля, «собранные к поражению и потреблению злодея Пугачева, с его шайкою, дворяне и прочие жители распущены», но однако, «для предосторожности впредь», требуется до 200 пудов пороху.

Михайловская канцелярия требовала, как мы говорили, для дворянского корпуса кредита, при чем она-же сообщала одновременно, что были «возражения противу приговору дворянского» от лиц (их было-4) из «тамошнего купечества» (они потом бежали, из них найден был только один, как видно из журнала Сената от 21 августа).[29]

Кажется, ничто так не обнаруживает ясно всю неудачность проектированной меры, как указанное выше донесение Пронского предводителя дворянства от 7 августа и ответ на него (только 15 сентября) Сената.

Предводитель дворянства, – сообщая Сенату, какое им сделано распоряжение «в составлении из людей дворянских корпуса», – требует «для подкрепления и ободрения тех людей, к такому делу необычных, снабдить их воинскою командою».

А Сенат на это отвечает, что, «как уже последними посланными указами дано знать, что в сборе означенных людей не настоит надобности, то, сего ради, означенный рапорт, яко не требующий затем никакой резолюции, сообщить к делу».

Говоря иначе, мы видим, что одна сторона утверждает, что она не может выполнить сама, без чужой помощи, порученного ей дела, а другая, ей это дело поручившая, отвечает, что в этом выполнении нет теперь и надобности.

Таким образом, взволновав своими указами, от 25 июля, 69 городов, Московская высшая администрация уже 4 августа должна была аннулировать их применение на практике, что, однако, удалось, ей не сразу, а после продолжительной переписки (л. л. 219 и сл., 223, 231 и сл. 239 и след, (и др.).

Вопрос о дворянском Московском корпусе получил, в дальнейшем своем течении, совсем иное развитие, чем то, какое предполагалось по сенатскому «определению», вызвавшему его указы, от 25 июля, в провинции Московской губернии.

Полученное 21 июля Екатерининским Советом в Петербурге реляций кн. Волконского о взятии 12 июля (собственно–11-го) Казани, имело, между прочим, одним из своих последствий, постановление Совета, «возбудить Московское дворянство к набору, на своем изживении. конных эскадронов, по примеру Казанского (дворянства)».[30]

Екатерина, однако, не торопилась очень приводить это постановление в действие, так как только в письме от 28 июля Волконскому (получив от него известие о взятии Курмыша) пишет следующее:

«Советую вам призвать к себе Московских дворян, или, по крайней мере, тех из них, кои надежны быть могут на своих людей, или же вооруженных имеют, и предложите им от себя, чтоб они. по примеру предков своих, вооружили, колико могут, надежных людей, для общей от злодеев обороны. Можайские дворяне готовы были во время последнего мятежа идти к Москве; чаю. они и ныне не откажутся от сей службы.

На Москве, чаю, найдется, много и таковых, кои служат и служили: ваше дело разбудить ревность везде тут, где она быть может: я чаю, никто не откажется ее в сем случае оказать. Употребите всех тех, кои способны быть могут, где-б употреблены они ни были, для общей обороны» («XVIII в.», т. I, стр. 137).

Волконский, как нам кажется, мог-бы ответить, что указаниями сената в провинцие московские, от 25 июля, уже было поведено образовать «некоторые дворянские корпуса»; но, он, однако, умолчал об этом, может быть потому, что организация этих «корпусов», – по её непрактичной, по указам, обстановке, – не обещала успеха (как это и оказалось, de facto), а в словах Екатерины увидал неодобрение принятой меры, почему написал ей следующее: «хотя теперь Москве опасности и не настоит (писано 3 августа), по причине, что злодей и самозванец, по последним известиям, отдаляется от здешних мест и деташементами войск преследуется, однако, как его разбойнические обороты неизвестны, но всегда к ним готовым быть должно, того ради сегодняшний день, все дворянство в Москве находящееся, у меня в доме соберется и положит сочинить корпус людей, и на их коште.

Все охотно того желают и, когда все уже сие установим, то… впредь донесу, по городам же приказано, чтоб воеводы, обще с предводителями дворянскими, старались быть готовы к отпору, ежели б злодей покусился на которое место напасть, и паче всего приезжали, ловить разгласителей и возмутителей[31] как уже таковой в Коломне и пойман и таперь в Тайной Экспедиции допросы производятся, о чем вскоре… донесу» (там же стр. 140).

В общем, это письмо верно передает, что предполагалось сделать в отмену неудачного распоряжения от 25 июля о дворянских в губернии корпусах.

Из других данных видно, что 3 августа Волконский, действительно, собрал у себя в доме находившихся в Москве дворян, что, конечно, было проще и целесообразнее той переписки, со всеми провинциями по этому вопросу, какая была затеяна раньше.

На этом собрании московских дворян, Волконский, – сообщив о появлении мятежных отрядов уже в Нижегородском уезде, – предложил дворянам «сочинить корпус гусар из людей их на своем коште», как это он писал Екатерине.

Можно предположить, что он уже раньше совещался с отдельными, наиболее влиятельными, дворянами и знал, что его предложение будет принято единодушно, на что указание имеется (в вышеотмеченном его письме от 3 августа) и что, действительно, и случилось. При этом дворяне, по его же предложению, выбрали шефом корпуса гр. Петра Борисовича Шереметева, решив, что каждый даст столько гусар, сколько может, лишь-бы были они хорошо вооружены, доброконны и надежны по своим качествам, они должны были жить в домах своих помещиков, собираться по призыву шефа для обучения; в свою очередь, шеф должен был озаботиться их организациею по эскадронам, приискать унтер-офицеров и офицеров, для их обучения военному строю, и пр.[32]

Интересно, что Г. Р. Державин в своих «Записках» передает такой разговор о П.И. Паниным по поводу образования означенного корпуса, а именно последний сказал Державину, что московское дворянство, «когда назначался в предводители войск гр. П. Б Шереметев, то мало, или почти никого, не вооружали людей своих по примеру Казанского дворянства; а когда его, графа, наименовали в вожди, тогда ничего не жалели».[33]

Можно согласиться, что, ввиду популярности среди дворянства П. И. Панина, дворянство, со времени его назначения главнокомандующим, охотнее пошло на жертвы для прекращения опасного для него движения, вызванного Пугачевым, но нельзя не внести ту поправку в слова Панина, что с назначением шефом корпуса П. Б. Шереметева дворяне «мало, или почти никого не вооружали», так как само назначение Шереметева, состоялось в августе, когда П. И. Панин, «этот славный наш генерал», по выражению Болотова, был уже главнокомандующим: несогласие с действительностью слов Панина справедливо может быть объяснено, как заметил Державин, «его любочестием и непомерным тщеславием». Впрочем, события шли так быстро, что «корпус» не только не мог вступить в действие, но, и не был образован…

IX

Перейдем теперь к вопросу об отношении Екатерины к мерам по защите Москвы, там проектированным, о чем она узнала 28 июля в Петергофе, из донесений Сената и Волконского.

Она тотчас ответила Волконскому таким письмом: «известие о занятии Курмыша злодеями, к сожалению моему, получила сего вечера и не сумневаюсь, что они стараются пройти к Москве и сумнительно, чтоб они пошли к Нижнему (как предполагал Сенат, между прочим), но, думаю, что они прямо к вам пойдут и для того не пропустите никакого способа, чтоб отвратить сие несчастие. Я сего вечера из Новгорода 7-ой полк, а именно лейб-кирасирский, еще к вам отправить приказала».

Подав тогда же Волконскому совет собрать Московских дворян для вооружения «надежных людей» (как это нами уже отмечалось), Екатерина обнадеживает Волконского тем еще, что она «с своей стороны, ничего не оставит, что злу сему сделать конец». «Неужели», восклицает она, «чтоб с семью полками вы не в состоянии найтись (были) Пугачева словить и прекратить беспокойствие? Я надеюсь, что Чорба к вам приехал»,[34] добавляя при этом, что я приказала, ген. поручика Суворова прислать к вам (в Москву), как наискорее.

Не касаясь прямо распоряжений Сената и Волконского по защите Москвы, в своем post scriptum к указанному письму, Екатерина, однако, одобряет назначение Еропкина заместителя Волконского, так как. знает, об энергичной деятельности его во время Московской еще чумы: «Я надежду имею на Петра Дмитриевича Еропкина», пишет она, «что он вам весьма хороший и усердный помощник будет. Скажите сие ему от меня: я уверена, что делом и словом он вас не покинет».

Мы уже говорили, что Волконский, успокаивал Екатерину, писал к ней, что «в Москве все тихо»; необходимо добавить, что он при этом сообщил, что «паче чаяния моего, в простом народе гораздо меньше вранья, как прежде было, что могу приписать строгому смотрению полиции: как обер-полицеймейстер (Николай Петрович Архаров, известный своей распорядительностью и необычайной, по мнению современников, проницательностью в раскрытии преступлений), так и подчиненные ему офицеры наипримернейшим образом должность свою правят и не только безпрестанные патрули делают, но и неприметным образом о всем разведывают, где только собрания народныя бывают» («XVIII в.», стр. 137).

Екатерина не оставила без внимания эту аттестацию Московской полиции и приказала Волконскому: «об. – полицеймейстеру и его подчиненным скажите от меня похвалу за то, что они прилежно наблюдают свою должность» (стр. 142).

Волконский, однако, не сообщил, невидимому, императрице, что он предпринял для охраны самого себя, как «главноначальствующего г. Москвы» и о чем красноречиво пишет Болотов.[35]

Но, как его донесения Екатерине, так и известное уже нам сообщение Болотова, наряду со многими другими сведениями (напр., Панина–«о трепете и ужасе несказанном Московских жителей», в сущности, по преимуществу–дворян) вскрывает явно, что, наряду с боязнию нашествия Пугачева, неменьший был страх перед настроением Московского населения, в его крепостной, по преимуществу, массе, СЛЕДИТЬ за которым должна была полиция, что она по свидетельству Волконского, непрестанно и делала.

Мы уже указывали на странное, на наш взгляд, предположение Волконского, утвержденное и Сенатом о вооружении фабричных. Екатерина, однако, иначе смотрела на благонадежность «фабришных», нисколько не ставя ее выше благонадежности «барских людей», что видно из письма ее к Волконскому от 31 июля.

Сообщая ему слух о том, что Пугачев, с своими «ворами» ушел на Дон, она высказывает следующую свою догадку по этому поводу: «итак я кладу из двух одно: или он, с весьма малым числом, идет проселочными дорогами на Дон или же прокрадывается в Москву чтоб как-нибудь в городе самом пакость, какую ни на есть, наделать сам собою, фабришными или барскими людьми».

Указав далее, что «сообщники Пугачева в Казани показывают, будто он заподлинно имеет переписку с Московскими раскольниками, но имен их не знают» – она добавляет: «прошу вас весьма держать ухо востро, дабы сей хитрый злодей государственный не нашалил в вашем месте, и нечаянно посреди города (Москвы), ибо не натурально, чтоб вдруг исчезла громада сия тогда, когда опаснее всего казалась… я сердечно желаю, чтоб ошиблась гаданьем. («XVIII в.“, т. I стр. 147).

Однако, это случилось в действительности, несмотря на то, что казалось «ненатуральным», ввиду, конечно, предшествующих успехов Пугачева, тревожного тогда весьма настроения народных масс около Москвы в ожидании появления Пугачева, или его отрядов[36], да при том, ввиду отсутствия точных сведений о движениях Пугачева.

Не удивительно поэтому, что, узнав о том, что в Москве были приняты «все зависящие меры» и пожелав в них успеха, она одобрительно сообщает Волконскому. «Вашими распоряжениями я довольна и желаю вам всякого блага… Я все меры беру к вашему вспоможению, а, может статься, и сама к вам буду, и с сыном». (стр. 139).

Эти слова, писанные в Петергофе 30 июля, находятся, конечно, в противоречии с возражениями против ее поездки в Москву, сделанными в Совете еще 21 июля, когда она им подчинилась и в Москву не поехала, но повторяя о своем предположении, она, вероятно, хотела показать, какое важное значение она придает положению дел в Москве, а равно и ободрить Московскую высшую администрацию.

Последующие донесения Волконского о Пугачеве довольно противоречивы и они, как и взгляды Екатерины и Панина, на положение показывают, как плохо было поставлено дело информации центра с театром мятежных действий; впрочем, и там в поисках Пугачева и известий о его делах едва-ли все обстояло благополучно (Дубровин, т. III, стр. 155 и сл. сообщает по этому поводу не мало интересных данных).

Если такая постановка дела информации весьма неблагоприятно отражалась на мерах правительства против Пугачевского движения вообще, то в изучаемый момент она приводила к постоянным противоречиям в оценке текущих событий.