Помоги проекту - поделись книгой:
17. Фирсов Н.Н. Пугачевщина: опыт социолого-психологической характеристики. СПб.; М., 1907. 185 с.
18. Цветаева М.И. Пушкин и Пугачев // Русский бунт. М., 2007. С. 217–254.
Алексей Павлович Синелобов
Пугачев и немка (записки на полях)
Я взглянул окрест меня, душа моя страданиями человечества уязвлена стала.
Состояние здоровья массового общественного сознания можно определить по пантеону исторических героев прошлого, которых власть выбирает в качестве морально-нравственных ориентиров и предлагает обществу. Когда общество успешно развивается и добивается реальных достижений в разных областях жизни, тогда оно выступает продолжателем великих дел прошлого. Именно так работает здоровая историческая память. Но ни для кого не секрет, что в 1990-е гг. (помимо других катастроф) произошла интеллектуальная контрреволюция, которая отбросила науку и образование на сто лет назад. Исторические концепции уверенно качнулись в сторону апологетики русских царей, прославления аристократии и умиления древним православием. Любая критика всего этого тут же объявляется русофобией на деньги западных спонсоров. А можно ли писать про народ? Конечно, про скрепы, сарафаны, балалайки, оружие, свадьбы, ментальность и т. д. Вот только многовековой истории борьбы народа за правду и справедливость не надо, ведь сказано же вам про «бессмысленный и беспощадный». Поэтому нынешние «хозяева России» выжигают из народной памяти не только земляков Разина и Пугачева, но дворянина Радищева, декабристов, народовольцев и других борцов за свободу. Очевидно, что историческую науку оседлали не друзья, а враги народа. Среди них много бывших преподавателей «научного коммунизма», ставших умудренными политологами, восторженными поклонниками парламентской демократии и глубокими знатоками харизматичных политических лидеров всех стран и народов. Но после начала известных событий (в феврале) они вновь переобулись и на каждом углу звенят про «сгнивший Запад», Москву – третий Рим, симфонию государства и церкви, ну и конечно страшный-престрашный Советский Союз.
Пугачев. С гравюры Рюотта.
Гос. музей изобразительных искусств
Уже с 1990-х со страниц соровских учебников разливалась отрава, что народная борьба низов в России выдумана кровавыми большевиками для оправдания своего «бесчеловечного эксперимента» над народом. Истина оказалась совершенно не нужна, антинародной власти нужно было навязать народу «правильное отношение». Пугачев – это не беспощадная борьба простолюдинов «за мужецкое царство», а безжалостная резня пьяных грабителей (по-современному экстремизм). И вот восторженная от лекций и штудий Мединского публика неутомимо хлопает, наверно она мнит себя в тех событиях в рядах дворян-карателей и даже не хочет представить себя на другой стороне. Это, какие же ценности навязали обществу за эти десятилетия, что надо оплевать борьбу нищих, безграмотных и бесправных людей XVIII века.
Манипуляторы от истории очернили и втоптали в грязь народную войну Пугачева, а дворянскую империю Екатерины II вознесли до небес. Ведь бандиты Пугачева нанесли колоссальный урон металлургическим предприятиям Урала и оставили работников без заработка. Очевидное передергивание, ведь главный вопрос обходят: почему из 90 южноуральских заводов работники 64 примкнули к восставшим? Еще одна циничная брехня: о Пугачеве агенте западных спецслужб. Ведь идет русско-турецкая война и проплаченное Западом выступление Пугачева удар в спину, какой же он после этого народный герой, он негодяй и предатель. Но и здесь разочаруем конспирологов. Версия о внешнем участии рассматривалась властями, и для самой императрицы ее подтверждение стало бы благом – сохранила бы свой имидж перед Европой. Но в письме к Вольтеру 22 октября 1774 г. императрица отвергла участие внешних сил. Да и ее внимательным царедворцам это было понятно, как писал А.И. Бибиков в письме к Д.И. Фонвизину «не Пугачев важен, важно всеобщее негодование».
Другие авторы уклонились в изучение феномена самозванства как «народной оболочки любого бунта против власти». Тема важная и интересная, но когда историки отрываются от грешной земли, улетают в идеалистические дали и с этой высоты уже и не видят российского социума екатерининского царствования. А там все очевидно: несколько десятков тысяч семей, считавших себя чем-то и десятки миллионов людей-скотов, которых дарят, продают, проигрывают в карты, меняют и секут до смерти на псарнях и конюшнях. Как искренне уверяла одна аристократка (очень начитанная) дворяне они ведь происходят от Иафета, а крепостные люди от Хама. Это и есть тенденция последних десятилетий: классово-социальную сущность явлений залить и забетонировать толстым слоем отравы общечеловеческих ценностей, национализма и духоскрепности. Новые рабовладельцы пичкают общество идеологическими наркотиками – не сопоставляй с фактами, прими на веру, забудь и отрекись. За это мы научим тебя с детского сада экологии, финансовой грамотности, танцам и вырастешь успешной обслугой.
Очернение борьбы низов Пугачева было бы невозможно без развития культа мудрой и заботливой императрицы Екатерины II. Ведь если внушить современникам, что под ее скипетром подданные купались в счастье, то звериная натура Пугачева и бессмысленность народной борьбы вызовут отторжение. Поэтому главный смысл ее апологетов (правда, со слов самой императрицы) это «индейка в крестьянском супе», а не многотысячные выступления приписных крестьян и работных людей на мануфактурах и заводах, московский Чумной бунт, недовольство яицких (уральских) казаков, кижское восстание и появление уже с 1764 г. Лжепетров. Не случайно, уже с 1990-х гг., как из рога изобилия, посыпались панегирики этой правительнице. Причем что интересно, эти тексты на 60–70 % состоят из умильного описания ее характера, привычек, высказываний, придворных слухов и сплетен, анекдотов, как будто этим и ограничивалась жизнь огромной и разной Российской империи. Но современного читателя убеждают, посмотрите и оцените заботу власти о простом люде. И уже не важно, что значительная часть народа считала Екатерину «ложной царицей». А посмотрите, как восторженно прославляли императрицу французские философы, которые на самом деле всего лишь зарабатывали на тщеславии коронованной немки. Как это похоже на сегодняшнюю власть – окружить себя угодниками и упиваться их лестью.
Императрица Екатерина II без сомнения была великой актрисой и гением самопиара. Современные историки до сих пор изучают историю России с ее слов. Но фактически блистательные екатерининские фасады очень похожи на современные «национальные проекты». Главное правильно дурить народ, скрывать его нищету и бесправие за «политическими белилами и румянами». А то, что грандиозные планы не удались, так в этом виноваты какие угодно силы, но только не высшая власть – она безгрешна.
Современные апологеты императрицы как оголтелые адвокаты готовы оправдать любые расправы тогдашней власти. Это и не расправы вовсе – это высочайшая милость. «Враг хуже Пугачева» Радищев еще легко отделался, как посмел этот негодяй писать что «царь первейший в обществе убийца, первейший разбойник, первейший предатель», поэтому антинародная власть заслуживает свержения. Или масон-шпион Новиков (этот иноагент), обличавший пороки высшего общества и требовавший от богатеев бедным помогать. Ну а Пугачев так и вовсе устроил дикую резню несчастных дворян. Поэтому они все антигерои, а подлинный герой прибалтийский немец служака И. Михельсон – молотил русских мужичков, за что получил от императрицы награду 600 душ нового «быдла».
Интересное дело, известно, что Пугачев открылся ближайшим сподвижникам – никакой он не император, но людям это было уже не важно
«Под сению Екатерины» крепостная вотчина превратилась в рабовладельческую плантацию. В переписке Екатерина отрицала факты продажи людей. А вот депутат Уложенной комиссии казак (как и Пугачев) Олейников настаивал, что нельзя «продавать крестьян как скотину, да еще таких же христиан, как мы сами». Крепостная девушка невеста шла по 25 рублей, а борзой щенок редкой породы оценивался до 3000 рублей. Продажи людей в провинции без квалификации за 5 рублей, а годовалые младенцы и по 50 копеек, дешевле коров и лошадей. Знающие историки говорят, что расценки на крестьян в России были в разы ниже, чем цены на рабов в Азии.
10 января 1775 г. на Болотной площади Пугачев был казнен. Свидетель казни мемуарист тульский дворянин А.Т. Болотов метко заметил, что казнь стала великим праздником для всех дворян. Что тут скажешь, подставили плечо самодержавию, согласились быть послушными рабами трона. Но тот же Болотов пишет, что «подлый народ не пускали к эшафоту, его охраняли солдаты с заряженными ружьями». На какой ты стороне современник?
Императрица Екатерина писала, что «рабы и слуги должны господ своих и домоначальников любить…искренне и от всего сердца». Нынешняя власть полностью согласна с этим утверждением. А задача спекулянтов от истории очевидна – с помощью фальшивок, подтасовок и передергиваний оправдать ограбление и уничтожение народа. Надо помочь власти (сиречь, своим хозяевам) убить любую способность народа к сопротивлению, превратить людей в скотоподобное существо, а тех, кто выживет загнать в клетку.
Александр Никитич Филиппов
Москва и Пугачев в июле и августе 1774 г.[5]
Наш очерк, как это уже видно из его заглавия, касается лишь одного из эпизодов сложного общественного явления, носящего, обычно, наименование «Пугачевского бунта» и «Пугачевщины». Мы останавливаемся на этом эпизоде потому, что он – несмотря на его важность в ряду других эпизодов данного явления, когда-то так взволновавшего его современников, – являлся, сравнительно, мало, исследованным в нашей специальной литературе.
Конечно, в литературе этой, в меру известных ей первоисточников, было указано, что Москва в названные месяцы с большим страхом ждала нашествия Пугачева и его «согласников» не только в пределы ее губернии, но и в ее собственные стены, что затем, «для всегдашнего обуздания Московской черни и обеспечения к безвредности сего города», – как писал гр. П. И. Панин Екатерине – принимались различные меры, как и вообще было известно о том сильном впечатлении, какое производили на Московское население постоянно возникавшие слухи о приближении к Москве Пугачева, или его «партий», но, все же вопрос о защите Москвы и Московской губернии не был особо поставлен, почему, между прочим, и не мог быть подробно рассмотрен.
Некоторую попытку; такого рассмотрения мы теперь и делаем, насколько это нам доступно, в пределах имеющихся у нас материалов. Материалы эти, в значительной своей части, напечатаны и повергнуты уже исследованию, так как Пугачевское движение давно привлекало внимание наших историков, но, все же остается немало документов, которые ждут полного своего обнародования: как раз это замечание имеет прямое отношение к этому эпизоду указанного движения, которые мы избрали для нашего очерка.[6]
Две категории материалов, положенных в основу этого очерка, вызывает нас на два различных способа пользованию ими, а именно: документы, уже напечатанные, приводятся нами в возможно кратком изложении; документы-же новые везде используются почти буквально, частью, чтоб нагляднее оправдать наши выводы, а частью чтоб не дать, в нашем их изложении, потускнеть тому своеобразному колориту жизненности давно прошедшего времени, какой в них явно чувствуется… Общий характер этих неизданных документов предопределил частью и самый характер нашего очерка, который, по преимуществу, является подробным обзором правительственной техники Московской высшей администрации в тягостные для нее месяцы всяческих неожиданностей, – техники, доселе, повторяем, мало исследованной.
Обозревая в целом деятельность Московской высшей администрации по отношению к Пугачевскому движению, необходимо различать два, совершенно друг на друга непохожих, момента этой деятельности. Поскольку дело шло об общих мероприятиях, предпринимавшихся против указанного движения, то эти мероприятия долго исходили из Петербурга, а Москва являлась, либо просто их исполнительницею, когда этот центр, по обстоятельствам дела, находил это нужным, либо была посредствующей инстанцией по передаче в Петербург всевозможных сведений (отовсюду в нее стекавшихся), о Пугачеве, то в виде официальных рапортов и доношений, то в виде частных известий. Этот первый момент длился от начала Пугачевского движения до появления слухов, казавшихся тогда вполне – правдоподобными, о вторжении самого Пугачева, или его отрядов, как в обширную тогда Московскую губернию, так даже и в Москву.
Первый слух об этом дошел до Москвы во второй половине июля 1774 г. и заставил Московскую высшую администрацию выйти из своей, по большей части, пассивной роли, по отношению к Пугачеву, а центр признал это вполне целесообразным и не только санкционировал, в общем, те меры, которые предпринимались Московским «главнокомандующим» кн. Михаилом Никитичем Волконским и Московским Сенатом, но и возложил заботу о опасении отечества как на Москву, так и на обязанного действовать в контакте с Волконским–гр. Петра Ивановича Панина, которому Екатерина 29 июля 1774 г. поручила «три огнем наполненных губернии–Казанскую, Оренбургскую и Нижегородскую и утушение бунта», как она писала Волконскому 30 июля из Петергофа.[7] Этот второй кратковременный период деятельности Москвы, связывавшей мероприятия Волконского и Панина непосредственно о повелениями самой Екатерины, и будет, как указывалось, предметом нашего специального очерка.
Небесполезно при этом, хотя-бы кратко, коснуться и той роли, какую играла Московская высшая администрация от начала Пугачевского движения до появления известий об угрозе Москве и ее губернии от возможного вторжения в их пределы Пугачева, или его отрядов. Как нам кажется, руководительство «утушением бунта» из столь отдаленного (сравнительно с Москвою) пункта, каким являлся Петербург, до места его наиболее сильного развития весьма неблагоприятно отражалось на ходе мероприятий, направленных против Пугачевского движения: если, с одной стороны, всякие известия из указанных «огнем наполненных губерний» естественно, доходили до Петербурга гораздо позже, чем до Москвы, то, с другой, и меры, из Петербурга предпринимавшиеся, нередко запаздывали, а, следовательно и утрачивали значительную долю своей целесообразности; случалось при этом, что приведение их в действие задерживалось и тем, что они должны были проходить через Московские учреждения, как посредствующие инстанции между Петербургом и театром мятежных действий.
Неудобства, отсюда проистекавшие, поняла, хотя и поздно, сама Екатерина, когда хотела переехать в Москву, чтоб ближе руководить всем делом: когда 21 июля в Правительственном Совете, в присутствии императрицы были заслушаны донесения кн. Волконского, посланные пм еще 16 июля, о взятии 12 (собственно – 11-го) июля Казани (здесь наглядно видно, насколько дней позднее, при всей спешности сообщений, доходили до Петербурга известия, получавшие Москвою из мест, охваченных мятежей) то, – по обсуждении ряда мер, вызванных этим важным событием, Екатерина, как гласит протокол Совета от 21 июля 1774: г., «изволила об’явить намерение свое ехать в Москву, дабы в нынешних обстоятельствах сохранить там тишину своим присутствием», иначе говоря, чтоб, – находясь ближе к месту действий, удобнее и быстрее руководить мерами против мятежного движения. Как известно, граф Никита Иванович Панин и ген. – фельдмарш. гр. 3. Г. Чернышев «предлагали» императрице, что «такая поездка, увелича вне и внутри империи настоящую опасность, более, нежели, есть она в самом деле, может ободрить и умножить мятежников и повредить также дела наши при других дворах». Екатерина сдалась на эти доводы, не поехав в Москву, она должна была одобрить затем инициативу Волконского по принятию мер к защите Москвы и только требовала от него настойчиво «не пропустить никакого способа, чтоб отвратить сие несчастие» (т. е. вторжение Пугачева), действовать совместно с П. И. Паниным, и быть «бодрым при сих печальных, но отнюдь не отчаянных обстоятельствах», что, конечно, было вполне справедливо («XVIII в.“ стр. 137 и сл.)
Нельзя, кажется, не учитывать и той особой, если можно так выразиться, чувствительности, какая была в Москве и в окружающих ее провинциях (позднее превращенных в губернии) к народным движениям, ареною коих была Москва еще до появления Пугачева, во время моровой язвы в 1771–1772 г.г. Еще тогда Москва на себе самой испытала–чего не знал Петербург–весьма тревожное состояние народного духа, знала, что народ в это время не только не «безмолствовал», но даже вышел из того состояния глухого пассивного ропота, когда-говоря словами поэта–«на площадях мятежный бродит шопот», и открыто уже шел на восстание. Еще до Пугачева, напр, Сенат осведомился «о собирающемся по Калужскому тракту в жительствах, народе великими толпами (Калужская провинция входила тогда в состав Московской губ.), произнеся при том такие угрожаемыя (так в подлиннике) речи, чтоб всем собраться к Москве к 21 числу сего месяца (т. е. 21 сент. 1771 г.) и, как вдарят в набат, тогда-бы всем туда бежать и, соединяясь с своими согласники, делать в народе мятеж».[8] Это было то тревожное на Москве время, когда 16 сентября того-же года был убит знаменитый иерарх русской церкви, архиепископ Амвросий, когда, по официальным даже сведениям, в Москве умирало до 800 чел. в сутки, когда, по тем же сведениям, оттуда «все разбежались и съестное о трудом достать (было) можно».[9]
Народные эксцессы, бывшие в это столь тяжкое для Московского населения, время, давно-известны в специальной литературе нашей и нам нет оснований на них здесь останавливаться[10], но, нельзя однако, не отметить, что о них не без содрогания стали в Москве вспоминать вновь дворяне, при слухах о приближении Пугачева, конечно, потому, что крепостная обездоленная масса населения в этих слухах почерпала живительную надежду на свое освобождение от помещичьей власти, о чем категорически говорили и Пугачевские минифесты, известия о коих доходили до народа. А каковы были эти манифесты–достаточно провести один из них, распространявшийся Пугачевым после перехода на правый берег Волги и датированный несколькими числами, которые все прямо относятся к изучаемому нами моменту (манифест издавался 18, 20, 28, и 31 июля).
«Божиего милостию, Мы, Петр III, император и самодержец всероссийский, и пр., и пр., и пр.“ гласили они (подражая обычной форме) и продолжали так: «Жалуем сим именным указом, с монарших и отеческим нашим милосердием, всех находившихся прежде в крестьянстве и в подданстве помещиков, быть верноподданными рабами собственной нашей короне, и награждаем древним крестом и молитвою, головами и бородами, вольностью и свободою, и вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей, владением землями, лесными, сенокосными угодьями, рыбными ловлями и соляными озерами, без покупки и без оброку, и освобождаем всех прежде чинимых, от злодеев дворян и градских мздоимцев-судей, крестьянам и всему пароду налагаемых податей и отягощение и желаем вам спасения душ и спокойной в свете жизни, для которой мы вкусили и претерпели, от прописанных злодеев-дворян, странствие и немалые бедства.
А как ныне имя наше, властию всевышней десницы, в России процветает, того ради повелеваем сим нашим именным указом: кои прежде были дворяне в своих поместьях и вотчинах, оных противников нашей власти и возмутителей империи и разорителей крестьян, ловить, карать и вешать, и поступать равным образом так, как они, не имея в себе христианства, чинили с вами, крестьянами, по истреблении которых противников и злодеев-дворян, всякий может возчувствовать тишину и покойную жизнь, коея до века придержаться будем. Дан июля 31 дня 1774 году. «Петр» (берем у Я, И. Грота, Труды, т. IV, стр. 591; ср. Н. Ф. Дубровин, «Пугачев и его сообщник», т. III, стр. 112 и прим. 1).
Подобные манифесты Пугачева, доходили ли они до народных масс целиком, или в устной измененной передаче, не могли не производить сильнейшего впечатления, тем более, что, в данный момент, слово здесь не расходилось с делом и не могло не убеждать крепостные массы в своей полной реальности; неудивительно, что их настроение было очень опасно, почему весьма наблюдательный свидетель этого настроения, Л. Т. Болотов, давший раньше картинное изображение «Московского народного мятежа» во время чумы, нашел возможным сопоставить его кровавые сцены с тем, чего можно было ожидать при первых же известиях о возможном приближении Пугачева к Москве: «в такое время», говорит он (в июле 1774 г.) «когда мысли о Пугачеве не выходили у всех у нас из головы, и мы все удостоверены были, что вся подлость и чернь, а особливое холопство (т. е. крестьяне) и наши слуги, когда не вьявь, так в тайне, были сердцами своими злодею преданы и в сердцах своих все бунтовали и готовы были, при малейшей возгоревшейся искре, произвесть огонь и полымя. Пример бывшего незадолго в Москве страшного мятежа (во время чумы) был еще у нас в свежей памяти и не только подобного тому же опасались, но ожидали того ежеминутно» («Записки, т. 111 стр. 377).
Москва, с ее столичными и особенно с подмосковскими многочисленными дворянскими гнездами, вся наполненная крепостным крестьянством и дворовыми, представляла собою, конечно, более вулканическую почву, чем Петербург того времени, да и в глазах Пугачева и его приверженцев играла она гораздо большую роль, чем северная столица.
Насколько эта почва была вулканической, видно, между прочим, из того, что волнения крестьян, – с одной стороны, появление мятежных «партий» – с другой, имели место и после казни Пугачева.
Так, напр., Воронежский губернатор 26 ноября 1776 г. донес Сенату[11], что Ливийского у., Елецкой провинции (соседней о Тульской, входившей тогда в состав Московской губ.), некий однодворец Иван Клеменов сын Сергеев, собрав многочисленную толпу и предводительствуя оною, объявляет, будто бывший III император Петр Федорович здравствует и он-де Сергеев, имеет от него указ сыскивать дворян и, разъезжая по разным селениям и чиня смертные убийства, разбил и разграбил многие дворянские домы».
Другое донесение, полученное тем же губернатором и сообщенное Сенату, точно перечисляет те «дворянские домы“, которые тогда «разбил Сергеев», отмечая, что лишь в 5-м имении Ханыковой, он разоряя ея дом и выгнав ее из оного, ассигновал себе тут станцию, со всею своею толпою и делает всякие противные богу и беззаконные дела, называя себя Иваном Воином, и ожидает к себе друга своего, Петра Федоровича, а какого о том он не выговаривает, а говорил крестьянам: вы-де, дураки, не знаете, что я не сам собою войну подымаю и будут-де ко мне присланы от него полки, я-де буду завтрашней день в село Знаменское к майору Потолову и в прочие дворянские домы». Крестьяне, как утверждает донесение, «для защищения и прекращения его злых намерениев», просили «вспоможения».
Насколько губернатору дело представлялось тогда серьезным, видно из тех мер, которые им были предприняты «против начальника сего злодейства», а именно, он предписал «Елецкой провинциальной и Ливенской воеводской канцеляриям», чтоб они «собрав всех живущих в уезде Ливенском отставных штаб-обер-унтер-офицеров и рядовых и частных смотрителей, соцких и десятских и помещиковых крестьян («ежеля, однакож в них сумнения не предусмотрится» – весьма характерная оговорка) и оные, те команды еще б подкрепили, употребляя к тому ж и находящуюся в тамошнем уезде, для искоренения кормчества, Казацкого Хоперского полку команду ж“.
Подобных примеров можно было бы привести не мало;[12] ограничимся указанными что, в связи с известными в литературе, достаточно характерно. Такова была Московская и под-Московская почва в это время: Пугачевское движение очень близко и кровно затрагивало Москву, но меры против него шли из далекого Петербурга, пока страх за Москву резко – сказавшийся уже после взятия Казани (о чем Петербург узнал 21 июля), – не заставил центр задуматься об изменении своей тактики по отношению к мятежу.
Прежде чем, однако, мы остановимся на обстоятельствах, вызвавших указанное изменение, приведем некоторые данные, характеризующие отношение центра к Москве (в лице ее высшей администрации), до указанного выше момента. Когда напр., в Екатерининском правительственном Совете, – еще в начале появления Пугачева, – президент военной коллегия гр. 3. Г. Чернышев, 15 октября 1773 г. между прочим, доложил письмо к нему «управляющего Москвою, кн. М. И. Волконского, то оказалось, что последний просто извещал «об отправлении» им, «по приложенным в копиях письмам Казанского губернатора. 300 чел. с пушкою»; или, 14 ноября того же года, когда были читаны разные доношения из Оренбургской губернии, доложены были также «репорты» и «Московского главноначальствующего кн. Волконского» о полученных им, «по Оренбургскому делу известиях»; или, 20 янв. 1774 г. читана была в Совете его же реляция «об отправленных им, по требованию ген. Бибикова, из Москвы в Казань остатка Томского полка»: или когда, 14 июля того же года, в присутствии в Совете Екатерины, читались, напр., известия об «учиненных» Пугачевым «в окрестностях Кунгура безчеловечиях по переправе его через Каму», а Екатерина спросила «о принятых по сим известиям мерах», ей «было донесено, что отряд в Москву трех полков Совет признает довольным на сей случай и что кн. Волконский может, при настоянии надобности (т. е. при требовании с мест действия) отделить из оных к Казани потребное число».[13] Иначе говоря, во всех указанных, как и многих других случаях, «управляющей Москвою» является либо исполнителем приказаний центра, либо посредствующим звеном между центром и Москвою. Так как центр заправляет всем, что относится к Пугачевскому движению, то нет ничего удивительного, что все сношения с мест этого движения ведутся непосредственно с Петербургом, как это ясно видно из донесений Кара, Бибикова, Потемкина и др,[14] Москва же играет здесь второстепенную роль.
Мы не можем останавливаться на указанных донесениях, как выходящих за пределы нашей темы и приведем из них лишь одно место из реляции Екатерине главнокомандующего А. И. Бибикова от 5 февраля 1774 г. из Казани, так как оно ярко и, на наш взгляд, верно характеризует положение дела: «злодей, конечно, не страшен своими силами», пишет Бибиков, «но дух, так сказать всеобщего в здешнем крае замешательства разнородной и разнообразной черни немалого труда стоит уопокоить» (там же стр. 511 и сл.).
Кончина 9 апреля того же года Бибикова на несколько месяцев отдалила возможность успокоения «всеобщего замешательства» и трудно оказать, как долго бы оно еще продолжалось, если б известие об угрозе Москве не заставили бы центр принять, с одной стороны, более энергичные меры, а с другой, передать инициативу действий Москве, в лице П. И. Панина и М. Н. Волконского.
Мы привели уже данные, характеризующие отношение центра к Москве в изучаемом нами эпизоде Пугачевского движения.
Коснемся обратного отношения Москвы к центру. Это отношение предопределило и положение Московской высшей администрации, в лице ее «главноначальствующего» кн. М. Н. Волконского и Московского Совета (состоявшего из двух департаментов, V и VI) к данному движению.
В Москве сосредотачивались все сведения о театре мятежных действий, эти сведения Московским Сенатом препровождались обычно в «С.-Петербургские Сената департаменты», а кн. Волконским Екатерине. В одном из протоколов Московского Сената, по его «Секретной Экспедиции», находим весьма яркое изображение роли его, как передаточной инстанции, несмотря на то. что обстоятельства дела требовали бы активного действия со стороны Москвы, в том или ином случае. А именно, 3 декабря 1773 г., Сенат заслушал целый ряд важнейших доношений из Яицкого городка подполковника Симонова, между ними доношение «о происшествиях стоящей под Оренбургом изменнической толпы».
Все эти доношения Московский Сенат отправил, «в С – Петербургские Сената департаменты» – «дав тем департаментам знать, что, хотя здешние (т.-е. Московские) департаменты по близости своей (к театру мятежного движения, конечно) на требование его, подполковника Симонова, снабдить его потребными наставлениями, не оставили б, но как об идущих туда повелениях (из центра) и одним словом о всем том, какие к истреблению сего зла, меры приняты, ни малейшего уведомления из тех С.-Петербургских Сената департаментов сюда не сообщено, то, дабы не сделать в них какой разницы, для того и не могут более, как токмо ныне полученные упоминаемые доношения и репорты, при сем ведении, препроводить» (в Петербург). Впрочем, Московский Сенат наглел возможным «опробовать распоряжение Симонова, «похвалил» «его в оных за расторопность», обнадежив, что принятыми, по высочайшему повелению, мерами злодеи «будут истреблены», спокойствие и порядок в тамошнем краю будут восстановлены» (л. 123 п об.), т. е., volens–nolens, ограничился, вместо какой либо реальной помощи Оренбургскому краю, – одними словесными обещаниями.
В другом случае, Исецкий воевода Веревкин сообщает Сенату о своем критическом положении, но, Сенат отказывается что-либо сделать и отсылает его требование к Бибикову, указывая Веревкину, что Бибиков-де «отправлен в Оренбургский край о достаточною командою и от него он должен получить помощь» (л. 152).
Иногда, впрочем, Сенат действовал и активно, но, во всяком случае, по приказу из центра; так, напр., ему было сообщено из главной артиллерии и фортификации конторы, что предстоит перевозка через Москву из Петербурга артиллерии, почему и надо было озаботиться исправностью мостов и переправ, что вызывает Сенат на посылку соответствующих указов губернаторам (л. 170). Вообще, как бы ни были важны известия, получаемые Волконским и Сенатом с мест, охваченных мятежей и как бы ни нужна была им немедленная помощь, – Сенат и Волконский не выходят из своей обычной роли передаточной инстанции всех сведений о Пугачеве в центр, при чем эти сведения, в случае их важности, скрываются от населения которое поэтому должно было довольствоваться в Москве лишь всякого рода тревожными слухами. Так, напр., когда Волконский узнал о взятии Казани, он 16 июля откровенно написал Екатерине: «здесь в городе о сем несчастий не ведают; я сие и таковыя известия ТАЙНО содержу, дабы город в робость не пришел» и пр. Кажется, – Волконский тогда-же впервые, – отвечал на просьбу Нижегородского губернатора о помощи, – самостоятельно велел Владимирскому гарнизонному батальону идти в Нижний, о чем сейчас же, впрочем, донес центру.[15]
Взятие Казани сильно встревожило Петербург, на что указывает не только желание Екатерины немедленно отправиться в Москву но и переговоры с Н. И. Паниным о назначении главнокомандующим его брата П. П. Панина, быстрое отправление войск в Москву, (о чем нам придется еще говорить подробно), предположение Совета об отправлении в Казань «знаменитой особы с полною мочью, какую имел покойный генерал Бибиков» и пр. но, в самой высшей Московской администрации радикальный перелом, по отношению к Пугачевскому движению, произошел лишь 25 июля.
Еще за 4 дня, Сенат стоял на прежней своей позиции. А именно, 21 июля им рассматривалось (в присутствии Волконского, как старейшего члена Сената донесение Оренбургского губернатора г. – пор. Рейнсдорпа; оно, в официальном даже изложении достаточно драматично изображает тяжелую ситуацию губернии, но, Сенат, по обычаю (в данном случае, как и в других подобных) постановляет: «как уже первые таковые же экстракты (из доношений) по принадлежности, препровождены отсюда в С.-Петербургские Сената департаменты, то сего ради и вышеписанное, ныне полученное от Оренбургского губернатора доношение, с экстрактом, сообщить в те департаменты при ведении, оставя здесь с него копию, а к Оренбургскому губернатору дать знать о том указом.»[16]
Мы приведем сейчас этот «экстракт из доношения» Рейнсдорпа, ввиду того соображения, что он может служить образчиком тех, нередко, весьма тревожных, сведений, какие получались тогда Москвою. Рейнсдорп пишет следующее:
«Хотя по разбитии и истреблении толпы, бывшей под руководством самого (в подлиннике стоит, впрочем, самаго) известного государственного злодея Пугачева, гнездившейся под Самарским городком, войсками ея и. в-ва под предводительством г.-м. и кав., кн. Галицина, и предвидилась надежда прежней тамошней тишины и спокойствия, однако, вопреки того, как он, злодей, от поиску войск сих внутрь вверенной ему (губернатору), губернии удалился, так возымел способ башкирский, явно легкомысленный и на воровство склонный от природы, народ, вящше поколебать, который тотчас попустился в генеральный бунт, от коего такой распространился огонь, что, к крайнему сожалению, как по линии, так и внутри губернии, неописанныя злодейства причинены и почти половина губернии людей, частию умерщвлены, частию в толпы их злодейские захвачены, а крепости, заводы и селения не только раззорены, но и в пепел обращены»…
Таковы были, среди многих других, известия получавшиеся в Москве о событиях, бывших в дальних от нее местах, без всякого еще указания на непосредственную от них угрозу для Москвы, или для ее губернии.
Но, вот почти одновременно, Волконский получает, два официальных письма: одно от 17 июля, посланное Казанским губернатором Яковом ф. – Брантом, другое, от 21 июля–Нижаегородским губернатором Алексеем Ступишиным.
Оба эти письма ввергают Волконского (в связи, может быть с полученным известием из Казани от 10 июля в полную панику и наставляют его войти в Сенат со сложною программою экстренных мер, какие вызываются чрезвычайными опасностями для Москвы и ее губерниям от вторжения в их пределы Пугачева, или его «партий».
Меры эти, утвержденные Сенатом, были предприняты Волконским вполне самостоятельно, без предварительного сношения о Екатериною и были ей затем сообщены в копиях Сенатом и Волконским «для высочайшего усмотрения».[17]
Остановимся прежде всего на названных двух письмах, ввиду важности их содержания, с одной стороны, и их решающего влияния на меры предложенные Волконским Сенату и утвержденные последним, с другой, это ясно будет видно из нижепомещенного нами предложения Волконского Сенату и распоряжений Сената по данному поводу. Что же это за письма?
Как уже сказано, одно письмо, датированное 17-м числом, было прислано Волконскому Казанским губернатором, другое, от 21-го июля, – Нижегородским.
Первое гласило следующее: «о злодействах известного государственного врага, разбойника и бунтовщика Пугачева вчерась», пишет Ф. Брант, «имея я честь, в с-во, уведомить, а сейчас от Свияжского воеводы получил репорт, что помянутый тиран перебираться начал через Волгу, против Кокшайска, расстоянием от Свияжска[18] верстах в 70-ти; из взятых же при сражении, из толпы его людей есть уведомление, что сей изверг намеревается сделать покушение на Москву (курсив наш), что, хотя за верное почесть и не можно, однако ж, нельзя оставить сего и без примечания, в рассуждение разбойнических его скоропостижных переворотов и что все почти уездные обыватели, слепо веря злодейским его разглашениям и обольщениям, некоторые охотно, а другие страха ради, так крепко к нему пристают, что в злодейских его движениях не только сами вероятных известиев не дают, но, и через посланных, с великою нуждою, доставать сие способ бывает, почему и весьма потребна встрешная (sic) помощь умученным преследованием его, отправленным за ним войскам, которые, сколько его не поражают, однако ж, не ускоряют сделать ему совершенного потребления (это обстоятельство было отмечено и Екатериною, в одном из ее писем к Вольтеру).
Впрочем, если он не отважится сделать дерзновения злодейским его покушением на Москву, то, по крайней мере, будет он пробираться к Дону, куда, в пролазе через Казанскую и Нижегородскую губернии, некому уже сделать ему препятствия.
Чего ради о сем должное нахожу ваше с-во предуведумить для взятия во всем том надлежащей осторожности. В каких же силах реченный злодей остался, достоверного известия нет, ибо все сказывают разное: некоторые говорят, что яицких казаков было у него 400, а другие – до 200 ч., калмыков и башкирцев – безызвестно, а только пришло к нему, как уже был под Казанью, более 3-х тысяч человек, с которыми он и последнее делал на Казань покушение, однако, помощью всемогущего бога, множество их побито, а множество разбежалось; артиллерии и народу весьма мало имеет» (л. 178).
Указание ф. – Бранта на «скоропостижные перевороты» Пугачева (т. е. на быстрые перемены им своих боевых позиций), на сильные, несмотря на отдельные поражения, увеличения, время от времени, его приверженцев, слепо верящих его «разглашениям и обольщениям» на трудность, наконец, получения точных сведений об его силах и планах, не было, конечно, новостью ни для Москвы, ни для Петербурга,[19] но новостью, однако, было здесь прямое сообщение на предполагаемое его «покушение на Москву», что не могло не произвести сильного впечатления на ту и на другую столицу, при чем к известию об этом, там и здесь, отнеслись как к непреложному грядущему бедствию. Так, напр., Болотов решительно утверждает, что «опасность» (вторжения Пугачева в Москву) была действительно очевидна и нельзя не признаться, что она была истинная и великая («Заметки», т. III, стр. 137).
Для Волконского эта опасность особенно стала представляться неизбежной, когда он получил второе письмо – от Нижегородского губернатора Ступишина, помеченное 21 июлем (может быть, прибывшее одновременно с первым). «Сего числа, в з-м часу пополуночи»., пишет Ступишин, «получил я от Курмышского воеводского товарища Алфимова известие, что известный государственный злодей Пугачев (с) своею толпою вступил уже зднешней губернии в Курмышский уезд, в село Малые Яндоби, расстоянием от Курмыша в 50-ти верстах и посланный для разведывания о его движениях поручик Муромцев, с солдатом, на Выленском Торжку, от Курмыша в 30 верстах, злодейскою толпою захвачены и лежащие до Казани дороги ими пересечены, а потому прибывшего сюда курьера, посланного от ея и. в-ва в Оренбург, принужден здесь остановить, дабы не попался в руки злодеев».
Ступишин просит Волконского постараться в сем опаснейшем случае подать из Москвы помощь, ибо и назначенная из Володимира воинская команда еще сюда не прибыла», почему и в таком будучи обстоятельстве, губернатор и решился защищать только крепость (Нижнего-Новгорода), «а поисков (т. е. вылазок) по недостатку воинских сил, а особенно конных команд, производить некем». Эти, достаточно серьезные сообщения завершаются в письме Ступишина таким post scriptum: «сейчас из Курмыша воевода прибыл и об’явил, что 20 числа (июля) на разсвете в Курмыш неприятель и злодей вошол» (л. 179). Ввиду сравнительной близости Курмыша от Москвы[20] и обнаженности от войск дорог на Москву, этот post scriptum не мог не произвести еще большего впечатления, чем известия, собранные ф. – Брантом. Во всяком случае, получив оба письма, кн. Волконский экстренно на 25 июля созвал Московский Сенат, в лице его двух департаментов, и предложил ему на обсуждение следующую свою записку:
«Подошедшим ко мне сюда из разных мест известиям, что злодей-самозванец Пугачев, перешел Волгу, сего июля 20 находился в Курмыше (об этом именно и сообщил Нижегородский губернатор), а как Казанский губернатор уведомляет меня, что взятые из злодейской толпы сообщники об’являют (что) намерение ero есть итти на Москву, потому, ежели б сей злодей ту (sic) дерзость приял, то ко отвращению сего зла и к соблюдению города решился я следующим:
1) Царский полк со всех караулов сменить гарнизонными солдатами и содержать к походу в готовности.
2) Гарнизон изо всех мест, по посланной от меня ведомости, где назначено, снять, а не в нужных караулах инвалидными сменить, в иных местах убавить, закомплектных в гарнизоне всех людей снабдить ружьем, взятым из губернской канцелярии, порох и патроны получить из артиллерий.
3) Донских казаков изо всех мест (очевидно – Московской губернии, ввиду неотложности мероприятий), собрать и быть им к походу готовыми.
4) Г. ген. – поруч. Мартынову, сколько возможно, орудий исправить и упряжку изготовить, людей по пушкам расписать, фузейных и пистолетных патронов, миллионов до двух, быть во всем готовым и ожидать повеления.
5) Когда подлинное о злодее Пугачеве известие получится, что – он зверски намеревается итти к Москве, тогда я сам с Нарвским, Володимирским и Казачьим полками и с несколькими орудиями выступить имею на встречу. Здеоь (т. е. в Москве), яко старшему по мне сенатору, д. тайн. сов. и кав. Петру Дмитриевичу Еропкину препоручается главная команда.
По выступлении моем, для лучшего порядка и тишины в городе, учинить следующее:
1) Г. г. сенаторам всем между собою разделить город на разные части и каждому стараться в своей части сделать порядок, сохранять целость, жителям города дворянству и прочим – вооружить своих людей, а кого нет – самим, выбрать же им, г. г. сенаторам, каждому в своей части, начальников, которым и быть в повиновении у них.
2) Г. сенатору Волкову, яко президенту мануфактур-коллегии, переписать фабришных (sic), сколько всех их здесь состоит, коим отпустятся ружья; о скорейшем привозе их, в Тулу нарошный (sic) от меня послан; патроны взять в артиллерии. Сие вооружение дворян, людей их и прочих, тоже фабришных, единственно только для того, чтоб город был в тишине и порядке содержан, и, ежели б, отчего боже сохрани, злодей непредвиденным образом в Москву ворвался, то оными, как вооруженными людьми, ВСЯКИЙ сенатор свою часть (города) защищать может, для того, что вся злодейская толпа составлена из мужиков и невооруженных.
3) Всем присутственным местам, все письменные дела и, где есть, денежную казну покласть порядочно в кладовыя, заклав кирпичами, замазать и, вооружа приказных служителей (коим ружья будут выданы), стараться защищать каждому свое место.
4) Главному Комиссариату, имея у себя довольный караул, защищаться оным.
5) В уезды послать указы, чтоб все предводители, собрав дворян с служители, защищали свои уезды, а в потребном случае, быть готовыми на защищение здешнего города.
6) Обер-полицейместеру, с своими гусары содержать в городе тишину и иметь частые раз’езды; если где усмотрены будут собрания и вранье, ловить, брать под караул, меня, а за отбытием моим, Петра Дмитриевича Еропкина, репортовать. Все сие приготовление делать под рукою, чтоб в публике, прежде времени, в робость не пришли, а когда явно от меня об’явлено будет, чинить исполнение» (л. 180 и сл.).
Таковы были предположения кн. Волконского, прочитанные в Сенате. Обсудив их, в присутствии Волконского, Сенат, в свою очередь составил ряд «определений», частью повторяющих то, что Волконским. было предположено осуществить, частью предпринятых в развитие его мероприятии, которые необходимо осуществить, когда от него это «явно объявлено будет». «Определения» Сената, как увидим сейчас, показывают ясно, что Сенат вполне разделял опасения Волконского о возможности Пугачевского нашествия не только в Московскую губернию, но, и на Москву.
Отсюда, естественно, вытекала и двойственность, самих мероприятий: если, с одной стороны, надо было защищать собственно Москву, то, с другой, предпринимать меры против вторжения Пугачева, или его отрядов, в пределы Московской губернии: характер мер, в том и другом случае, частью был одинаков, а частью весьма друг от друга отличался, когда дело шло о защите самой Москвы, или, когда приходилось думать о многочисленных городах Московской губернии. Эта двойственность внешне отразилась как на «определениях» Сената, так же на протоколах и указах его, составленных в тот же день 25 июля, когда Волконский предложил на обсуждение Сената, общие для Москвы и ее провинций, и наоборот, то есть и относящиеся только к Московским провинциям.
Остановимся прежде всего на первом обширном протоколе, составленном в Сенате и касающемся мер как по защите Москвы, так и по обороне Московской, а частью и Нижегородской губернии.
В резолютивной части этого протокола, Сенат говорит следующее.
«Как сей государственный злодей Пугачев, не ища ничего иного как токмо истребления и разорения, бросается всюду с крайним отчаянием, отчего и происходит, что никак предвидеть не можно, куда он опрокинется и отчего уже и произошло, что, напав нечаянно на Казань, сей город обратил в пепел, со истреблением многих верных и добрых подданных, ни хотя бывшая с ним в сем злодеянии, толпа тогда же и тотчас истреблена и наказана, но, как он и еще утечку сделал, и еще довольно находит ослепленных и несмысленных людей, кои его злодейскую толпу умножают, а отчего и паки происходит опасение, что, несмотря на справедливую и основательную надежду на помощь божию и принятые на истребление его достаточные меры, случиться может, что и еще который-либо город такому ж несчастию, как Казань, подвержен будет, да и сия опасность несколько и настоит для Нижняго-Новагорода и Макаръевской ярмонки (указания на эту опасность не было в записке кн. Волконского. а уваживается оное потому, что в Нижнем есть знаменитая пристань, как ради соли, так и других нужных съестных припасов, а Макарьевская ярмонка важна потому, что почти со всего государства находятся тамо теперь купцы и товары, чего ради учинить:
1) во избыток предосторожности и в подкрепление следующих за Пугачевым с Казанской и Оренбургской стороны команд и отправляющегося отсюда с командою ж ген. – майора Чорбы (отряд его должен был, как увидим потом, действовать для охраны дорог Московской губернии), собрать здесь еще достаточный корпус;
2) сего ради, г. г. сенаторам, кроме его с-ва, кн. М. Н. Волконского, раздели город между собою на части, и имея попечение о сохранении во оном порядка и тишины, стараться содействие!» благородных и других обывателей набрать, столько способных к воинскому делу людей, сколько можно, требуя вооружения от его с-ва кн. Михаила Никитича;
3) почему полицейския, в тех частях находящиеся, команды имеют быть в команде тех г. г. сенаторов;
4) полиция остается в своем течении под командою его с-ва, кн. Михаила Никитича, но, офицерами в частях не повелевает, а сообщает обо всем г. г. сенаторам;
5) находящихся в Володимире и Суздале пленных–турок, как наискорее, вывести к Севску ближайшею дорогою и сие поручить Московскому губернатору, о чем уже и особое определение учинено;[21] –г. сенатору Дмитрию Волкову, как президенту мануфактур-коллегии столько фабришных вооружить, сколько годных набрать может, требуя снабдения от его с-ва, кн. М. Ник–ча;
6) хлебов напечь и сухарей насушить довольное число и сие предоставить распоряжению г. г. сенаторов, как и всякое учреждение, к тому клонящееся;
7) приготовить довольное число упряжек с повозками и сне поручить им же, г. г. сенаторам.
8) с сего определения дать каждому из г. г. сенаторов но копии дабы они по тому в дело вступить и знатнейшим, в своей части, обывателям об‘явить могли, ибо Сенат никак не сомневается, что не только благородные, но все и каждый, по мере и состоянию своему, усердно стараться будут сему, – от единой ревности к безопасности государства и к исполнению своей должности–подвигу содействовать и для того не токмо некоторый части имения, но, и собственной своей жизни щадить не будут, а еще меньше вопрос случиться и настоять может о старшинствах, или первенствах: теперь точно тот случай настоит, яко всякое о том умствование молчать имеет и тот большую оказывает услугу, кто усерднее определяемым на сие время начальникам повиноваться и лучше содействовать будет.
9) с ближайших пороховых заводов весь порох взять сюда и сие предоставить распоряжению его с-ва, кн. М. Н., о чем к ея и-му в-ву отправить всеподданнейший репорт, а в С.-Петербургские Сената департаменты сообщить ведение с нарочным, дав ему 2 почтовых подводы и на них прогонные деньги, от сенатского расхода, в оба пути» (л. 185 и сл.).
Затем Сенат тотчас-же привел в исполнение 2-й пункт вышеприведенного нами своего «определения» – о разделении Москвы между 8-ю наличными сенаторами (помимо 5 пункта о турецких пленных).
Сам акт об этом распределении весьма показателен уже с внешней стороны своей: без всяких формальностей, столь обычных в делопроизводстве Сената, акт этот, наскоро набросанный, представляет собою простой список имен и фамилий указанных 8-ми сенате ров, между которыми были распределены 11 частей тогдашней Москы.
Вот его буквальное содержание:
Поделиться книгой: