Лихолетье

– Эх, хорошо!

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего не выходили. Мезецкий, поди, уже кровь проливает, а мы тут, как две клуши, – хмыкнул Романов, забирая из рук холопа повод. И, вскакивая в седло, боярин не выдержав, выругался: – Мать его, в деда и в душу за ногу… честь ему, видите ли…

– Вот-вот, – кивнул Шереметев, поправляя сбившуюся подпругу. – А чего он ехать-то навострился, я не понял?

Федор Иванович только вчера вернулся из дальней вотчины, где собирал хлеб и деньги для Мезецкого, и последних новостей не знал. Собирался с утра ехать к Романову, но тот сам перехватил друга. Поговорить бояре еще не успели.

– Сподобился-таки царь-царевич наш с батькой воевать… – пояснил Романов. – Гонцы от Владислава третий день по Москве шастают. Струсь, он раньше только денег просил, а теперь бояр чуть не за бороды таскает – вынь да положь ему боевых холопов, а то и детей боярских!

– Дулю ему с маслом! – фыркнул Шереметев, трогая коня.

Когда бояре и их холопы уже выезжали за ворота, позади вдруг раздался голос Мстиславского:

– Эй, бояре, постойте-ка! Возвернитесь-ка на час!

Обернувшись, Романов с Шереметевым глазам не поверили – старый князь, с непокрытой головой, забыв о приличествующей его чину и возрасту важной медлительности, едва не бегом спускался с высокого крыльца…

– Холопов-то, небось, князю Даниле хотели просить? – с грустной улыбкой спросил князь Мстиславский.

– Ему, – кивнул Шереметев. – Не Владиславу же…

– Лишних боевых холопов у меня нет, но кое-что дам. Нате-ка, возьмите. Может, сгодится на что… – протянул князь увесистый кошель, больше похожий на торбу.

Романов, не чинясь, принял дар и, едва не выронив кошель, присвистнул:

– Ого! Тут с полпуда будет… Это ж сколько же? Тыщ семь?

– Ну, малость помене… Пять тысяч рублей. Войско не войско, но пару сотен наймете…

– Да тут не на пару сотен, на тыщу хватит, да на оружие останется! – обрадовался Романов. – Ну, Федор Иванович! Ну, молодец!

– Ладно, – хмыкнул старый князь. – Подумал я, как вы уходить-то стали, а на хрена это я к Владиславу целое войско поведу? Казакам задаток отдал – так и ну их к лешему! Холопов – не боевых, а дворовых, за глаза и за уши хватит! А так – пущай будет и моя лепта, коли что. И вот еще – Даниле Иванычу передайте… – взяв из рук подскочившего слуги небольшую икону, князь сказал со значением: – Вот, Сергий Преподобный… – поцеловав образ святого, протянул его Шереметеву. – Спасал он Русь-то… Может, сызнова спасет? Ну, езжайте… – махнул рукой Федор Иванович и, не говоря больше ничего, развернулся и пошел в терем.

Выехав с княжеского двора во второй раз, бояре молчали. Ехали, любуясь снегом. Зима нынче долго не хотела наступать, и снег выпал только в январе. По такому-то снегу зайцев хорошо бить! Но какая нынче охота…

Чем еще хорош первый снег – тем, что прикрыл собой всякое непотребство улиц и переулков – кучи навоза, жженую солому и тряпки, вздувшиеся туши собак и коней. Белый саван покрыл собой и зловонные канавы, где на каждой сажени белели кости человеческие или скалились черепа…

– Ты семью-то в вотчину отправил? – поинтересовался Романов.

– Давно уже отправил, – кивнул Федор Иваныч. – Че им тут делать? Летом – куда ни шло. А зимой – как будут опять волки на Москве выть… Пусть лучше там с ребятней в снежки играют да на санках с горки катаются. Церковь там есть, поп хороший. А бабе – кой разница, где сидеть да вышивать – что тут, что в деревне! А ты-то своих услал?

– Не успел, – мотнул головой Романов. – Дел столько, что запарился. Велел к завтрему собираться. И своих заберу, и Машку Мезецкую с дочкой. Давай вначале в Кострому заедем, баб с детками отвезем, а потом уж и к Даниле. День-другой погоды не сделают.

– А чего в Кострому-то? – удивился было Шереметев. Потом, вспомнив, что в Ипатьевском монастыре живет сейчас старица Марфа – бывшая жена боярина Федора, а ныне митрополита Филарета, с сыном, коего они прочат в цари, спросил: – Думаешь, там спокойней будет?

– Марфа с Мишкой там уже третий год живут, в ус не дуют. Я своих туда и определю. Стены крепкие, воевода в Костроме – верный человек. А на прожитье велю с ростовских митрополичьих вотчин хлеб посылать. Обитель еще спасибо скажет.

– Может, моих туда же отправить? – задумался Федор Иванович. – В монастыре-то, верно – спокойнее будет, чем в деревне… Ну, пока от Москвы едем – обмыслю еще. В вотчину недолго завернуть…

За разговором бояре не заметили, как добрались до Варварки, где стоял терем Ивана Романова. Уже издалека пахнуло дымом и донесся раскат выстрелов.

– Чегой-то такое? Пожар? – остановился боярин Романов. – Емелька, ну-ка, скачи вперед! – приказал он холопу.

Емелька, придерживая шапку, умчался, а бояре слегка насторожились. Вроде бы на Москве почти все, что могло сгореть, – сгорело. Но скакать на пожар сломя голову не стоило.

– Батюшка-боярин, ляхи! – издалека проорал холоп, вернувшийся из разведки.

– Какие ляхи? – побледнел Романов.

– Ляхов видимо-невидимо, человек сто, все с оружием, вокруг двора нашего. Наши еще отстреливаются, но они ворота запалили! Не иначе – терем пожечь собираются!

– Терем пожечь?! – вызверился Иван Никитыч, выхватывая саблю. – Да я им сейчас!

– Стой! Куда! – ухватил Шереметев за повод его коня. – Ты что, ополоумел?

– Отпусти! – прорычал Романов. – Там жена моя, сын с дочками! Отпусти, не доводи до греха!

Тучный Федор Иванович, добрых семь пудов весом, если нужда заставляла, мог прыгать, как молоденький козлик – не убоявшись оружия, прямо с седла кинулся на Романова, уронил того в снег и припечатал сверху чревом.

Иван Никитыч, хотя и был пуда на два полегче, вырывался так, что сумел скинуть с себя родича…

– А ну, хватай боярина! – заорал Шереметев, и на помощь господину ринулись его холопы. Дворня Романова замешкалась в растерянности – не то идти на выручку господину, не то оставаться на месте. Но все же битые-перебитые жизнью мужики решили, что друг хозяина поступает правильно, и, спешившись, держались поодаль.

Усилиями четырех здоровых мужиков удалось утихомирить разбушевавшегося боярина.

– Ладно, отпустите, – простонал Романов, успокаиваясь.

Шереметев, убедившись, что к Ивану Никитычу вернулась способность здраво мыслить и соображать, отпустил руки и приказал:

– Поднимите боярина.

Романов, с трудом переводя дух, огляделся. Холопы, поняв, что нужно, мигом нашли улетевшую шапку и саблю и принялись отряхивать боярина от снега.

– Ну, слава те Господи, охолодел, – выдохнул Шереметев с облегчением. – Ну, куда бы ты сейчас поскакал? Нас тут и всего-то семеро. Прискакали бы, как чумовые, а нас бы в единый залп сняли…

– Я бы на тебя глянул, коли бы твой терем жечь собрались… – сквозь зубы проговорил Иван Никитыч, забираясь в седло.

– Ну, прости, что не мой терем жгут, – хмыкнул Шереметев и, криво усмехнувшись, «утешил»: – Погоди, твой спалят, потом и за мой примутся! Ты, Иван, думай – что делать-то будем?

Федор Иванович обычно полагался на здравый смысл своего родича. Вот и теперь, когда вспышка улеглась, Иван Никитыч, немного подумав, сказал:

– Напрямую не полезем. Давай-ка в обход.

Двор, где стояли хоромы Ивана Романова, был если не самым большим на Москве, то изрядным. Как-никак, Романовы в первых боярах еще со времен Ивана Калиты, когда потомок итальянского рода Камбилов стал Андреем Кобылой! Строения, службы и амбары, обнесенные частоколом, занимали столько места, что хватило бы на целое село. Окружить весь Романовский двор не смогло бы и войско!

Иван Никитыч вел маленький отряд какими-то закоулками-переулками, через которые едва-едва могли пройти лошади, пока не уперся в забор.

Скинув тяжелую шубу, Романов отодвинув бревно и первым полез в образовавшуюся щель, словно мальчишка за яблоками в соседский сад. За ним Шереметев, которому пришлось скидывать еще и кафтан, потом холопы. Проникнув внутрь, вышли-таки к терему, из которого доносилась стрельба, – защитники, засевшие в доме, время от времени палили по горящим воротам, а ляхи не шибко и стремились атаковать. Хозяин не стал входить с парадного крыльца. Обогнув терем, повел народ к маленькой двери.

– Тимошка, открывай, – выкрикнул Иван Никитыч, постучав в двери.

– Батюшка-боярин, да никак ты! – раздался старческий голос, и послышался скрип отодвигаемых запоров. – А мы уж не чаяли тебя в живых-то увидеть! Вот радость-то! – лепетал дед, обнимая хозяина.

– Ладно, дядька, ладно… – отстранил Романов старика и с беспокойством спросил: – Что тут творится-то?

– Так че творится-то! – заплакал дед. – Как ты уехал, так почти сразу ляхи пожаловали, в ворота ломились, тебя требовали. Семка-привратник их не пустил, так они его через окошечко застрелили, а ворота соломой обложили и подожгли. А матушка-боярыня приказала всем конюхам и мужикам дворовым пищали, что нашлись, в руки брать, да у окон становиться, чтобы в ляхов стрелять. Ну, мне-то, старому, уже и пищаль-то не поднять, дак я тут, у входа караулю…

– А детки где? А боярыня с княгиней? – спросил Иван Никитыч.

– Детки все в погреб отосланы, как боярыня Анна велела. А сама матушка наверху, в верхней светелке. Она, вместе с матушкой-княгиней, в ляхов стреляет, – сообщил старый холоп и укоризненно покачал головой: – Ты бы, батюшка, сказал бы им, что не бабье это дело – из пищали-то палить. Что Даниил Иванович-то, князь Мезецкий, скажет, коли узнает?

– Ай да бабы! – заржал боярин Шереметев. – Ну прям богатырши…

– Ноги уносить надо, – проворчал Иван Никитыч.

– Надо-то надо, только как? – хмыкнул Шереметев, отсмеявшись. – Через ту щель, в которую мы лезли, коней с возками не выведешь. Верховыми-то не повезешь. Да и сколько увезем, на семи конях?

– Хоть пешком, да надо уходить… Ни в тереме, ни на Москве нам делать нечего.

– Ну, зачем же пешком? – возразил Шереметев. – Щас парней отправлю – пущай ко мне едут, лошадей запрягают. Только бабам скажи, чтобы барахла много не брали, – у меня только две кибитки остались. Дай Бог, чтобы народ влез.

– Добро, – кивнул Иван Никитыч. – Ты иди, а я тут пока…

Речь боярина прервал выстрел.

– Ну, вот опять боярыня с княгинею палят! – задрал голову вверх старый холоп, словно надеялся что-то увидеть в низком бревенчатом потолке. – Иди, боярин-батюшка, настрожи боярыню…

Иван Никитыч пошел наверх, в маленькую светелку – даже не светелку, а чуланчик, в котором можно спать по теплому времени, – притулившуюся под самой крышей. Этот чуланчик был памятен с самого детства. Когда-то таскал сюда игрушки, прятался от старшего брата Федора, ежели тот собирался драть уши. В этот чуланчик, когда подрос, его заманила разбитная холопка. Боярин до сих пор помнил, как ему было страшно, зато потом – хорошо!

Взобравшись на чердак, Иван Никитыч подошел к дверям светелки и обомлел: около окошечка стояла своячница – княгиня Мария, жена князя Мезецкого, с мушкетом в руках. А собственная супруга, дородная боярыня Анна, на пару с сенной девкой заряжали саженную пищаль. Холопка с усилием удерживала ствол, а боярыня, пыхтя и отдуваясь, неумело орудовала шомполом, утрамбовывая порох. При этом боярыня Романова говорила такие слова, которые ей и знать-то не полагалось. Княгиня Мезецкая время от времени косилась на соратниц и покрикивала:

– Нюшка, бестолочь! Ты как шомпол-то в ствол тычешь? Ты же не капусту толчешь!

– Ты, матушка-боярыня, шомполом-то тверже тычь, тверже… – подсказывала и холопка.

– Смотри, вот как надо пыж-то вставлять! – Не выдержав, княгиня отставила свое ружье и, взяв у боярыни шомпол, в два приема затолкала в ствол пыж. – Вот, теперь пуля плотно сидит, как надо!

– Кхе-кхе, – кашлянул Иван Никитыч, давясь хохотом. – Не помешал, государыни мои?

– Ой, Иван Никитыч, напужал-то как! – подпрыгнула Мария, а Анна смущенно потупилась…

Боярыня едва не закричала от счастья и еле сдержалась, чтобы не кинуться на шею мужа… Да и самому Ивану Никитычу хотелось обнять жену, но он ограничился тем, что погладил Анну по щеке, а та на короткое мгновение прикрыла своей ладошкой руку супруга.

Романов, легонько отстранив куму, выглянул в окошечко – и ничего, кроме неба и пламени, не увидел.

– Девки, а вы в кого палите-то? – поинтересовался боярин. – Ляхов-то тут не видно…

– Да мы так, для острастки, чтобы не лезли, – виновато сообщила супруга.

– Так они пока и не полезут. Дождутся, пока ворота не прогорят – тогда и пойдут. Стрелять надобно со второго яруса. Оттуда и бить хорошо, и ляхи – как на ладони.

– Ну так мы туда мужиков отправили.

– Молодцы, – похвалил боярин и, забирая у жены тяжеленную, в добрых два пуда, стенобитную пищаль, хмыкнул: – Вы где эту железяку-то откопали?

– Внизу лежала, в подполье, – пояснила боярыня. – Когда деток туда проводили, нашли. Я и решила – чего добро-то валяется? Мы ведь все ружья холопам отдали. А что, нельзя было?

– Эта пищаль уж лет двадцать, как в подполье лежит. Вон, все ржавчиной изъедено… Ее мой батька откуда-то из похода приволок, а потом бросил. Как хоть дуло-то не разорвало? – покрутил Романов головой, укладывая ружье на пол. – Ладно, девки, давайте-ка вниз ступайте. Воевать пока не с кем…

Еще раз выглянув в оконце, боярин заметил, что огня уже не видно. Стало быть, с минуты на минуту надобно ждать ляхов.

Поторапливая женщин легкими шлепками пониже спины, Иван Никитыч поинтересовался у Марии:

– Княгинюшка, ты где стрелять-то училась? Неужто Данила Иваныч обучил?

Мезецкая, умудряясь нести на плече мушкет и придерживать подол длинной юбки, смутилась, превращаясь из воительницы в застенчивую молодую бабу:

– Вотчина-то батюшкина – на самом краю Орловского уезда, а там, что ни год, татары объявлялись. А Данила Иваныч мушкет подарил.

– Ишь ты, – покачал головой Иван Никитыч, рассмотрев ружье – точно, не из его запасов. – Кто бабе жемчуга да бархаты дарит, а кто – мушкеты аглицкие…

– Мушкет этот я сама у Даниила Ивановича попросила, – сказала Мария, словно оправдывая мужа. – Он ить в разъездах постоянно был, а мне с оружием-то поспокойней.

Из-за спины княгини вышла супружница – боярыня Романова:

– Злишься, Иван Никитыч? – спросила, погладив мужа по руке.

– Да не злюсь я… – в сердцах вымолвил Романов. – Просто зло берет! Что ж это за жизнь-то такая, коли жена боярина, да не самого последнего! – в своем собственном тереме должна в кого-то стрелять?! И добро бы еще, если бы терем в дремучем лесу стоял, а не во граде-столице… А теперь вот еще и из дома, где пращуры жили, бежать придется, словно татю какому…

…А бежать-таки пришлось. Пока бабы выводили из терема детей, крадучись, уходя к заветной дыре в частоколе, боярин Романов вместе с Шереметевым и холопами отстреливались от ляхов. Хотя «отстреливались» – сильно сказано. Осаждающие во двор не вбегали, а лишь время от времени постреливали в сторону терема. Романов и его люди вяло огрызались – разряжали пищали между обгоревших створок.

Два возка-кибитки, поставленные на полозья, да телега – это все, что пригнали холопы Шереметева. Саней да кибиток на Москве много, но где лошадей раздобыть?

В первую кибитку посадили боярыню Анну и княгиню Марию с детьми да двух сенных девок. Во вторую уложили припасы, кой-какую одежду, оружие, а на телегу сложили все сено, что нашлось. Время нынче такое, что все нужно волочь с собой, не рассчитывая ни на постоялые дворы, ни на крестьян.

Из дыры в заборе долго вылезали люди, навьюченные узлами, мешками и сундуками. Напоследок боярин разрешил холопам взять с собой все, что приглянулось, – один хрен разграбят! Сенных девок, портомоек, кухонных мужиков, а то и просто старых приживалок, было столько, что Иван Никитыч диву дался – не подозревал, что при нем обитает такая прорва народу! Как они выживут, выброшенные из хозяйского терема, где и в нынешнюю смутную пору, худо-бедно, но каждому находилась миска щей, кусок пирога и место на полатях, – один Господь ведает…

Садясь в седло, Иван Никитыч Романов посмотрел на терем, в котором он родился, вырос и в котором рассчитывал помереть. Ну, не судьба…

Впереди легкой рысью поскакали четверо боевых холопов, назначенных в передовой дозор. За ними двинулись обе кибитки и телега. Ну, а следом повалили и остальные, на кого хватило коней. Провожая взглядом кибитку с домашними, боярин Шереметев покачал головой – рядом с возчиком сидела Мария Мезецкая, не расстающаяся с мушкетом.

– Эх, бой-баба! – с изумлением сказал Федор Иванович. – И как это князь Данила такое терпит? Это куда же годится, чтобы бабы с ружьями баловались? Вон, моя бы Глафира попробовала ружье взять, так я бы ей вожжами всю задницу ободрал! На месте князя плеть бы из рук не выпускал, пока бы дурь всю из бабы не выбил! А он…

– Да любит он ее, – улыбнулся Романов. – Вот и разбаловал.

– Любит? – наморщил лоб Шереметев. – А чего это он? Князь Данила – не вьюноша, чай, чтобы любить… А чего ее, дуру, любить-то? Чай, не простая девка, а жена законная, что деток тебе рожает, род продолжает. А ты-то свою воительницу настрожил?

– Куда там, – отмахнулся Романов. – Моя тоже мушкет потребовала. Ну, мушкетов да пищалей у меня больше нет, но пистоль пришлось дать.