Лихолетье

– Пустыми пришли? – поинтересовался дед Мичура, оглядывая тощие мешки слепенькими глазенками.

– Лучше не спрашивай, – отмахнулся Онцифир. – Не пофартило нам нынче. Те, кто попадался, – не по зубам, а других не было.

Фимка напрягся, готовясь услышать что-то нелестное для себя. Не услышав, расслабился. А зря… Никита, что вошел на сушу последним, подошел к сыну и без разговоров дал в морду.

– Э, хватит уже! – прикрикнул на него атаман. – Он уже и так битый…

– Это за другое, – пояснил Никита, отвешивая оплеуху: – Сколько раз говорено было, что на болоте останавливаться нельзя?! А он, выб…к, чуть батьку на тот свет не отправил!

Никита хотел ударить еще раз, но его остановила Акулина, благоволившая к Фимке.

– От ить, одни жалельщики кругом, – плюнул Никита. – Что ты, что Павлуха…

– А где… этот-то? – нелюбезно спросила Акулина, обводя взглядом мужиков. Павла она не любила и по имени не называла. Не то шрамов боялась, не то – еще чего-то.

– Ляхов ловить остался, – сообщил атаман, не вдаваясь в подробности, и поторопил бабу: – Еду готовь, жрать хотим. А ты, дед, баню топи.

– Дык, топлена баня-то, – хмыкнул дед. – Как нарочно, с самого утра топил. Вон, Акулька париться собиралась.

– А ты, небось, спинку ей потереть хотел? – заржал здоровый как лось и слегка придурковатый Максимка, пытаясь ухватить бабу за задницу. Акулина была страшна, как Ливонская война, но – баба! Мужику же, известное дело, бабу иной раз очень хотелось. Стряпуха, ежели в хорошем была настроении, не отказывала никому. Ну, а в плохом или с похмелья – лучше не проси.

– Ну, баба потом попарится, – решил атаман, направляясь к хижине, а по дороге распорядился: – Бельишко принеси, да на стол собирай.

– А чего собирать-то? – развела баба руками. – Я же вас не ждала. Щи не варены, мука кончилась. Если только капусту да редьку. Ну, кашу, ежели…

– Дура, хоть кашу свари, пока паримся, – рассердился атаман. – Мы вторую неделю горячего не хлебали.

– Ладно, че-нить спроворю, – решила Акулина.

Банька тесная. Если забраться всем сразу, то можно угодить голой задницей на раскаленные камни – вон, Максимка до сих пор ходит с красным пятном на жопе. Поэтому парились по очереди. Отпаривали грязь и копоть костров, отливались холодной водой. Пропотевшее и завшивевшее бельишко скинули в лоханку и с наслаждением натянули чистое, принесенное Акулиной. Когда мужики пустили по рукам жбан с квасом, потянуло варевом.

– Исьти идите! – позвал нелюбезный голос Акулины.

– Дед, чего это она? Не с той ноги встала? – поинтересовался Максимка, допивая пиво.

– Хворая она, – наябедал дед, хихикнув. – Вчерась за болото бегала, муки аржаной занять, да ничего не нашла. Зерна полпуда приволокла, но смолоть не удосужилась – вина ей кто-то поднес. Пьяная в зюзю, как и по болоту прошла? Всю ночь песни орала, а утром башкой маялась, похмелиться просила.

Мичура всегда докладывал о загулах бабы, хотя и бывал ею за это бит. Акулина грозилась убить старика до смерти за ябедничество, но не убивала, потому что дед приходился ей свекром. Сын Мичуры – муж Акулины умер лет пять назад, упившись вином. Дед же не мог простить снохе, что та, пившая наравне с мужем, осталась жива, и радовался всякий раз, когда атаман бил бабу за пьянство.

В общей избе, где стояли только нары да стол из еловых тесин, мужики рассаживались по старшинству. Ели в очередь, молча. Вначале зачерпывал атаман, а потом все остальные. Каша была вкусная. Что за крупа, мужики не поняли – не то просо, не то овес. Попадались кусочки мяса и грибы. Но главное – каша была соленой! Пофартило как-то, взяли подводу с солью. Везли-то свои, не ляхи…

Соль в последние годы была главнее серебра. Серебром ни мясо, ни огурцы не засолишь, да на зиму не сохранишь. А за фунт соли мужики давали два пуда ржи!

Онцифир первым облизал ложку и положил ее на край стола. Он бы еще поел, но считал, что подручные должны быть сытыми. А мужики, легонько вздохнув, зачерпнули по последнему разу и сдвинули миску с остатками каши к вечно голодному Фимке. Пущай ест парень. Ему-то еще расти и расти!

– А хороша каша-то, – похвалил атаман. – А говорила – варить не из чего. Мастерица ты!

Акулина, зардевшись от смущения (какой же бабе не любо, если хвалят?), нарочито смиренно ответила:

– Дык, ежели бы крупа добрая была… А то просо с лебедой да с грибами.

– Да уж, что бы мы без грибов-то делали, – поддакнул дед Мичура, главный грибник. Если бы не его лисички, то неизвестно, как бы жили. С хлебом туго, а с мясом – чуть лучше. Выручил Никита, заваливший недавно сохатого.

– А что, дед, у тебя вроде бы жбанчик пива оставался? – подмигнул Максимка. – А не то – цельных два? Как, атаман, не возражаешь?

Онцифир не возражал. После бани да опосля каши можно и пива попить. Ночку поспать в тепле, денек отдохнуть – и снова в путь-дорогу, панов искать…

– Акулька, а винца не осталось? – не унимался Максимка.

– Винцо-то есть, да не про твою честь, – отрезала Акулина, но, посмотрев на атамана, испуганно спросила: – Доставать, а?

– Давай, – разрешил Онцифир, и расцветшая баба ринулась к двери.

– Зря. Бить ее надо, б…дь такую, а не похвалу строить. Ишь, каша вкусная… А хрен ли ей невкусной-то быть, коли с лисятами да с мясцом? Избалуешь бабу, – закряхтел озадаченный Мичура.

– Бабу не бить – самому не жить! – изрек Максимка и заржал.

Онцифир только махнул рукой – лупил стряпуху, если замечал, что пьяная, но сегодня бить было не за что. Если бы не дед, так и не заметили бы, что с похмелья.

Пока Акулина бегала, дед разливал пиво. Себя и бабу обнес. Баба – обойдется, коли мужикам мало. А себя обделил, потому что по ночам часто вставать приходится. А не ходить – сноха орет, что вони много…

Выпили. Второй жбан атаман открывать не разрешил, а велел попридержать до завтра. Завтра, как выспится народ, опять баню топить, а жбанчик – как найденный будет!

Акулина принесла скляницу с добрый гарнец, вытащила береженые чарки, оставленные с прошлой добычи, выставила миску с квашеной капустой. Подумав, добавила пяток луковиц.

– Ну, за здоровье, – осушил свою чарку атаман и бросил в рот щепотку капусты. Выпили, зачмокали капустой, захрустели луковицами.

– Надобно, чтобы между первой и второй стрела не пролетела! – засуетился Максимка, а атаман благодушно кивнул.

– Евфимию больше не наливай! – строго сказал Никита, кивнув на сына, задремавшего от сытости и выпитой чарки.

Максимка кивнул – знаю, мол, самим мало! Выпив и снова захрустев, мужики заговорили. Видимо, все думали об одном и том же…

– Стоило Павлуху-то одного оставлять? – поинтересовался Матюшка Зимогор.

– А я что, силком его потащу?! – окрысился атаман. – Говорил. Так ведь ему, дурню, хоть кол на голове теши.

– Да это я так, – миролюбиво пожал плечами Зимогор. – Вольному – воля. Только ежели жив Павлуха останется – гнать его надобно в три шеи…

Атаман кивнул. Матюшка, даточный человек, послуживший в обоих ополчениях – и у Ляпунова, и у Пожарского, был у атамана правой рукой. Или, по-новомодному, – есаулом.

– Почему гнать? – удивился Максимка, едва не пролив вино. – Он же не к бабе пошел, а ляхов ловить.

Онцифир, поглядев на есаула, кивнул – скажи, мол, почему…

– Гнать надо, потому что приказ не исполнил, – степенно пояснил Матюшка. – Онцифир Митрич что приказал? Приказал – в стан возвращаться. Стало быть, должен всякий его приказ исполнять. А Павлуха, почитай, что убег… У Пожарского, если убег не в бою, – порка положена. В бою убег – казнят!

– Дед, ты за болотами давно не был? – поинтересовался Онцифир.

– Дня с три назад ходил, – обтер губы Мичура, сидевший над одной-единственной чаркой.

– Че говорят?

– А че? – пожал дед плечами. – Все то же бают. Ляхи да татары лютуют. Откуда-то вотяки с вогулами пришли, Вологду опять пожгли. В Рыбной слободе татары турок вырезали, а тамошний воевода татар вниз головой вешать приказал. Говорят, так до сих пор и висят.

– До сих пор и висят? – спросил атаман, с сомнением покачав головой. – Про Рыбную слободу мы еще осенью слыхали… Тут уж никакая бы веревка не выдержала, сгнила б давно.

– Ну, за что купил – за то и продаю, – обиделся старик.

– Ладно, дед, – похлопал его по плечу атаман. – Давай-ка выпьем. Максимка, наливай…

Дед, осилив-таки чарку, с сомнением пожевал верхнюю губу беззубой челюстью:

– Ну, что еще и рассказать… Слыхал, на Москве опять буча. Боярин какой-то против ляхов пошел.

– А, бояре… – скривился Максимка. – Толку-то от них.

– Это точно, – согласился атаман. – Просрали Россию, чего уж…

Атаман с трудом продрал глаза и попытался привстать. Привстал, но тяжеленная голова уронила тело обратно. «Мать твою… – с трудом пошевелил мозгами Онцифир. – Надо ж было так ужраться!..». То, что творилось вчера, помнил смутно. Вроде, когда вылакали скляницу, стали искать еще. У запасливого деда обнаружилась бражка, которой хватило на пару чарок. Не-а, не чарок. Бражку разливали по кружкам… Потом… А потом, вроде бы, послали кого-то в деревню. А кого посылали? Дорогу через болото знали трое – он сам, дед Мичура и Акулина. Он – точно не ходил, не по чину. Дед? Нет, дед после бражки упал под стол и оттуда уже не вставал. Акулина?

Онцифир с трудом перевернулся на брюхо. Стало полегче. Правда, захотелось до ветру. Полежал, надеясь, что расхочется. Не проходило. Кряхтя, как старик, атаман приподнялся и с трудом, по стеночке, запинаясь за спящих мужиков, пошел к выходу. Открыв дверь, впустил в избу немного свежего воздуха и света…

– Е-мое, – выматерился атаман, рассмотрев представшее зрелище. Дед Мичура, свернувшись в калачик, так и лежал под столом. На столе спал Афонька Крыкин. Мужик был в шапке, в тулупе, но без штанов!

«Куда это он штаны-то девал?» – удивленно подумал Онцифир и вспомнил, что Афоньку-то и отправляли за вином! Мужик принес ведерный жбан, а потом долго сушил мокрые штаны, покрытые болотной грязью. – «Мать твою…» – запоздало спохватился атаман, представив, как пьяный мужик шел пять верст по болоту, а потом – обратно!

С лавки приподнялась всколоченная голова Максимки.

– Атаман, дверь закрой. Холодно! – чуть слышно сказал мужик и уронил башку обратно.

А ведь и впрямь холодно. Дрова в печурке прогорели, а камни холодные, как лед. Онцифир покрутил носом. «Не загорелось чего?» – обеспокоился атаман, почуяв дым, и выскочил наружу.

Посредине островка, между баней и людской избой, горел костер, возле которого сидел человек. «А, тогда ничего», – успокоился Онцифир, отбегая за угол. Делая утреннее дело, атаман вспомнил, что этого мужика тут не должно быть…

– Здорово, атаман, – сказал Павлуха и улыбнулся своей всегдашней улыбкой, от которой становилось жутко.

– Здорово, – отозвался Онцифир, подсаживаясь рядом.

– Башка трещит? – поинтересовался Павлуха.

– Как в колокол сунули… – хмуро ответил Онцифир, подрагивая от холода, и спросил: – Ты как тут оказался-то? Мы уж, грешным делом, за помин твоей души выпили.

– Слышал, – хохотнул Павлуха. – Я ж вчера за Афонькой шел. Поначалу-то сидел у болота, думал – как бы мне в стан-то пройти? А тут, гляжу – Афонька, со жбаном прям по болоту прется! Ну, я за ним и пошел. Думаю – потопнет, так хоть увижу, куда ступать-то не след. А ему, дураку пьяному, хоть бы хны! Так вот и пришел.

– Так всю ночь и просидел? – удивился атаман, забывая о похмелье.

– А че делать? К вам сунулся – дым коромыслом. Ты, когда меня увидел, завопил – «Во, Павлухина душа пришла! Душа, давай выпьем!». Ну, выпил я, понятное дело, к Акулине пошел. И там не лучше. Фимка, засранец, с бабы всю ночь не слезал. А эта дура только квохтит, да кудахчет, как курица. Костер развел, да соснул маленько.

– Ни хрена себе… – протянул атаман, пытаясь вспомнить, когда ж он предлагал выпить душе Пав-лухи… Но так и не вспомнил.

– Похмеляться будешь? У меня есть…

– Похмеляться? – задумчиво переспросил Онцифир. Хотел отказаться, но Павлуха уже вытаскивал из мешка кожаную фляжку…

– Давай, по глоточку, – сказал Павлуха, отхлебнув из фляжки и передавая ее страждущему.

Атаман, сделав глубокий глоток, задержал дыхание. Ух ты, лепота! В голове стало проясняться, а рожа Павлухи уже не казалась такой страхолюдной.

– Баклажку-то у ляхов забрал? – поинтересовался Онцифир, рассматривая фляжку. Явственно видно, что не у нас делали – кожа не простая, а с медными вставками, а горлышко медное, точеное. Сбоку, по коже, шло клеймо – не то птица какая-то, со змеиной башкой, не то змея с крыльями.

– У них, – кивнул Павлуха.

– И как ты умудрился-то?

– Да так, – сказал мужик, зевая во весь рот. – Вы токо ушли, а тут обоз ляшский. Шел и шел следом. В последний-то воз лошадь была доходная впряжена, отстали сани. И возчиков двое. Один – из панов будет, а второй вроде бы наш. Ну, тут я и нагнал. Один-то в меня из пистоли стрельнул, да не попал, а я их топором и уделал. Пока уделывал, остальные ляхи прибежали. Наверно, выстрел услыхали. Что успел, то взял, а там бежать кинулся.

– Молодец, – рассеянно кивнул Онцифир, обдумывая, что гнать Павлуху из отряда теперь неловко. Мало того, что ляхов побил, так и ему зелена вина на опохмелку принес.

Глава шестая

Дела московские

Разговор не заладился с самого начала. Чувствовалось, что старому князю нынче не до гостей. Федор Иванович на дверь не указал, попотчевал хлебом-солью (по нынешним скудным временам, пиво с рыбным пирогом – роскошно), но – как сел, уставившись в одну точку, думая, о чем-то своем, так и сидел. А гости – боярин Иван Никитыч Романов с боярином Федором Иванычем Шереметевым, из вежества к старшему годами и чинами-званиями Мстиславскому, тоже помалкивали. Так вот и сидели, буравя глазами стол… Наконец Мстиславский вскинул взор на бояр, поиграл желваками и нежданно-негаданно рявкнул:

– Ну, что язык-то проглотили? Осуждаете? Рылом не вышли, чтобы осуждать!

От рева на столе зазвенела посуда. Дождавшись, пока шум утихнет, боярин Романов миролюбиво спросил:

– А я, князь Федор, поперек тебя хоть слово сказал? Я еще ни полсловечка не баял, а ты уже лаять начал… Вон, боярин Федор не даст соврать – и мысли не было тебя судить. Да и не знали мы, что ты к королевичу ехать собрался… Пришли, сели, а ты – сразу в хай.

– Ладно, бояре, простите старика, коли обидел, – вздохнул князь. – Сам знаю, что не дело творю, а вот, поди ж ты… Я не на вас, а на себя злюсь. Не хочу я к Владиславу ехать, а надо!

– Подожди-ка, Федор Иванович! Присягу не ты один давал – все давали. Ну, почти все… – поправился Романов. – А что Владислава в Москву звал, так опять-таки – не ты один грамотку с Жолкевским подписывал…

– Так и я подписывал, – хмыкнул Шереметев. – И Мезецкого там подпись стоит. А я вот, хоть и подписывал, но за королевича воевать не пойду! А сам-то ты недавно говорил – вот, мол, каков молодец князь Данила! Не убоялся присягу с себя прилюдно снять…

– Так ты князя Данилу со мной не равняй, – хмыкнул Мстиславский. – Что Мезецкий-то? Молод еще. Какой с него спрос? Он же не сам по себе, а по приказу Думы боярской ездил Владислава звать. Всего и делов, что подпись под челобитной поставил. А я? Кто Шуйского Василия с престола свергал, а? Я! Кто Тюфякину велел, чтоб царя в монахи постриг? Опять же – я! А кто придумал Владислава на русский престол возводить? Я – князь Мстиславский! Так что же теперь, мне на попятную идти?

– Князь Федор! – попытался увещевать старика Шереметев. – Сколько лет-то прошло, как мы Владислава на престол звали, да пустому трону кланялись – четыре, если не пять? Никто из бояр да князей и ухом не повел, а ты…

– А что я?! – снова вспылил князь. – Я за других не ответчик. Не хочу, чтобы на старости лет переметной сумой звали. Мол, просил Владислава на престол, а как до дела дошло – так и в кусты…

Романов и Шереметев стали подниматься из-за стола. У дверей, вместо положенного поясного поклона, оба боярина ограничились кивком головы. Мстиславский, коего такое пренебрежение вельми задело, едва не вспылил, но, взяв себя в руки, кивнул ответно, а когда гости уже стали выходить за порог, вдруг сказал:

– Вы уж, бояре, меня строго-то не судите. Иначе честь не позволит.

– Ну, Бог тебе судья, Федор Иванович, – сказал Романов, надевая шапку. – А мы-то что… Кто мы такие, чтобы тебя судить?

Выйдя из душного терема в зимнюю свежесть, тучный Федор Шереметев вдохнул всей грудью: