Лихолетье

Кормил боярин просто, но сытно. Щи с говядиной, пироги с рыбой, курицей и утиной печенкой, а еще – каша пшенная с мясом, каша перловая с грибами, да каша рисовая, с изюмом. Был и румяный бараний бок, окруженный гречкой.

Утолив первый голод, Иван Романов сказал:

– Ты, Данила Иваныч, меня сегодня огорошил. Уж так огорошил, что и сказать-то не знаю чего.

– Так ведь, Иван Никитыч, – ответно усмехнулся князь, – ты с Федором Иванычем меня тоже сегодня – ой, как огорошили…

– Ну так мы с боярином для того и поехали, чтобы тебе помочь, – сказал Романов и добавил: – Ты уж, хошь обижайся, хошь нет, но где так ты умный, а где – дурак дураком.

– Это еще почему? – обиделся Мезецкий. Именно обиделся, а не разозлился.

– Ты, Данила Иваныч, на хрена свои мысли при пане полковнике высказал? Или решил, что ты один у нас такой, а остальным до всего прочего и дела нет? Нешто мы не русские люди? Нам же ляхи-то эти вон уже где встали! – черканул себя по горлу боярин.

– Вот-вот, – поддакнул Шереметев, высматривая на столе, до чего еще не успел дотянуться. Высмотрев деревянную миску с обжаренными до коричневой корочки карасями, Федор Иванович подтянул ее к себе и наставительно сказал: – Молод ты, Данила Иванович. Все бы тебя напрямую идти. А если бы Струсь тебя прямо в палате казнить приказал? У него же тут сила. А у нас? Еле-еле три сотни наберем, а у Струся – восемь сотен, если не тыща. Да еще немецкие наемники. Случись чего, они за ляхов встанут. А наши, князья-бояре? Салтыков с Мосальским – те точно за ляхов пойдут. Тем паче, что у Мосальского на тебя с Никитычем зуб имеется – вы ж его братца расчехвостили. А Салтыков, сума переметная, сам царем хочет стать.

– Вишь, а ты сегодня – как саблей рубанул – раз, и все, – усмехнулся Иван Романов, став опять веселым и озорным, словно мальчишка, хотя и был постарше Мезецкого годами. – Слагаю-де с себя крестное целование! Ну, сложи ты его, да помалкивай… Вон, брякнул, не подумав, да на свою жопу бед и нашел.

– Это точно, – поддакнул князь, не думая больше обижаться. А как тут обижаться? Правы бояре.

– Не серчай, Данила Иваныч. Я же тебя давно знаю. Ты у нас муж честный и прямой. Чего переживать-то? Не ты один, а мы все дурку сваляли, когда решили, что лучше православный поляк, чем еще один Лжедмитрий. Чего уж теперь… Давай-ка лучше тот разговор завершим, что ты в Думе начал.

– А что завершать-то? – не понял Мезецкий.

– Ты там давеча начал чего-то говорить, а дальше полковник орать принялся… Чего сказать-то хотел?

– А, ты про это… – догадался князь. Собравшись с мыслями, стал излагать то, что пришло ему в голову несколькими днями раньше: – Вот что думаю, бояре. Нужен нам свой царь, природный. Не лях и не швед…

– Так про то давно знаем, – усмехнулся Романов. – Только где нам царя-то взять?

– Пожарский бы мог… – сказал Мезецкий.

– Мог бы, – кивнул Шереметев, вытирая жирные руки рушником. – Токмо князь Дмитрий Михалыч, он же такой, как ты – прямой да честный. Надо ему было царем стать, пока в Ярославле войско держал. Кто бы поперек слово молвил, а? А он, как узнал, что Ходкевич на Москву идет, так и попер, как кабан. Вот голову-то и сложил.

– Не стал бы Пожарский в цари лезть, – уверенно заявил Романов.

– А ты откуда знаешь? Он что – докладывал? – едва ли не в один голос спросили Шереметев и Мезецкий.

– Ну, он-то не докладывал, положим, – неопределенно хмыкнул Романов. – Так от других слыхал. Князь Пожарский-де человек правильный, хочет, чтобы царя Совет всея русской земли избрал. Ну, а кого Совет изберет – того и изберет.

– Того изберет, на кого Пожарский пальцем покажет, – хохотнул Шереметев. – Как с Шуйским было – собрал Василь Иваныч толпу, накормил-напоил допьяна да денег дал, чтобы громко орали – «В цари, в цари!»

– А вот скажи-ка ты мне, Даниил Иванович, князь Мезецкий… Если тебе шапку Мономахову предложат – возьмешь? – посмотрел Романов на окольничего.

– Взял бы, – не колеблясь ни минуты, ответил Мезецкий. – Не из-за тщеславности бы взял, а из-за того, что надоело безвременье это. Смута сплошная! Живем, как не знаю кто… Не третий Рим, а второй Содом с Гоморрой. Только «бы» мешает… – вздохнул князь. – Ежели у меня бы сын был, взял бы я шапку. А у меня дочь. Марии моей – тридцать скоро. Рожать-то не поздно, да родит ли парня? Я помру, а что потом? Опять заваруха, смута? Нет уж, царь должен таким быть, чтобы и дети его царями оставались.

– Вишь, какой ты у нас правильный, – покачал головой Иван Романов. Не то – осуждающе, не то – одобряюще.

– Уж какой есть, – сказал Мезецкий и выжидательно посмотрел на сотрапезников: – Ну что, бояре, еще по ковшичку? Мне ехать нужно…

– Подожди, Данила Иваныч, – загадочно улыбнулся Романов. – Выпить-то выпьем, но ехать-то пока погоди… Разговор-то только начался.

Мезецкий в два глотка опустошил ковшик с брагой и с интересом посмотрел на Ивана Никитича. Тот, однако, не спешил. Разгладил усы, бороду, крякнул.

– Ну, не томи князя, говори, – сказал Шереметев.

– Ладно, – махнул рукой боярин Романов. – Хотел я попозже поговорить, да так уж вышло. В общем, решили мы с Федором Иванычем племянника моего, Мишку Романова, в цари ставить.

– Мишку? – удивился Мезецкий. – Так ведь предлагали уже. Ты ж, боярин, помнится, сам против был, когда владыка Филарет сына своего в цари предлагал…

– Было, – махнул рукой Романов. – Знаешь, как брат… митрополит Филарет на меня лаялся? Пообещал, что если Мишку царем нарекут, за такое предательство он меня обратно в воеводы пошлет – не в Козельск, а в Каргополь, али подальше. Ну, потом охолонул малость и поехал с тобой королевича на царство звать. Вот, четвертый год у ляхов сидит…

– Мы так и эдак прикидывали, кого царем делать, – вступился боярин Шереметев. – Некого. Из Рюриковичей, почитай, окромя тебя никого и не осталось. Ну, Мосальские есть. Хочешь, Ваньку Мосальского в цари?

– Вот уж кого не надо, того не надо! – фыркнул Мезецкий, представив себе на престоле длинного и сварливого Ивана Мосальского.

– То-то, – подмигнул Иван Романов и шепотом спросил: – А скажи-ка мне, Рубца-то, князя Мосальского, не ты ли добил?

– Н-ну… врать не буду, поначалу хотел… – протянул Мезецкий. – Но он же к нам с раной в боку попал, неловко было добивать-то. Да и руки я о него пачкать не хотел.

– Но мешать не стал! – захохотал Романов.

– Не стал, – согласился князь. – Но я как хотел сделать, – попытался объяснить Мезецкий, – лекаря ему прислать, вылечить, а потом на первом бы суку повесить.

– Вона… – с пониманием сказал Шереметев. – Никак, Ксюшку Годунову Рубцу не мог простить?

– Не мог, – кивнул Мезецкий и, опустив голову, глухо сказал: – Царевна славная девушка была. А этот… князь… мало того, что сам снасиловал, так еще и Лжедмитрию отдал. Я-то все понимаю, ну, попалась девка в запале, сам не без греха. Но зачем же Лжедмитрию-то подкладывать? Лучше бы убил, честнее было.

– М-да, – помотал головой Иван Никитович. – Вот про то и говорю – прямой ты князь, слишком прямой. Ну да ладно. Так что про Мишку-то скажешь?

– А что сказать? – пожал плечами Мезецкий. – Не хуже других прочих. А может… – задумавшись, загорелся вдруг князь. – Может… даже и хорошо, если Мишку в цари? С одного боку – ничем себя не замарал, молодой еще. С другого – покойной царицы Анастасии Романовны, законной жены Иоанна, родич.

– Погодь, погодь, Иван Никитыч, – спохватился Данила Иванович. – Это как же получается-то? Сели мы тут втроем, бражки выпили, да и решили по пьяному делу – мол, хотим Михайлу Романова на престол возвести…

– А ты, Даниил Иванович, как хотел? Чтобы, значит, небеси разверзлись, да хор архангелов вострубил? – хохотнул Шереметев.

– Ну, как нам из него царя сделать? – спросил Мезецкий.

– А как его сделаешь? Воевать надо, – пожал плечами боярин Романов. – По другому-то – никак…

– Воевать-то – оно понятно, – вздохнул Данила Иванович. – Только где людей брать, оружие? Про деньги-то уж и не говорю… Как мы войско-то в бой поведем?

– А что – мы? – хмыкнул Романов. Помешкав, внимательно посмотрел на Мезецкого: – Не мы, князь Даниил Иванович, а ты…

– Что – я? – опешил князь.

– А то, что войско против ляхов ты поведешь…

Глава пятая

Пошехонские шишиги

– Евфимий, щенок, душу выну! – орал Никита, гоняя по сугробам большеголового парня в бараньем тулупчике.

Парень, как заяц, нарезал по поляне круги и верещал. Но немного не повезло – запнулся, упал, а мужик, догнав, пнул его в спину, стал бить кулаками…

Мужики, сидевшие вокруг костра, только посмеивались и не вмешивались. Ниче, Фимка парень здоровый, выдюжит! Да и лупит батька за дело! Фимка, посланный в дозор, проспал отряд панов, рыл десять. Нет бы перехватить, да в мороженую землю по самые уши вбить, так Евфимий, сукин сын…

Была еще одна причина, чтобы колотить сына. Паны-то что, ляд с ними – прошли и прошли. Эти ушли, других отловим. Но парень заснул на сугробе! Понятно, устал, но не маленький, должен понимать, что заснуть зимой поверх сугроба – смерти подобно! Уж если совсем невмочь, то надобно в снег зарыться…

Фимка, меж тем, вырвался из рук отца и припустился в лес, но Никита, ухватив дрын, нагнал-таки парня, сбил с ног и стал охаживать его по спине. Отрок орал благим матом, пытаясь уползти. Отец, разъярившись, стал бить его по голове.

Переглянувшись, мужики пожали плечами – не дело, конечно, если дрыном по башке, да отцу виднее. Но так думали не все, потому что один встал и подошел к озверевшему мужику.

– Хватит! – сказал он, перехватывая дрын.

– Че?! – вытаращился Никита, невольно останавливаясь. – Я ему батька – что хочу, то и делаю! Ты кто таков, чтобы вмешиваться? Да я тебя щас…

Никита попытался вырвать дрын, но тщетно – тот словно в лед врос! Оставив эту затею, размахнулся, пытаясь попасть нежданному заступнику в ухо. Увесистый кулак врезался в раскрытую ладонь, как в стену.

Никита сник и будто усох, став ниже ростом. Ему стало не по себе. Не то от пронзительного взгляда, не то от лица, которое и рожей-то нельзя назвать – один шрам, из которого торчат глаза без век.

– Поучил, хватит… – Подняв из сугроба скулящего Фимку, мужик обнял его одной рукой, другой ухватил за плечи отца и повел обоих к костру.

Пока шли, Никита опамятовался и в ужасе подумал, что мог бы забить до смерти собственного сына! Как бы он опосля жил? А тот, что со шрамами, сумел и парня спасти, и отца перед сыном не унизил.

У шишиг, сидевших вокруг костра, не осталось ни родных, ни близких. У каждого за спиной могилы, пепел родного дома, клочок отцовского поля, поросший кустарником… Теперь они не люди, а шишиги – лесная нечисть, что нападает в укромных местах на человека, не оставляя ни косточки, ни волоска. Еще их звали «шильниками», как зовут в народе убийц, предпочитавших бить жертву шилом – ранка незаметна, да укол смертелен…

У Никиты, пока они с Фимкой ходили на охоту, убили жену и пятерых детишек, отца с матерью, соседей. Отец и сын схоронили всю деревню. Никита с той поры побелел, а парень разучился говорить…

Вожак, строгавший сучок, посмотрел на виноватого Фимку и тяжело дышавшего Никиту, усмехнулся и слегка сдвинулся. По его примеру сдвинулись остальные, давая место.

Вторую неделю шишиги не спали и толком не ели, высматривая подходящую добычу – отрядик душ на десять-пятнадцать. На большой силенок не хватит, а вот такой, в десять голов – самое то! И попадались, как на грех, за пятьдесят рыл. А сегодня из-за Фимки добычу упустили…

– В стан пойдем, – решительно заявил вожак, бросая деревяшку в костер. Мужики радостно повскакивали и принялись собираться. Хотя какие там сборы? Вытащить из шалашей тощие заплечные мешки да вбить ноги в широкие лыжи.

У костра остались лишь атаман да мужик со шрамами.

– А ты чего? Особого приглашения ждешь? – поинтересовался Онцифир.

– Да я тут останусь, – усмехнулся тот, подняв остатки верхней губы, отчего лицо сделалось еще страшнее.

– Одному идти – гиблое дело, – попытался атаман уговорить мужика. – Убьют – и вся недолга. Давай с нами. В баньке попаримся, горячего похлебаем. Отдохнем пару дней, да снова – панов ловить.

– Ничего, без баньки как-нибудь, – пожал тот плечами. – А так, авось, кого-нибудь и укараулю… А убьют – невелика потеря.

Мужик со шрамами прибился недавно. Знали, что зовут его Павел, а кто такой – никто не спрашивал. Надо – сам скажет. Про шрамы тоже не спрашивали. И так видно, что не от медвежьих когтей и не от волчьих зубов, а от чего-то навроде сабли.

– Ну, как знаешь, – сказал Онцифир, чувствуя облегчение. Вроде, пытался уговорить, да тот сам не захотел. На самом-то деле атаману тоже было не по себе – трудно было разговаривать, глядя на синие бугры, впадину вместо носа и безгубый рот с обломками зубов…

– Стрел бы оставил, штук пяток, – попросил Павел.

– Бери все, – сказал атаман, откидывая берестяную крышку саадака.

– Благодарствую, – обрадовался мужик, без зазрения совести выгребая стрелы. Березовые поленья да сухой камыш в стане есть, железо тоже, а наконечников наковать – пара пустяков. Онцифир, обойдя мужиков, забрал у них остатки харчей – вяленую рыбу и сухари. Сухари – одно название: хлеб уже давно пекли из желудей и коры, но все лучше, чем голимая рыба.

– Ну, ладно, – сказал атаман, оставляя мешок с едой у ног Павла. – Бог даст – свидимся.

Мужики уходили. Кто – помахав на прощание рукой, а кто – отвернув морду.

Павел, равнодушно проводив товарищей взглядом, почувствовал облегчение – пока был вместе с шишигами, приходилось слушаться атамана, что не хотел рисковать жизнью мужиков. Будь его воля – не побоялся бы напасть и на большой отряд панов. Зато теперь можно отвести душу!

Оставшись один, он вытащил из-за пазухи лакомство – кусочек сала, которое берег не для еды – мазать лыжи, чтобы лучше скользили.

Лыжи готовы, осталось лишь оглядеть лук и стрелы, перемотать онучи, вскинуть мешок поудобнее – и… А на хрена ему мешок с рыбой и сухарями? Живому и без еды можно перетерпеть, а мертвому – все равно. Скинув мешок, припорошил его снегом. А теперь – вдогонку за той бендой, которую проворонил Фимка…

Маленький отряд прошел по лесу верст десять (может, больше, да кто ж их считает!) и вышел к болоту, казавшемуся замерзшим. Только болото не замерзает даже в лютые морозы, а корка льда со снегом – это так, обманка.

– Идти за мной, след в след. Не останавливаться! – сказал атаман и пригрозил: – Ежели кто тонуть начнет – спасать не будем! Ну, с Богом!

Бубня под нос «Отче наш», Онцифир двинулся вперед, а следом реденькой цепочкой пошел весь отряд – шестеро мужиков.

Ходить по болоту на снегоступах лучше, чем на своих двоих, но обнадеживаться не стоит. Всякое бывает. Можно так ухнуть, что только болотная нечисть тебя вытащит. Вон, у лосей копыта широкие, и по болотам сохатые шастать мастаки, но и они каждый год десятками тонут.

Корка, покрывавшая бездонную глубину, по-хрустывала и проламывалась. Никита, опытный охотник, шел последним, ставя лыжи уже не на снег, а в бурую жижу. Слева вдруг что-то засвистало, зарокотало, и Фимка, что шел перед батькой, испуганно остановился…

– Вперед топай, сучье семя! – выругал сына Никита, пожалев, что под рукой нет батога, чтобы ткнуть парня.

Фимка испуганно замекал и, вытащив лыжи, уходившие вниз, в болотину, пошлепал вперед.

– Да чтоб тебе про… – досадливо выругался отец, но вовремя прикусил язык. Чуть было не ляпнул дурость. Это на болоте-то пожелать провалиться собственному сыну?! Никита еще раз выматерился: – Чтоб тебя… мать твою…

Жижа вспузырилась, громко фыркнула и чмокнула, как лопнувший бычий пузырь. Ступать по этому месту было опасно, а идти в обход – еще хуже. Никита вздохнул, широко перекрестился и пошел вперед, ставя лыжи не прямо, а «елочкой», как на спуске с горки. Повезло! Когда опасный участок оказался позади и можно было идти так, как все, Никита пообещал, что еще раз отлупит сына – и пусть только Павлуха попробует его защитить!

Наконец-таки посреди болота показался маленький остров, где торчало несколько поставленных на сваи избушек, крытых еловой корой.

Людская изба, «особая», а еще – неказистая банька. Хутор не хутор, деревня не деревня. Не то лагерь разбойничий, не то военный стан. В нынешнее время – самое безопасное место. Через болото ни один отряд не пройдет – ни конный, не пеший. А захотят измором взять – замучаются. От островка тропинок много, к каждой сторожа не приставишь.

Онцифир не говорил, откуда ему известны разбойничьи тропки, но люди и так знали – от родного деда, что вдоволь погулял когда-то в этих местах, спасаясь на болоте от монастырских слуг и от царских стрельцов. Годам к сорока дед раскаялся, женился, наделал деток и каменную церкву во имя Ильи Пророка в Вольхове отстроил.

– Акулина! Мичура! – проорал атаман, извещая о прибытии.

Скрипнула дверь, и появилась толстая рябая баба, что была тут за стряпуху и за портомойку. С дальнего конца приковылял дед Мичура. Старик целыми днями собирал по болоту хворост и топил очаги в хижинах. Оставить нетопленными – за неделю сырость стены разъест.

– О, явились, не запылились! – неласково поприветствовала баба. – Исть будете, или баню топить?

– И жрать будем, и баню топить, – кивнул атаман, с наслаждением ступая по твердой земле.

– А исть-то и нечего! – жизнерадостно сообщила баба.

– Дура драная! – выругался атаман. – Если нечего – чего предлагаешь?