Лихолетье

– А что тут советовать? – удивился холоп. – Девок, мать их так, забрать, да домой идти, е… его в копыто.

– А хоронять кто будет? – поинтересовался Котов.

– Вон, п…ки стоят, хлебала разинули, подойти боятся, – кивнул холоп куда-то в дальний угол подворья, где сбились в кучу прислуживающие на подворье русские: – Вон, пущай они своих бабаев и хоронят.

– Александр Яковлич! – крикнул Костромитинов. – Шел бы ты к воротам. Щас народ навалит. Что врать-то будем?

«Мать его так! – выругался воевода. – Что рыбинцам-то говорить? А, ладно!». Соображая на ходу, воевода сказал:

– Сами скажем и стрельцам накажем. Всем говорить – мол, татары к Бориске на постой встали, да с купцами из-за девок повздорили. Хозяина убили, гостей торговых посекли. Ну, а тут мы пришли, разбойников перебили, девок отбили. Кто из мужиков болтать станет – язык вырву…

– Складно, – одобрительно кивнул дворянин.

– Присмотри, чтобы у гостей добро не растащили. Может, родичи объявятся. А Базарбаево да татарское барахло собери, вместе с девками, пущай ко мне во двор везут – поделим. Хаджи да других турок – в разные могилы. А татар пущай в одну яму зароют. Водки ведро ставлю, – кивнул воевода. – Пущай напьются сегодня все.

– Давайте сразу ко мне, в Стрелецкую избу, – предложил Костромитинов. – И ты, Александр Яковлевич, с мужиками выпей. Сегодня можно.

– Выпью, – кивнул Котов. – Только холопов пришлю да за батюшкой кого-нить отправлю… – Посмотрев вокруг, воевода осознал, что уже стоит глубокая ночь, за батюшкой посылать поздно, и решил: – Пожалуй, завтра пошлю…

У Котова было так погано на душе, что впору не то утопиться, не то удавиться.

Но Александр Яковлевич знал, что не утопится, не удавится. Зайдет сейчас в Стрелецкую избу, выпьет вместе со всеми чарку-другую, за помин невинных душ, и уйдет в терем. Еще есть несколько часов, чтобы поспать, а завтра – новый день, новые заботы и дела, которые никто не сделает, окромя рыбинского воеводы! Назавтра было назначено казнить воров, что фальшивые копейки чеканили.

Кат орал, что на него будут плевать, как на оглашенного. Плотники отказывались сколачивать помост, а стрельцы не желали стоять в карауле…

Александр Яковлевич изрядно попортил крови себе и другим, пока не добился своего. Но добился, потому что иначе не мог. Зато твердо знал, что каждый будет делать свое дело – плотники сколотят помост, стрельцы выведут воров: Мишку Сироткина, который воровские деньги добрым людям подсовывал, второго – Петьку Босого, что вместе с братцем делал воровские копейки (братца Ваньку стрельцы зарубили, когда брали), а третьим потащат крещеного татарина Оньку Махметкулькина, что навострился свинец серебром покрывать (про умельца братья на дыбе рассказали), а кат Костка, выпив изрядную чарку, разогреет на костре чугунок с оловом и свинцом, вставит ворам в глотки коровий рог и вольет туда расплавленный металл.

Глава четвертая

Правители третьего Рима

Старец Филофей говорил, что Москва – третий Рим! А иноземцы еще недавно с придыханием шептали, что столица Московии – второй Иерусалим. Сегодня, в лето семь тыщ двадцать третье от сотворения мира, если смотреть со стороны, Москва еще напоминала священный город, но стоило миновать покосившиеся ворота, как перед вами оказывался второй Вифлеем – жалкие лачуги посадских людей, покосившиеся хоромы бояр, обрушившиеся церкви и разбитые улицы. От сорока тысяч домов уцелело несколько сотен, а из двух тысяч церквей, украшавших Москву, едва ли набиралось пять десятков.

Среди убожества – пустырей, поросших крапивой и лебедой, обгорелых пеньков, остовов каменных домов и пепелищ, двор князя Мезецкого, обнесенный добротным забором, с трехъярусным теремом и службами, выглядел крепостью. А постройки удалось сберечь оттого, что князь велел крыши дерном обложить. Помнится, смеялись над окольничим, что пожалел денег на дранку али на железо… И где они, смеяльщики-то? Драночные крыши горели не хуже соломенных, а железо растащили, когда против «Тушинского вора» пули отливали.

Князь Даниил, ставший окольничим при Борисе Федоровиче, боярскую шапку получить не успел. При Лжедмитрии в опале пребывал, а Василий Иванович, хоть и обещал боярство, но проволокитил. С другими царями у князя как-то не сложилось: «Тушинский вор» ему петлю посулил – за то, что войско Рубца-Мосальского побил, а Сигизмунд, король польский, плаху пообещал.

От княжеского терема до Кремля и ехать-то всего ничего. Но из-за развалов битого камня, жженого кирпича и бревенчатых головешек (вроде дом целый, а ткни пальцем – повалится) пришлось делать крюк. Всадники обогнули Китай-город, объехали Красную и Кремлевскую стены, пересекли Неглинку (мост, слава Богу, цел!) и… опять оказались у Москвы-реки, по которой к Кремлю был наведен плавучий мост.

В Грановитой палате не было того благолепия, что раньше. Лавки поломаны, царские парсуны, писанные по приказу Федора Иоанновича, изрублены. С икон, украшавших стены, содраны драгоценные ризы. Мрачности добавлял трон, завешенный траурной тканью. В палате малолюдно – человек двадцать. От тридцати трех бояр, положенных по Реестру, наличествовало семеро. Из окольничих – девять, против тридцати. Разве что думных дворян было столько, сколько положено – двадцать.

Из семи бояр, что свергали Василия Шуйского и называли себя правителями, осталось пятеро – Федор Иванович, князь Мстиславский, князь Иван Михайлович Воротынский, князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский, да бояре – Иван Никитич Романов и Федор Иванович Шереметев. Но свято место пусто не бывает – прибился князь-боярин Иван Мосальский. Седьмой – полковник Струсь, поставленный командовать московским гарнизоном, «унаследовал» чин боярина от Гонсевского, что удрал накануне наступления Пожарского.

Дума думала, за кого заложиться – за Станислава или Владислава. Спор сей, с перерывами, длится четвертый год, и конца-края не видно…

– Ты, пан Миколай, не забывай, что у Сигизмунда войско большое. Осадит он Москву, будем мы тут сидеть, как при Тушинском воре, – хмуро бросил тучный боярин Салтыков.

– У короля нет денег, чтобы платить войску, – усмехнулся Струсь. – На счастье Сигизмунда, его поддерживает Ян Ходкевич. Гетман, после разгрома свеев и Пожарского, очень популярен.

– Посмотрел бы я, коли бы Пожарский жив остался, – желчно сказал князь Лыков-Оболенский, тощий сухой старик с желтоватым нездоровым лицом. – Полетели бы от Ходкевича клочки по закоулочкам.

– Ты что, князюшка, на голову болен? – удивленно посмотрел на него князь Мстиславский. – Пожарский, будь он жив, да захвати Москву, нас бы с тобой упек куда-нибудь в тартарары! Ты в Пустозерск, а я за Камень, в Сибирь.

– Пожарский и его мужицкая армия – это вчерашний день, – сказал самозваный глава Думы – полковник Струсь. – Что мы ответим посланнику короля Сигизмунда? Он ждет точного ответа – за кого заручатся московские правители? Я настаиваю, что мы должны выбрать сторону Владислава.

– Ох уж, государи мои, – покачал тучным чревом боярин Салтыков. – Никак я этих поляков не пойму. Все-то у них не как у людей! Сын супротив отца пошел – куда ж это годится?

– Это, господин боярин, называется рокош, – любезно сообщил Струсь. – В отличие от обычного мятежа, о рокоше нужно уведомить короля. Любой шляхтич имеет право высказать недовольство. Ну, а коли король не захочет прислушаться к мнению подданного, то шляхтич имеет право добиться оного с помощью оружия! Этим-то и отличается Речь Посполитая от варварской Московии. Если принц проиграет, то он предстанет перед судом шляхты, а не перед королевским судом.

– Рокош-мокош, – проворчал Мстиславский. – Напридумывали слов-то, ровно кружев наплели. Так бы и говорили – измена!

– Королевич Владислав – ваш законный правитель. Так, князь Федор? Так, князь Даниил? – спросил Струсь, посмотрев на Мезецкого. – Вы, князь, почему-то молчите.

– А о чем говорить? – усмехнулся князь. – Сидим, из пустого в порожнее переливаем. Верно, господин полковник, изволишь сказать – наш законный царь Владислав. Только толку-то от этого? Где он, царь-то этот?

– Как это понимать, князь Данила? – кхекнул Мстиславский. – В грамоте, которую мы с Желтовским подписывали, чьи подписи стоят? Твоя, моя да Шереметева. Василь Голицын в Польше пребывает, не то – в гостях, не то – в плену, а остальных, кроме Телепнева, уже и в живых-то нет. От имени всего народа призвали мы Владислава на царство. Стало быть, его и должны поддерживать. А сын он Сигизмунду али не сын – дело десятое…

– А чем поддерживать-то? – угрюмо спросил Мезецкий. – У меня, Федор Иванович, боевых холопов десяток остался. Всей дворни душ сорок наберется. У кого, господа бояре да окольничие, войско есть? Может, в погребе али у жены под юбкой? У полковника нашего, пана-боярина Струся, сколько народу осталось? Тыща? Две?

– Мои воины – моя забота, – горделиво сказал шляхтич. – Сколь ни есть, а все за Владислава в бой пойдут! А вы, господа, обязаны дать деньги своему государю!

В палате сразу же стало шумно. Деньги лях просит давно, а где же их взять-то? А коли у бояр что и осталось, так не дадут…

– Ну, с деньгами-то войско и дурак соберет! – усмехнулся боярин Романов. – Пусть королевич без денег попробует…

– Недобра шутка, пан Романов, – звякнул шпорой полковник.

– А откуда хорошим шуткам-то взяться? У нас уже ни по-доброму, ни по-худому не шутят. По улицам проедешь – ляхи пьяные ржут, да москвичи плачут, – сказал князь Мезецкий. – Ты, господин полковник, пример покажи… Царская казна, какая от Василия Шуйского оставалась, в ведении пана Гонсевского была, от которого ты власть взял.

– Русская казна была пуста, – отчеканил Струсь. – Я не несу ответственности за действия пана Гонсевского.

– Как же ты, пан военный комендант, власть принимал, без казны? – усмехнулся Даниил Иванович. – Надобно было Гонсевского спрашивать – куда деньги дел! Была бы казна – было бы чем королевичу помочь…

– Царю Владиславу! – сквозь зубы сказал Николай Струсь. – Царю!

– Да нет уж, пан полковник… – покачал головой Мезецкий. – Это что же за царь такой, что к подданным своим прийти не хочет? Что-то не очень я верю, что за столько-то лет Владислав не сумел бы в Москву прийти. Пришел бы к нам, приняли бы его, короновали. Ну, а там бы – все как один за православного царя поручились. Так, бояре?

Бояре одобрительно зашумели, а пан боярин покраснел.

– Забыл вам сказать, князь Даниил, – сказал вдруг полковник, сузив глаза. – Посланник короля, помимо всего прочего, требует еще и вашей выдачи.

– А ты выдай, – устало посоветовал Мезецкий. – Сообщишь королевичу Владиславу, что долг свой пред королем исполнил. Дескать, был отец недоволен, что князь Мезецкий тебя пред отцом предпочел, так на плаху его и сволокли.

– Не забывайтесь, князь… – сказал полковник голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

– Да я и не забываюсь, – криво усмехнулся Данила Иванович. – Помню, кто в доме хозяин. Только, господа бояре и окольничие, надоело мне все это.

– Так кому же не надоело? – проворчал князь Мстиславский, поеживаясь, как медведь в берлоге. – Четвертый год тянем, ровно кота за яйца, а толку нет.

– Думаю я, господа, пора нам понять – не будет принц Владислав веру менять, – заявил Мезецкий, решившись-таки сказать то, о чем думали многие. Заметив, как напружинился пан Струсь, Данила Иванович сделал предостерегающий жест: – Погоди, пан, дай доскажу. Если бы хотел королевич русским царем стать – принял бы православие. А он хочет и царем русским стать, и права на Польшу не потерять. Королем польским только католик может быть, верно? И хочет он войну против отца с нашей помощью выиграть. Так, бояре?

– Вы, князь, видимо, забыли, что польский престол нельзя получить по наследству, – тонко улыбнувшись, сказал лях. – Польского короля должно избрать на сейме! Принц Владислав не может быть уверен, что сейм изберет именно его.

– Знаю, пан полковник, что каждый шляхтич волен себя на престол выдвинуть, – сказал Мезецкий. – Только королем становится не тот, кто должен, а тот, за кем сила да деньги. Те, за кого магнаты свои сабли и золото отдадут, – тот у вас королем и будет. Так, пан полковник? Вон ты, например, сможешь стать королем?

Полковник Струсь замешкался. Однако чванливый поляк быстро нашелся. Горделиво подкручивая длинные усы, изрек:

– Мы, Струси, – потомки Пястов, хоть и по женской линии, – не нуждаемся в короне. Мое войско не подчинено ни королю, ни принцу. А если я взял на себя роль наместника московского царя, то исключительно из дружеских побуждений…

Мезецкий сам не понимал – какая муха его укусила. А может, просто накипело на душе? И потому решил сегодня сказать все то, о чем долго молчал.

– Вот это-то и плохо, что в Речи Посполитой короля магнаты выбирают. Стало быть, король от панов зависит. А ведь, не дай Бог, случись какая война, так разорвется вся Польша на куски.

– Не знаю, как Польша, но Московия уже разорвалась… – ядовито улыбнулся полковник.

– Разорвалась, – кивнул князь Мезецкий со вздохом. – Трудновато обратно-то склеивать будет. Но ничего… Бывало хуже, когда каждый князь наособицу сидел, свое добро сохранял. Ну да ничего, сдюжили. И теперь, с Божией помощью, сдюжим…

– Ой ли? – презрительно ухмыльнулся пан Струсь.

– Ой – не ой, а ноготь с тобой… – холодно посмотрел на ляха князь и, обведя палату взором, спросил: – Сдюжим, бояре?

– Ты, Данила Иваныч, загадки не загадывай. Толком скажи, – прищурил глазки Салтыков, огладив брюхо.

– Думаю, пора нам нового царя искать, – заявил Мезецкий.

– Ты, князь, к измене зовешь? – поинтересовался Струсь, положив руку на эфес.

– К измене я никого не зову, – ответил Данила Иванович, поднимаясь с места. – Покажи – кому тут изменять? Царя нет, а католическому королевичу я служить не желаю. Одно хочу сказать, при свидетелях, – я, князь Даниил Иванов, сын Мезецкий, окольничий Боярской думы, отрекаюсь от подписи, что в грамоте, зовущей на царство польского королевича Владислава, собственноручно писал, да крестное целование слагаю!

– Ганьба, панове! – заорал полковник, обнажая саблю.

Мезецкий тоже схватился за клинок, готовясь распластать ляха от башки до задницы, но между ними встал Иван Михайлович Воротынский.

– Негоже на Думе боярской саблями махать! – сурово сказал Воротынский. – Не было измены у князя Мезецкого. Волен он, как окольничий, на Думе свое решение говорить, и волен он крестное целование слагать.

Полковник, гневно оглядев бояр, выругался и выбежал из палаты.

– Ты, князь Данила, ехал бы до дома, – посоветовал Воротынский. – Неровен час, вернется Струсь с холопами своими, будет тебя арестовывать. Езжай себе, да на дворе сиди. А лучше – уезжал бы ты в вотчину, куда подальше…

– Эх, бояре… – только и сказал Мезецкий, посмотрев на Боярскую думу.

Даниле Ивановичу хотелось плюнуть, но из уважения к былой славе Грановитой палаты он не стал этого делать, вышел вон.

У крыльца, где толпилась челядь, князь высмотрел своих холопов, пересчитал. Вроде все на месте.

– Гриня! – крикнул князь, подзывая десятника, а когда тот подбежал, отдал приказ: – Пищали перезарядить, фитили вздуть!

Перебравшись по плавучему мосту через Москву-реку, князь удивился, что нет охраны. Может, польским мушкетерам, не отличавшимся дисциплиной, надоело стоять и тянуть трубки, забитые вонючей травой? Постояли и ушли в какой-нибудь уцелевший кабак?

Отсутствие охраны насторожило и десятника. Взглядом испросив у князя разрешения, холоп дал шенкеля коню и, резко вырвавшись вперед, проскакал полпоприща и так же резко завернул обратно. Встав поперек дороги так, чтобы загородить собой князя, Гриня сказал:

– Данила Иванович, ляхи засаду удумали… На мосту, через Неглинку, конные стоят, с десяток. И, думается мне, – в Осташьевском тереме мушкетеры засели…

Место выбрали толково – мимо не пройти. Из терема пальнут в спину, а с моста ударят всадники, прижмут к бревнам, там и добьют…

Даниил Иванович задумался – а не уйти ли обратно, да не вернуться ли домой старым путем? Если вести коней в поводу, то авось как-нибудь дорогу через развалины одолеть можно. Бег, говорят, не красив, да здоров… Оглянувшись, князь понял, что возвращаться не стоит, – сзади, на противоположной стороне реки, стояла кучка верховых (навскидку – сабель тридцать-сорок!), готовившаяся спуститься вниз, к мосту.

– Мать их так… – выругался князь и приказал: – Спешиться!

Отступать некуда, пробиваться вперед – лошади не вынесут седоков, а будут обузой. Стало быть, нужно сделать такое, чего не ждут, и сделать это быстро, пока верховые бредут по бревнам, уходящим под воду. Пока переправятся, то да се, время есть…

– К терему бы выйти… задами, неприметно… – посмотрел князь на Гриню, и тот без слов понял хозяина.

Десяток разделился. Трое осталось с лошадьми, а остальные, во главе с Гриней, спешились. Данила Иванович пошел с основной командой, препоручив себя Господу и толковому холопу…

Старательно укрываясь за ветками уцелевших деревьев, удалось выйти к терему со стороны одичавшего огорода, поросшего хреном.

Гринька, скинув кафтан, упал на пузо. Князь, осторожно выглядывая из укрытия, только похмыкивал, наблюдая, как ползет десятник, – травиночка не покачнется, былиночка не шелохнется.

«А ведь прохвост новую рубаху с меня потребует. Скажет, старую-то на службе изодрал!» – подумал князь и сам же усмехнулся – ежели обойдется, прикажет для Гриньки три рубахи сшить! Ну, а не обойдется, так и старая не нужна.

Холоп, между тем, дополз до терема, заглянул в узенькое оконце первого яруса, просевшего до земли, обернулся, показав на пальцах – сюда, мол!

Мезецкий, оставшись на месте (ну, негоже князю брюхом елозить…) глядел, как холопы, пусть и не так умело, как Гриня, но ловко, доползают до покосившегося сруба и расползаются в разные стороны, выбирая дырки…

Когда все заняли места, Гриня махнул мужикам и сам приник к прикладу, прицелился, выстрелил, прижав фитилек к запальнику, выпуская на волю пять кусочков свинца…

Когда князь подошел, все было кончено. Сквозь вонючий пороховой дым едва заметны были тела, искромсанные картечью. Двое еще шевелились – у одного вывалились кишки, у другого снесло половину лица.

Трое оставшихся, как им и было велено, при звуке выстрелов погнали коней вперед, показывая, что пытаются уйти. От моста наперерез помчались бравые гусары, гремевшие жестяными крыльями с перьями, уверовав, что засада удалась, а их дело – добить уцелевших. Когда «крылоносцы» поравнялись с теремом, из него грянули выстрелы…

Несколько уцелевших ляхов погнали коней не к Неглинке, а прямо – к Москве-реке. Видимо – углядели своих…

Пока холопы, жмуря глаза от клубов едкого дыма, перезаряжали оружие, радуясь, что у ляхов оказались полные пороховницы, а патронные сумки раздулись от свинца, к терему подогнали коней. Князь колебался. Может, принять бой в тереме? Успели бы сделать десяток-другой выстрелов, но потом спешившиеся ляхи их бы достали… Бежать? Нет уж, хрен вам! Расставив конных цепочкой, князь прикинул, что смогут унести с собой хотя бы человек пятнадцать… А лучше бы – все двадцать… Если сосчитать с теми, кого побили, так и совсем неплохо.

– Пищаль! – потребовал Данила Иванович и тут же получил искомое. Повеселев, князь решил, что если бы завсегда так было, чтобы русские погибали, унося с собой по три ворога, так и воевать бы на Русь никто не полез!

Уцелевшие гусары тем временем поравнялась с перебравшимися на берег. Но, подскакав ближе, почему-то развернули лошадей. Их догнали, обступили со всех сторон, и не успел Данила Иванович удивиться, как верховые уже ловили коней без седоков. Когда князь рассмотрел передних всадников, удивляться было поздно – хорошо, что не отдал приказа стрелять.

– А мы, Данила Иваныч, решили, что ты пироги пошел есть, – ехидно сказал Иван Никитыч Романов, подъезжая ближе. – Дай, думаем, подмогнем малость… А тут, глядим, вместо пирогов гусары скачут. И чего они скачут-то?

– Да князь бы и сам справился, – хмыкнул боярин Шереметев, придирчиво изучавший клинок. Еще раз протерев оружие шелковым платком, убрал саблю в ножны, а платок заткнул за пояс.

– Ну, бояре… – только и смог сказать Мезецкий.

– Ну да, не князья, как некоторые, – оскалил белые зубы Иван Никитыч. – Ни х… себе! Знатно поработали! – присвистнул Романов, рассматривая трупы: – Чего уставились? – прикрикнул он на своих и чужих холопов. – Коней забрать! Трупы – спрятать, чтобы до завтра никто не нашел. – Повернувшись к князю, пояснил: – Зачем Струся раньше времени расстраивать? Пущай думает, что князя побили, да добро пропивать ушли…

– Куда едем-то, Иван Никитыч? – поинтересовался боярин Шереметев. – К тебе или ко мне? Ко мне вроде бы дальше, зато у тебя терем меньше.

– Значит, ко мне поедем, – решил Романов. – В тесноте, да не в обиде. Терем мал, да двор большой. Лошадей есть где поставить и овсом подкрепить.