Помоги проекту - поделись книгой:
Генерал закончил речь, летчики разошлись по своим палаткам. Техники разбирали самолеты, грузили их на железнодорожные платформы – через несколько дней в этой степи ничто уже не будет напоминать о полевом аэродроме…
Пилот Огава Киёси сохранил повязку-хатимаки, подаренную генералом Сэйдо. В составе отряда летчиков-смертников Киеси 11 мая 1945 года атаковал американский авианосец «Банкер-Хилл». Авианосец запылал, огнем невероятной мощи было уничтожено восемьдесят самолетов, погиб 391 человек и 264 было ранено… Киёси прошел свой «путь самурая» до конца и стал одним из самых известных камикадзе… «Лепестки черной сакуры осыпались», но они уже ничего не могли изменить, а японским матерям не было никакого дела до «высокого героизма» – у них отобрали сыновей, взамен оставив только никчемные красивые слова, слезы и вечную тоску… Лепестки черной сакуры осыпались… навсегда.
35
Москва. Здание разведуправления Генштаба РККА
– Здравствуй, здравствуй, герой… Проходи, присаживайся, – генерал Ильичев встал из-за стола и, с доброжелательным любопытством разглядывая явно испытывавшего неловкость гостя, приглашающим жестом указал на стул. – Устал с дороги? Долгой она у тебя получилась, товарищ Седых. Или для тебя привычнее «герр штурмбаннфюрер»? Ха-ха! Вот, угощайся – чаек, сухарики, шоколад. Там-то небось все кофе да кофе… Та-ак, теперь о деле. Товарищ Сталин в курсе всей вашей «одиссеи-эпопеи» и просил передать самую искреннюю благодарность за все, что вы сделали для страны и для нашей уже недалекой победы… Награды – это само собой. Сейчас отдыхайте, набирайтесь сил. С бумагами «отстрелялись» уже, нет?
– Да уж, товарищ генерал, – мягко улыбнулся Валентин, – чего-чего, а бумаги я уже исписал целую гору. Даже мозоль ручкой натер на пальце… Вопрос можно, товарищ генерал?
– Валяй! – Ильичев отхлебнул густо-коричневого чая и крепкими белыми зубами хрустнул кусочком рафинада. – Тебе сейчас все можно.
– Где вам удалось раздобыть целый чемодан английских фунтов для «моего» Джафара?
– О, брат, это целая история, – генерал оживился и даже подмигнул собеседнику. – Наши морячки транспорт немецкий захватили, а там целая партия фальшивых денег английских! Оказывается, фашисты в концлагерях отобрали лучших граверов, спецов по бумажным делам, даже фальшивомонетчиков и создали секретные «фабрики» по изготовлению и фунтов стерлингов, и долларов, и даже наших советских рубликов. Качество – отменное. Вот и представь: с самолетов разбросать над той же Англией горы денег и что? Все! Экономическая катастрофа! Это, пожалуй, даже похлеще дивизии десантников будет… Ну что ж, Седых, дописывай свои отчеты, «аналитические записки» и прочую «беллетристику». Ты всю их поганую эсэсовскую «кухню» изнутри знаешь, твоим сведениям цены нет. Отдохнешь – тогда и посмотрим, что с тобой дальше. Думаю, а не определить ли тебя на преподавательскую работу в наш учебный центр? Опыта, знаний у тебя…
– Простите, товарищ генерал, но хотелось бы еще всыпать нацистам…
– Седых, ты когда-нибудь слышал выражение: «забивать микроскопом гвозди»? – Ильичев самую малость нахмурился, в голосе появились не очень приятные, скрипучие, истинно начальственные нотки. – «Всыпать» фашистам и без тебя кому найдется… Не бойся, без работы не останешься. Вон в Берлин как войдем, так «своих черных братьев по СС» выявлять и к стенке ставить будешь! Хотя «к стенке ставить» тоже других найдем… Все, свободен. Теперь все вопросы к генералу Литвиненко.
Москва встретила Валентина свежей молодой зеленью раннего лета и мелким «грибным» дождем. Седых с жадностью вглядывался в знакомые улицы, площади, скверы и узнавал, и не узнавал столицу – все-таки почти десять лет прошло. Это уже не была Москва середины тридцатых, но уже и не тревожно-мрачный город сорок первого – в воздухе отчетливо чувствовалось приближение решительной битвы там, на Западе, и большой Победы. На всех вокзалах гудели-посвистывали трудяги паровозы, и эшелон за эшелоном поезда уходили уже не в Сибирь, не в Среднюю Азию, Казахстан или на Дальний Восток, куда в начале войны спешно эвакуировали людей, предприятия и ценности страны, – эшелоны шли на Запад…
Еще одной неожиданностью для Седых было то, что встречал его в здании разведуправления не кто иной, как Петр Сергеевич Литвиненко – как оказалось, имя-отчество Сергеич назвал тогда, в тридцать четвертом, свое подлинное… Валентин не помнил, в каком же звании его «куратор» был тогда, десяток лет назад, но сейчас на плечах Литвиненко сияли новенькие погоны генерал-майора.
Литвиненко аккуратной стопочкой сложил исписанные мелким почерком Валентина листочки очередного отчета-обзора-анализа и сочувственно-насмешливо спросил:
– Что, «герр штурмбаннфюрер», обрыдла писанина? Понимаю, но что поделаешь… Есть в разведке и такая малоприятная штука: каждый шаг должен фиксироваться, анализироваться и… в папочку подшиваться! Что тебе большой генерал-то сказал?
– Сказал, что я – «микроскоп», – недовольно ухмыльнулся Седых, – и гвозди он мной забивать не будет! Что же я теперь до конца войны «мемуары» писать буду? Я все-таки…
– Не кипятись, Валентин Матвеевич, мы что-нибудь придумаем… Дел у нас – море, для всех пахота найдется! А пока вот что: тебе надо бы медосмотр пройти… И не спорь! Всего лишь небольшое обследование – ты все-таки не с курорта вернулся… Прямо сейчас и отправляйся. Это внизу, семнадцатый кабинет. Не найдешь – у дежурного спросишь, он покажет. Все, дуй…
Медкабинет, спрятавшийся в самом конце длинного коридора, был самым что ни на есть «белым» и обыкновенным: явный запах лекарств, стеклянный шкаф с пузырьками и хищно-блестящими инструментами на полочках, «ростомер», весы, стол и за столом женщина в белом халате, что-то там черкавшая «школярской» перьевой ручкой в бумагах.
– Здравствуйте, доктор, мне сказали… – Женщина подняла голову и Валентин в то же мгновение понял, чем же этот кабинет отличается от всех остальных: за столом сидела его Полинка… Нет, не постаревшая, а чуть повзрослевшая; и глаза… уставшие, глаза не восторженно-наивной девчонки, а многое повидавшей и в жизни, и в своих госпиталях женщины военной поры… Несколько долгих минут Седых просто молча стоял и смотрел, а в памяти почему-то все вертелся образ кафельной печки с бегающими алыми огоньками… Все такая же красивая. Да, немножко другая, но красивая… Очень.
– Ну, здравствуй, Валя… Что, постарела-пострашнела?
– Да нет, нисколько, – Валентин наконец-то прошел к столу и присел на неудобную «медтабуретку». – Ну, Сергеич… темнила! Медосмо-отр…
– Да нет, он не соврал – я военврач третьего ранга, майор. Так что раздевайся, я все-таки должна тебя посмотреть! Раздевайся, раздевайся… – Полина посмотрела на командирскую гимнастерку без погон и как-то неопределенно усмехнулась. – А кто же ты у нас по званию, товарищ военный?
– Ну… если по-пехотному, то тоже вроде майора получаюсь…
– Что же вы, товарищ «вроде майор», воевали так слабо – ни единой медальки?
– Да как-то так… Я ведь все больше по интендантской части – а там с медалями не очень…
– Ладно, давай я тебя послушаю… – Полина приложила трубочку стетоскопа к спине, к груди, «дышите-не дышите», вернулась за стол и, поскрипывая перышком, начала заполнять «врачебным почерком» какой-то формуляр. – Так… Седых… здоров… – Аккуратно вложила листы бумаги в картонную папку, отложила ручку и, глядя в сторону, вдруг негромко сказала: – А все-таки гад ты, Седых… Я ведь любила тебя! А ты просто исчез и ни ответа ни привета за целые годы… Потом я замуж вышла. За танкиста. В сорок втором он… вместе с танком и сгорел. Детей как-то не случилось… Так вот и живу – «дом – госпиталь – дом»… Этот генерал, Сергеевич твой, меня на машине обещал домой отвезти. Поедем ко мне? Приглашаю вас в гости, товарищ… майор.
– Да я… Как-то неудобно – к даме без цветов, без бутылочки муската, без кулечка с конфетами-«подушечками»… – неловко попытался пошутить Валентин.
– Дама обойдется, – Полина снова усмехнулась, – тем более что дома у меня есть и коньяк, и «подушечки», и даже приличный кофе… Идем, думаю, машина уже ждет…
«Эмка» минут десять поколесила по московским улочкам, притормозила у мрачноватого подъезда старой пятиэтажки, высадила пассажиров и, коротко посигналив на прощание, укатила обратно. Валька, испытывая некоторое смятение, поднялся вслед за хозяйкой на третий этаж, потом ждал, пока Полина возилась с замками и, миновав длинный коридор обширной коммуналки, наконец-то вошел в ее комнату – стол-шкаф-диван, этажерка с книгами, неуютное высокое окно без занавесок, лампочка под оранжевым абажуром с бахромой. Китайская ширма с аистами и какими-то камышами отгораживала диван от остальной «жилплощади» – «спальня» значит…
И вот тут-то Седых и увидел… На диване, чуть скрытая ширмой, лежала новенькая офицерская гимнастерка с погонами подполковника, а на ней… поблескивали Золотая Звезда Героя, орден Ленина, два ордена Боевого Красного Знамени и совсем уже «простенький» орден Красной Звезды. А рядышком на полу стояла и вовсе уж прозаическая корзина с какими-то пакетами, свертками и довольно-таки вызывающе поблескивающими бутылками водки, коньяка и «Крымского муската».
– Твои друзья-интенданты еще вчера привезли. А ведь и правда – ни одной медальки… А врать ты, Седых, так и не научился… не умеешь. Я же врач, Валя, – ты думаешь, я не понимаю, что за ранения у тебя? И штопали тебя не в наших госпиталях, это скорее немецкая работа… Дурак ты, Валька, хоть и Герой и виски уже седые! Тебе впрочем, идет…
– Чего это я врать не умею? – как-то по-детски вдруг обиделся Валентин. – Умею я… Ты это… давай тогда, угощай гостя, раз позвала!
Полина быстренько распотрошила «корзинку-самобранку», накрыла на стол, Валька открыл коньяк, налил в крохотные рюмочки. Полина подняла рюмку, помолчала, затем улыбнулась и вдруг спросила:
– Коньяк тоже там разливать учился? Ладно, давай за встречу, за твое возвращение…
За освобожденными от бумажных крестов стеклами высокого окна потихоньку светлел туманно-голубоватый рассвет, где-то далеко за окраиной собиралось выглянуть ленивое июньское солнце. Валентин, бездумно глядя в окно, курил папироску, и серенький дымок медленно уплывал в приоткрытую форточку. Полина тихо подошла, обняла сзади и потерлась щекой о Валькино плечо.
– Ты уедешь? Снова… туда?
– Не знаю. Война-то еще не кончилась… – негромко ответил Седых и улыбнулся. – Надо же мне хотя бы одну медальку заработать…
– Понятно… Но ты ведь вернешься? Пообещай мне, что ты вернешься…
– Честное пионерское под салютом всех вождей! – снова улыбнулся Валька, но тут же посерьезнел, твердым жестом раздавил в пепельнице окурок, повернулся к Полине, осторожно обнял ее и тихо шепнул: – Конечно, я вернусь… Слышишь? Обязательно вернусь!..
Золотой мотылек
1928 год. Советско-финляндская граница
– Уходит, гад! Уходит!.. Еще полсотни метров – и он у финнов, на той стороне и хрен его там достанешь! Что же делать, черт… Гони, что смотришь?!! – крепкий невысокого роста военный мельком глянул на бойца, сжимавшего вожжи, и вновь вскинул к глазам мощный морской бинокль, высматривая черную фигурку лыжника, неумолимо приближавшуюся к синевшему вдали густому ельнику. Хлесткий выстрел трехлинейки ударил неожиданно, гулкое эхо прокатилось до опушки и затихло, утонув в пушистых лапах равнодушных елей. Военный резко обернулся, мазнул полным бессильной ярости взглядом по виновато заморгавшему красноармейцу, рванул застежку потертой кобуры и выхватил наган.
– Ты… ты… С-с-снайпер! Под трибунал… – военный махнул рукой и, выхватив из рук возницы вожжи, хлестнул ни в чем не повинную лошадь, обиженно рванувшую легкие беговые санки и понесшую седоков к месту падения неудачливого лыжника…
Даже неспециалисту было понятно, что пуля лишний раз доказала, что она не дурнее молодца-штыка, – раненый лежал совсем некрасиво, как-то боком, дышал неестественно часто и хрипло, а на спине темнела безобидная на первый взгляд дырочка. Военный подскочил к беглецу, рванул с его плеча пухлый вещмешок и сноровисто высыпал содержимое сидора на снег. Какие-то тряпки, кусок сала в чистой холстинке, хлеб…
– Где?! Ценности где, гнида?!!
В ответ на нехорошо побелевшем лице раненого мелькнула кривая усмешка, а пальцы медленно сложились в неуклюжий, но вполне различимый кукиш.
– Все, кончился… – мрачно констатировал старший пограничного наряда, заметив тоненькую ниточку крови, скользнувшую по щеке убитого…
На обратном пути к заставе молчали. Старший наряда мрачно наблюдал за монотонно поблескивающими подковами бодро трусившей впереди лошади, отворачивался от летевших в лицо комьев снега и, прикидывая, куда же его могут теперь заслать служить, перебирал в уме места, куда «Макар телят не гонял»; провинившийся боец тоскливо размышлял о грозном трибунале и пытался вспомнить, что же за ругательство такое «снайпер» – это контрреволюция или еще что похуже? Военный устало, уже без всякой злобы посматривал на старшего наряда и его двух деревенского вида бойцов и мысленно составлял телеграмму хозяину очень серьезного кабинета на Литейном. Хотя и так было ясно – как ни подбирай слова покруглее, а важное задание он провалил. Курьер все-таки «ушел» и оборвал все ниточки…
…Начало 1928 года никак не обещало молодой стране Советов радужного благополучия.
К этому времени товарищ Ленин уже мирно почивал в еще деревянном мавзолее, а власть сосредоточилась в руках вождя нового – товарища Сталина. Бухарин пока еще считался «настоящим большевиком-ленинцем», но Каменев, Зиновьев и главный оппозиционер Лев Троцкий еще в конце 27-го были отстранены от высоких должностей и из ВКП(б) исключены. Пока Троцкий горевал в ссылке в далекой Алма-Ате, переживая свое поражение в схватке с «примитивным горцем», Сталин намеревался вышвырнуть «болтуна» из страны и на деле доказать, что строительство социализма вполне возможно в одной стране, вопреки уверениям «великого оратора», наркомвоенмора и много еще чего теперь уже «бывшего». Уже отшумели деловито XIV и XV съезды партии, принявшие курс на индустриализацию и коллективизацию соответственно, и страна, сама того не подозревая, замерла на пороге великих перемен. Уже принят первый пятилетний план, уже строятся Днепрогэс, автогигант в Нижнем Новгороде, масса новых заводов, электростанций и прочих великих строек. Время НЭПа, введенного Лениным и накормившего страну после голода и разрухи, вызванных Первой мировой войной, двумя революциями семнадцатого и войной Гражданской, заканчивалось. Все еще было впереди: и тридцать седьмой, и сорок первый, и культ личности, и многое-многое другое, а пока люди просто жили и строили доселе невиданное в истории «царство свободы, труда и справедливости». До светлого царства было еще далековато, а пока перед страной вновь замаячил призрак голода и в начале двадцать восьмого тов. Сталин лично выехал в Сибирь, чтобы вытрясти из хитрых и прижимистых крепких сибирских мужичков «излишки хлеба», без которого вся идея великого строительства не стоила и гроша. Невзирая на самые красивые и правильные лозунги, стране были остро необходимы весомые деньги-валюта и старая добрая буханка ржаного хлеба…
Где-то в тех же краях затерялась маленькая деревушка Герасимовка, по пыльным улочкам которой бегает еще никому не известный мальчонка Пашка. Это чуть позже взрослые дяди сначала невольно бросят его под нож убийц, потом сделают из него пионера-героя, а еще позже объявят «стукачом и мерзким доносчиком». А пока Павлик Морозов помогает взрослым в поле, гоняет лошадей в ночное, ворует с мальчишками яблоки, ловит раков и лучшим лакомством на свете считает молоко с хлебом – с хорошо пропеченной черной горбушкой, щедро натертой чесноком и присыпанной крупной солью…
Дамочка-секретарь неопределенного возраста «слегка около сорока» на секунду прекратила терзание потрепанного «Ундервуда» и, равнодушно скользнув взглядом по малиновым петлицам с двумя кубиками, суховато сообщила:
– Проходите – товарищ Алкснис ждет вас…
Кабинет зам. начальника губотдела ГПУ был невелик – стол с неизбежными письменным прибором и лампой под зеленым стеклянным абажуром, пара стульев, железный ящик сейфа да вешалка с сиротливой шинелью. Хозяин кабинета, довольно-таки костлявый и, вероятно, высокий мужчина в такой же, как и у посетителя, темно-зеленой гимнастерке с накладными карманами и темно-синих галифе с малиновым кантом – вот разве только сукно получше да в петлицах по начальственному ромбику – блеснув круглыми стеклами очков в тонкой стальной оправе, радушно пригласил, прерывая официальный рапорт:
– Здравствуйте, товарищ Орехов, вижу, вижу, что «прибыл». Присаживайтесь… Вот, ознакомьтесь… – Замнач протянул Орехову несколько листочков бумаги и неторопливо закурил, рассеянно понаблюдал за голубовато-серыми струйками дыма и через несколько минут поинтересовался: – Ну, как? Что вы обо всем этом думаете?
– А если это просто провокация? – Орехов осторожно тронул листочки. – Неизвестный «доводит до сведения органов ОГПУ», что доверенное лицо Агафона Фаберже нелегально повезет чуть ли не ведро бриллиантов и прочих ценностей в Харбин, чтобы уже оттуда переправить их в Финляндию, куда этот самый Агафон сбежал еще пару месяцев назад. Что же он – пустым ушел? А несметные ценности доверит какому-то курьеру?
– В том-то и дело, что почти «пустым»: несколько безделушек да коллекция марок – правда, очень, говорят, дорогая. А «несметные сокровища Фаберже» где? Что-то наши чекисты еще в восемнадцатом-двадцатом изъяли, часть дипломаты датские вульгарно сперли… Сам Карл Густавович умер в двадцатом в Лозанне. В нищете, кстати! Сыновья – Александр, Евгений и Николай эмигрировали. Пусть что-то они с собой увезли, по-мелочи… Младший Агафон работал у нас оценщиком в Эрмитаже – по приказу Троцкого ему вернули коллекции, мебель и черта лысого, а все равно ушел, контра! Но пустой ведь ушел! Марки, пусть и дорогие, – это тьфу! Где остальное?! Говорят, у доверенных лиц, которые своих «друзей и отцов родных» и обобрали… Одна история с чемоданом бриллиантов, якобы спрятанных этим… как его… Евгением на какой-то даче в Левашово под Питером, чего стоит! Чекисты все перерыли-проверили – пусто!
– Так если «нигде и ничего», так, может быть, это… донесение и не врет? – Орехов еще раз пробежал взглядом по строчкам. – Мы на финской границе курьеров ловим, а они решили всех перехитрить – кружным путем пойти. Резон. А вот этот… Марк Наумович Штейн – мол, он работал у Фаберже и может опознать курьера… некоего Лещинского. А есть вообще-то такой?
– Есть… – Замнач нажал крохотную кнопочку у края стола, и тут же в кабинет неслышно вплыла дамочка из приемной. – Штейна привезли? Пригласите… вежливо. И чаю нам!
Марк Наумович Штейн оказался сухоньким старичком в чуть мешковатом, но опрятном костюме, в чеховском пенсне, за стеклами которого настороженно-опасливо щурились умнющие глаза много повидавшего и давно уже ничему не удивляющегося человека. Сходство с великим доктором и писателем дополняла ухоженная шевелюра и бородка аккуратным клинышком. «Интересный дед… А борода-то как у товарища Калинина… Вроде бы на контрика не очень-то похож…» – Орехов не скрываясь оглядел старика и остался в общем-то доволен.
– Здравствуйте това… или гражданин начальник? Осмелюсь полюбопытствовать, за что меня арестовали? – Штейн суетливо пробежал руками по карманам. Извлек большущий платок и нервно промокнул совершенно сухой лоб.
– Ну что вы, товарищ Штейн! – голос Алксниса звучал дружелюбно и чуточку укоряющее. – Никто и не думал вас арестовывать. Но если честно, то пригласили мы вас в надежде на вашу помощь. Вот ознакомьтесь, пожалуйста…
Пока старик боязливо вчитывался в строчки «донесения органам», дамочка внесла стаканы с заманчиво дымившимся чаем и тарелочку с крохотными сухариками.
– И что вы думаете по этому поводу? – замнач хрустнул сухариком и со вкусом отхлебнул крепкого чая.
– Если позволите, то это – я ужасно извиняюсь, – самый обычный донос…
– Ну, не будем дискутировать о терминологии, – Алкснис поморщился и продолжил: – Вы работали у Фаберже? Работали… Вопрос прост: вы знаете этого «пана» Лещинского? При встрече сможете его опознать?
– На фирме Карла Густавовича я конечно же работал, – несколько растерялся старик. – И Лещинского, мне кажется, припоминаю – он был вроде бы гравером, но, вы ведь понимаете: столько лет прошло – и, извиняюсь, каких лет! – а вдруг я его не узнаю? Да еще и в другом… э-э, донесении кто-то ужасным почерком пишет, что за этим гравером-курьером охотятся еще и самые настоящие бандиты! Кстати, товарищи начальники, вас не настораживает сразу два доноса так нечаянно вместе?
– Мы разберемся… Так вы нам поможете, товарищ Штейн? – слегка нажал голосом замнач.
– Вы хотите, чтобы старый Штейн отыскал, опознал и арестовал здоровенного Лещинского, а попутно скрутил парочку налетчиков с большими маузерами? Я конечно же рад помочь советской власти, и мне очень не хочется вас огорчать, но, боюсь, они меня просто убьют самым вульгарным образом, и тогда для власти не будет никакого гешефта, да и мне это будет немножечко неприятно…
– Так вы не против? А «скручивать налетчиков» найдется кому… Вот, например, краском Орехов – очень сильный и боевой товарищ, так что вам, уважаемый Марк Наумович, ровным счетом ничего не грозит. Ну, или почти ничего.
– Ну да, ваше «почти» я кажется понимаю… Боюсь, выбор у меня не велик. Конечно же «да»!
– Тогда обсудим детали… Вы отправляетесь в Москву, где сядете на курьерский «Москва – Владивосток». Вы, Марк Наумович, поедете вроде как по делам, а товарища Орехова мы переоденем в нэпмана средней руки – вроде ваш помощник и компаньон…
– Ужасно извиняюсь… э-э-э…
– Можете называть меня Отто Янович.
– Отто Янович, я совсем не чекист, я – ювелир, но, извините, вы с меня смеетесь – ну какой из товарища нэпман? Любой мазурик взглянет в эти чистые и правдивые глаза и сразу поймет, что этот «нэпман» – чистая липа, и у него начнут копошиться нехорошие подозрения, может быть, даже насчет ОГПУ! Оно вам надо? Давайте уж он будет просто военный – какой-нибудь списанный командир эскадрона или еще какой пехоты…
– Что ж, согласен, – лукаво усмехнулся замнач. – По-моему, Марк Наумович, мы с вами кашу-то сварим… Да, Орехов, на время операции вы прикомандировываетесь к московской ОГПУ. Так что, смотрите там…
Около часа обсуждали детали «предприятия», затем в канцелярии были получены командировочные бумаги, деньги и прочие мелочи; Штейна отвезли домой, Орехов отправился в свое общежитие, а в окнах кабинета замнача Алксниса еще долго горел неяркий зеленоватый свет…
Вокзалы Никита Владимирович Орехов терпеть не мог еще с четырнадцатого года, когда грязноватая теплушка под бодрые звуки «Прощания славянки» увезла его в далекую Галицию, где всего за несколько дней боев молодой солдатик растерял всю детскую наивность, большую часть патриотизма и полностью утратил веру в то, что он и тысячи ему подобных участвуют в благородном деле. Война – это прежде всего ужас, грязь, боль, смерть, а патриотические речи и бравурные марши – это для восторженных дамочек и дельцов, наживающих на кровавой бойне бешеные миллионы. В окопах-то и грязных госпиталях загибаются не заводчики и князья-министры, а простые неграмотные ваньки… Мысли о несправедливости и подлости войны не мешали честно исполнять присягу «Вере, Царю и Отечеству», и за несколько месяцев боев и передышек Никита успел дослужиться до унтера, заработать Георгиевский крест и пару раз «отдохнуть» в госпиталях, где было тихо, почти уютно, и можно было каждый день видеть не только грубых, пропахших потом, махоркой и кровью солдат, но и нежных ангелоподобных сестричек милосердия, среди которых почему-то не было ни одной некрасивой! В госпитале-то и познакомился Никита с лихим казаком-бородачом, разъяснившим молодому унтеру, что такое «империализьм», а что такое «правильное дело, которым заправляет агромаднеющего ума человек по имени Ленин»… Дальше все было просто: февральская революция, потом Октябрь, а дальше была служба в РККА – самой что ни на есть народной Рабоче-Крестьянской Красной Армии, а потом – непростая работа в ЧК и в ее преемнике – ОГПУ. За время службы всякое бывало, но невинной крови на руках Никиты не было. Врагов рубил и стрелял, но с бабами и ребятишками, к счастью, воевать не пришлось…
Стойкий запах креозота, мокрого угля, лязг вагонных сцепок, чухание и свист черно-масленых огромных паровозов, стрелки-семафоры-водокачки и бестолковая муравьиная суета. Масса разношерстного народа – обросшие и оборванные перепуганные, пришибленные городскими шумом и суетой крестьяне, купчики-нэпманы – то неприятно-юркие, то солидно-неторопливые и важные, рабочие и беспризорники, агенты угрозыска и просто милиционеры, здорово напоминавшие подзабытых уже городовых, откровенно бандитского вида личности в кепочках-малокозырочках, рваных тельняшках и «прохорях» гармошкой… Весь этот «Вавилон» жил какой-то особой вокзальной жизнью, и пиком суеты становилось прибытие или отправка очередного поезда. «Штурм Измаила махновцами…» – обычно именно такое определение приходило в голову, и Никита Владимирович всегда старался побыстрее уйти с замусоренного шелухой семечек и прочей дрянью перрона, занять или отвоевать свое место в вагоне и хоть как-то спрятаться от вокзального «дома дорожной скорби»… Именно так было в Ленинграде при посадке на московский поезд, но вот в Москве… Сам Рязанский вокзал уже приятно удивил относительной чистотой и порядком – видимо, и «власти» дальневосточных ворот столицы дело свое знали, и милиция даром казенный хлеб не ела. Граница между вокзалом, с его суетой и стылой неуютностью продуваемых морозным ветром перронов, и «другой жизнью» пролегала, как оказалось, всего через одну ступеньку входного тамбура мягкого комфортабельного вагона – Орехов, чуть оробев, ступил на красную ковровую дорожку, устилавшую залитый ярким светом длинный, узкий проход вдоль скромно отблескивающих благородным лаком раздвижных дверей купе. В купе царила все та же вызывающая роскошь – стекло, дерево, кожа и лак…
– М-да, давненько я не путешествовал с таким комфортом и приятностью, – Штейн деловито разложил скромный дорожный скарб и с удовольствием расслабился на мягком диване. – А служба в ЧеКа, оказывается, имеет свои приятные стороны! Шучу-шучу… Хотя, знаете, уважаемый товарищ Орехов, думаю, те, кто раньше разъезжал в таких царских вагончиках, никогда не смирятся с вашей победой и потери такой вот жизни вам не простят, да-с!
– Я, Марк Наумович, обычно ездил в «скотовозах» третьего класса, а то и еще в чем похуже… А тут… не знаю – как в церкви… Вот для того мы и революцию сделали, чтобы любой трудящийся человек мог ездить куда хочешь и именно в таких вот вагонах!
– Дай-то бог… – взгрустнул отчего-то Штейн. – Только вряд ли это будет – не хватит на всех таких вагонов… Кстати, вы позволите называть вас просто Никита? А то по званию – неконспиративно, по фамилии – слишком казенно. А меня можно просто Марк. Как вы?
– Верно вы все это! А то вроде соседи и ехать нам долго… Послушайте, Марк, а ведь здесь еще два места – значит попутчики будут? Вообще-то жаль…
Попутчики не заставили себя ждать. Сначала в дверь деликатно постучали, а затем она откатилась в сторону, и в купе сразу как-то потемнело и отчего-то показалось тесновато.
– Дэнь добрий, панове! Звиняйтэ, товарищи, будь ласка, но принимайтэ еще одного чумака, ха-ха… – в купе бочком протиснулся толстый дядечка в теплой толстовке, едва не лопавшейся на огромном пузе. Что-то вроде кожуха дядечка сжимал в руках вместе с необъятных размеров портфелем. Украшали круглое с парой подбородков лицо невероятно живые глаза со смешинкой и хитрецой, да роскошные запорожские усы частично компенсировали солнечную ясность «прически», лишенной всех волос. – Ось будэмо знакомы: Мыкола Горобець – скворец по-вашему. Батька Тарасом кликали… Вы ще не вечеряли? От и добре, зараз и сообразим… Це дуже гарное дило! Я с вашего позволения…
Горобец деловито определил кожух на вешалку, распахнул недра своего «погреба», и на столик начали шлепаться кулечки, промасленные свертки, и прочие мелочи, распространявшие запахи настолько невероятные, что Орехов несколько раз невольно сглотнул, чтобы самым смешным образом не захлебнуться слюной. В конце «номера» на столик была торжественно выставлена объемистая бутыль, в которой гордо сверкало чистотой и прозрачностью «нечто»…
– Вот… – толстяк нежно огладил стеклянный бочок. – Не смирновочка и не шустовский коньяк, но, честное благородное слово, не хуже! А ковбаса! Боже ж мий – такой вы никогда не едали! Когда я колю кабанчика, моя Горпына сразу берет…
– Похоже, товарищи, я не очень опоздал, – в дверях возник в сопровождении проводника четвертый «член экипажа» – лет пятидесяти мужчина с чисто выбритым, крепко обветренным лицом. Тужурка с петлицами горного инженера позволяла предположить, что едет человек куда-нибудь за Урал на очередной строящийся завод. – Иван Семенович Ребров, инженер. Раз у вас, похоже, банкет по случаю прощания с Первопрестольной, то будет ли мне позволено, так сказать, внести свой пай и принять посильное участие?
За окном звякнул раз-другой вокзальный колокол, паровоз пронзительно свистнул, зашумел-зашипел, двинул мощными шатунами, лязгнули сцепки, и вокзал медленно поплыл куда-то назад. Поезд еще долго мотался по стрелкам, оставляя позади склады, пакгаузы, бесконечные пригородные поселки и, наконец-таки, вырвался на простор и, издав победный сиплый гудок, устремился на такой далекий Восток…
Посильный пай охотно внесли все, хотя щедрого украинца, отправляющегося, как оказалось, в Сибирь договариваться насчет какого-то тонкомера для крепежа породы в шахтах, перещеголять не удалось никому. К счастью, приятное застолье так и осталось приятным, не перетекая плавно в безобразную пьянку, как это иногда бывает. Понемногу выпивали, изрядно закусывали, потом проводник принес довольно-таки приличный чай в фирменных сверкающих подстаканниках, а потом вполголоса дружно «заспивали писни». Пели и про «сотню юных бойцов», и про «белую армию, черного барона, которых Красная Армия сильней», и даже какие-то невероятно красивые украинские песни – слов почти не понимали, но подтягивали Николаю Тарасовичу дружно, с чувством. Перезнакомились, называли друг друга запросто – Николай, Никита, Марк и Иван. Как укладывались спать, Орехов помнил уже слабовато, но помнилось, что Горобец долго еще что-то бубнил про крепеж, какое-то «шахтинское дело» и, строжая голосом, призывал крепить бдительность, поскольку «враг не дремлет». Причем, ругая врагов, толстяк почему-то через слово поминал и «Горпыну»…
Путешествие в комфортабельном купе было приятным во всех отношениях, за исключением одной довольно-таки неприятной мелочи – никого, хотя бы отдаленно похожего на гравера Лещинского, обнаружить пока не удалось…
– А может, мы, как говорится, пустышку тянем? – несмело предположил Марк Наумович, осторожно прихлебывая за столиком вагона-ресторана обжигающе-горячий чай. Свои скромные домашние запасы путники уже «подмели» и обедать-ужинать ходили в чистенький, по-домашнему уютный ресторан. Кормили не осетрами и не фазанами по-царски, но сытно и относительно недорого.
– Все может быть, – задумчиво протянул Орехов. – В нашем вагоне ничего похожего. Я по другим присматривался – то же самое…
– А двое строгих молодых людей из крайнего купе? Кто-то, возможно, просто не выходит оттуда? Почему двое? Купе-то четырехместные…
– Это дипкурьеры – им так положено. Вы же видите, что они и питаются раздельно, и все остальное. Нельзя им вместе купе покидать.
– Понятно. «Товарищу Нетте – человеку и пароходу». Кстати, Никита, вам не знакома вон та дамочка за третьим столиком? По-моему, она второй день старается попасть в ресторан вместе с нами и думает, что никто не замечает, что смотрит она только на вас…
Никита чуть повернул голову и незаметно окинул даму взглядом. Обыкновенная барышня, молодая, прилично одетая, пожалуй, красивая, но совершенно незнакомая.
– Думаю, вам показалось, – пожал плечами Орехов.
– Ну-ну… – хмыкнул старик и вполголоса добавил, внушительно подняв палец: – Мой юный друг, бойтесь и не доверяйте женщинам. О, сколько они выпили из меня крови! Кроме того, не забывайте – мы ведь с вами на ответственном и архиважном задании…
Поделиться книгой: