Избранные эссе. Пушкин, Достоевский, Цветаева

А сейчас – о том, кому верна, о бессмертном Возлюбленном, мчащемся на огненном коне, об этом неуловимом, неостановимом. Это он или не он – тот, в церкви, в оконнице, возле изнемогающей от борьбы Маруси? Тот или не тот?

Грянули стёклы:Рдяные копны!Полымем – пёклом,Полным потокомОгнь – и в разлетеКрыл – копияЯростней: Ты?!– Я!(«Молодец». Поэма-сказка)

Но ведь это – нечисть. Упырь! Разве он похож на Всадника, вооруженного лучом? Ясно только одно: сила захвата одинаковая. Неодолим.

Та – ввысь,Тот – вблизь:Свились,Взвились:Зной – в зной,Хлынь –в хлынь!До-мой!В огнь-синь.

Что они будут делать там, в синем огне? – задает вопрос Марина Цветаева в том же письме Борису Пастернаку, и сама же отвечает: «Лететь в него вечно».

Что это, хорошо или плохо?

– Это неизбежно.

И пока неизбежно – не судимо. Нет тех судей, кто взвесил два невесомых крыла. Судить будет власть имеющий.

Или это будет Смерть, – если адский вихрь закрутит в безостановочном полете до полного изнеможения, до иссякания всех сил; если вихрь действительно никуда не приведет, если он окажется самоцелью.

Или вихрь окажется лишь средством, путем, тем крылом, которое вынесет в великий простор чистого Духа. И тогда власть имеющим окажется Свет – Белый Огонь. «Белый (Бог), может быть, силою бел, – пишет Марина Цветаева далее, – чистотой сгорания?»

А что такое чистота сгорания? «Чистота, которую я неизменно вижу черной линией (просто линией). То, что сгорает без пепла. – Бог»[26].

Сивилла: выжжена, сивилла: ствол.Все птицы вымерли, но Бог вошел.………………………………………………….Державным деревом в лесу нагом –Сначала деревом шумел огонь.Потом, под веками – вразбег, врасплохСухими реками взметнулся Бог.

Бог – костяк, суть, – то, что не меняется, не преходит. То, на что нарастает плоть, мякоть, лист. – Вечно меняющееся, находящееся в постоянном круговращении.

Цвет присущ изменчивому миру явлений. Суть не цветная. Она черная или белая. Черная линия и белый свет. Свет, а не цвет:

Не краской, не кистью!Свет – царство его, ибо сед.Ложь – красные листья:Здесь свет, попирающий цвет.Цвет, попранный светом.Свет – цвету пятою на грудь.

Пятою на грудь… Прямо как тот Конь на распростершееся тело. Как копье Всадника, копье луча, пронзающего грудь насквозь. Или как Вакх, перечеркнувший своим явлением всю жизнь Тезея. «Пятою на грудь», всегда пятою на грудь. И пята Высшего – пята любимого – тяжела! Ее надо уметь выдержать. Это Высшее приходит к Тезею в момент полного счастья, в момент, когда он думает, что большего, чем этот миг, нет и быть не может, в момент кажущегося земного всемогущества. Он клянется в верности спящей Ариадне. Он уверен, что защитит ее от всех сил земных и небесных, что никто и никогда не разорвет их союза:

Будь то хоть сам ЗевесС Мойрами вкупе –Сих не сниму желез!

И в этот-то момент появляется Свет и из Света – Голос:

Вакху – уступишь.

Кто это говорит? Тезей растерян.

Зачаровывающий сердцеЗвук – кифарой в ушах звенит!Кто ты?

Голос:

Девы и МиродержцаСын – невесты твоей женихПредначертанный.(«Ариадна»)

Так начинается узнавание высшего и борьба с ним сердца, изнемогающего под его пятою. Сердце хочет сбросить эту пяту, хочет битвы, но оно сражено еще до битвы, оно – зачаровано. Как только человек прозревает, что перед ним «вдохновения грозный бог», его охватывает священный трепет. Он немеет, на все лады повторяя одно единственное имя:

– Вакх!– Двусердый и двуедонный!– Вакх!– В утробе мужской догрет.– Вакх!– Не женщиною рожденный,– Вакх!– Но дважды узревший свет.Тот, чьей двойственностью двоитсяВзгляд у каждого, кто прозрел.– Вакх!– Раздвинутая граница!– Вакх!– Пределам твоим предел.

Молодец и всадник на красном коне имели зримый образ:

Два крыла светло-русых, –Коротких – над бровью крылатой.Стан в латах,Султан.(«На красном коне»)

Образ Молодца двоится: то прекрасный сказочный богатырь, то ужасный упырь, но и тут зримый, осязаемый…

Вакх незрим и неосязаем, и однако ощутим так ясно, как не ощутимо ничто, имеющее плоть. Он разрезает тьму. Он раздвигает границы.

В миг встречи человека и божества высекается огонь из сердца. Это миг творчества, миг рождения новой плоти. Сопротивление человека божеству – это сопротивление материала. Он не хочет изменяться. Он хочет остаться таким, как был. Но божество показывает ему шаг за шагом, как ничтожно и обманчиво, как минутно и ненадежно то, что он считал великим, вечным и истинным. И человек видит и – сдается.

Постепенно, с великим трудом. И однако добровольно сдается. Перед глазами ничего, только свет. Но это внутренний свет, как бы взошедший в сердце, свет, который освещает новый, всепобеждающий, не вмещающийся в прежние мерки, образ:

Верховод громового хора, –Все возжаждавшие, сюда! –Одаряющий без разбораИ стирающий без следа.Лицемеров, стоящих одаль, –Бич! То воркот ушам, то рык.Низшим – оторопь «я» и одурь.Высшим – заповеди язык.И не до у меня, ни дальше!Ни сетей на меня, ни уз!Ненасытен – и глада алчу:Только жаждою утолюсь.(«Ариадна»)

Силы человека и бога несоизмеримы. Но Вакх не меряется силами с человеком, не принуждает, не приказывает. Он только озаряет и убеждает. И только потому его явление воистину божественно. Сердце свободно. И если оно покоряется божеству, то только по доброй воле.

Между страстью калечащейИ бессмертной мечтой,Между частью и вечностьюВыбирай – выбор твой!

Говорит Вакх и прибавляет, взывая к высочайшему в Тезее:

Уступи, объявший много,Деву – богу.

Тезей чувствует Вакхово божественное право, но еще стонет в нем поверженный человек. Стонет и не понимает: его невеста, его любимая оказывается до рожденья предназначена Вакху, и от него, Тезея, зависит – исполнится ли высшее предназначение, будет ли она богиней или останется смертной женщиной. Стать достойным бога, достойным его доверия, трудно. Может быть, совсем непосильно. Нужна полная отрешенность от всего человеческого, но ведь и Ариадна человек и –

От алчбы моей жаднойЕй вовек не очнуться!

– говорит Тезей, а Вакх отвечает:

У моей АриадныБудут новые чувства.Мужа знавшая рядомБожества не восхощет!

– всплескивает человеческий голос.

У моей АриадныБудет новая ощупь.

– парирует бог.

Я – сквозь жертвенный ладан!Я – в дурмане ночей!– У моей АриадныСих не будет очей…

И что бы ни говорил человек, перевешивает, перекрывает бог:

Новый образ и новыйВзгляд и новая суть…

Это звучит как в храме «Се творю все новое» (Откр., 21:5).

Не в пределе мужскомВыше сил человечьих –Подвиг!

– шепчет человек.

     Стань божеством.

– отвечает бог.

И сердце человеческое расширяется до божественности и постепенно затихает:

Нет моей Ариадны,Кроме Вакховой!

И на это последнее отречение – Вакхово слово – вослед уходящему Тезею:

Бог!

Предел мужской и человеческий перейден. Верность Огню и Свету ведет сердце сквозь все образы, сквозь все внешнее, через жертву, через отказ от своеволия – в неведомую глубину – в вечность.

Глава 3

Загар вечности

Отказ от низшего, частичного, временного и порыв к высшему, полному, вечному показан Цветаевой с такой силой, что не оставляет места для сомнений. Мы вложили персты в рану. Мы удостоверились. Поэтическая и духовная достоверность встречи, преображающей душу, полная. Тезей (сама Марина Цветаева) прикоснулся к Вечности, удостоился мистической встречи, от которой у него (у нее) на всю жизнь, во всю душу – ожог. «Загар вечности» дочери Иаира[27], побывавшей в потустороннем мире.

Душа поражена вечностью, ее теперь будет отовсюду тянуть туда:

В просторах покроя –Потерянность тела,Посмертная сквозь.Девица, не скроешь,Что кость захотелаОт косточки врозь.…………………………..Сказал – и воскресла,И смутно, по памяти,В мир хлеба и лжи.Но поступь надтреснута,Губы подтянуты,Руки свежи.И всё как спросоньицаНемеют конечности.И в самый базарС дороги не тронетсяОтвесной. – То вечностиБессмертный загар(«Дочь Иаира»)

В том же письме к Пастернаку, где Цветаева сравнивала своего Молодца с Орфеем, она писала, что в отличие от Орфея, который зовет Эвридику жить, ее герой зовет Марусю НЕ жить. «Оттого она (я) так рванулась»[28]. И – добавляет, если бы она была на месте Эвридики, то ей было бы стыдно жить. Жизнь ощущается здесь, как нечто поверхностное, грубое по сравнению с той духовностью, которой веет от загадочного жителя иного мира. И, конечно, «не жить» не есть простое отрицание жизни. Это рывок от жизни чувственной, пестрой, сочной, грубой в какие-то разреженные пласты бытия – в тот самый свет, который просвечивает сквозь цвет; дух, который как бы виден сквозь плоть. Душа познала, что главная ценность жизни находится за ее видимыми пределами. Смысл жизни глубже жизни.

Чувство этого, словно прожегшего душу насквозь, смысла жизни и есть «загар вечности». Его уже не смоешь. Он проступит всюду, всегда. Душа, побывавшая в высшей реальности, отмечена ею, как те, кто побывали в царстве смерти и каким-то чудесным образом возвращались к жизни.

Христос воскресил дочь Иаира, и она стала как будто такой же, как все девушки. Но это лишь «как будто». На самом деле она только «привыкает», только «свыкается» с жизнью и тоскует по Вечности.

Привыкнет – и свыкнутся,И в белом, как надобно,Меж плавных сестер…То юную скрытницуЛавиною свадебнойПриветствует хор.Рукой его согнута,Смеется – всё заново!Всё – роза и гроздь!Но между любовникомИ ею – как занавесПосмертная сквозь.

Между любовником и ею – Вакх. Свет и Голос из Вечности – сквозящие, скрытые от смертных глаз дали.

И теперь каждый любовник как бы соотносится с Вакхом. И каждый – меньше. Каждый – «не тот». Душу, познавшую Вечность, тянет вон из жизни. Разве в жизни может воплотиться То, Там – увиденное? Здесь лишь бледные тени. Вся полнота – Там. И вот дочь Иаира упрекает Христа, зачем Он ее воскресил:

Зачем, равнодушный,Противу законуСпешащей реки –Слез женских послушалИ о́тчего стону –Душе вопреки!

Как и Эвридика упрекает Орфея в превышении полномочий:

Для тех, отженивших последние клочьяПокрова (ни уст, ни ланит!..),О, не превышение ли полномочий –Орфей, нисходящий в Аид?Для тех, отрешивших последние звеньяЗемного… На ложе из ложСложившим великую ложь лицезренья,Внутрь зрящим – свидание нож.Уплочено же – всеми розами кровиЗа этот просторный покройБессмертья…До самых летейских верховийЛюбившей – мне нужен покойБеспамятности… Ибо в призрачном домеСЕМ – призрак ТЫ, сущий, а явь –Я, мертвая… Что же скажу тебе, кроме«Ты это забудь и оставь!»Ведь не растревожить же! Не повлекуся!Ни рук ведь, ни уст, чтоб припастьУстами! – С бессмертья змеиным укусомКончается женская страсть.Уплочено же – вспомяни мои крики! –За этот последний простор.Не надо Орфею сходить к ЭвридикеИ братьям тревожить сестер.(«Эвридика – Орфею»)

В этих стихах, в самом ритме их – новая поступь, новая мера – какая-то великая достоверность Вечности, так же, как в явлении Вакха Тезею.

Душа сделала величайшее открытие: Вечность есть! Но пока живешь на земле, приходится терпеть соседство чего-то низшего, невечного. В человеке есть божественная природа, но есть и другая, косная, ограниченная, подвластная всем стихиям – смертная.

Как эти природы совместить?

Высший миг был и отошел, оставив внизу, на земле свое жало – «змеиный укус бессмертия», вечную тоску по вечности. Отныне ужаленная Вечностью душа живет на земле и рвется с земли, в необъятный простор, рвется и падает в дни, в тяжесть.

Тезей после встречи с Вакхом – существо раздвоенное, еще не небесное, но уже не земное, задыхающееся на земле и не могущее оторваться от нее. Боги – стихии – рвут это существо на части яростнее, чем когда-нибудь. Ведь существо это дерзнуло хоть на миг сравниться с ними; Тезей хоть на миг, но был богом, а «боги мстят своим подобиям»… Этот высший миг был поединком смертного с богом. Смертный выдержал руку бога. Поединок кончился добровольным поражением смертного и победой божественного начала в нем самом. Но ведь это был лишь миг. Вечность была мигом. Разорвала на мгновение, как молния, тучи смертной природы и скрылась. Душа знает, что это есть. Но где это?

Не здесь, не здесь и не здесь!

А человек становится мишенью для богов. Они осыпают его бедами. Он здесь изнемогает. И он хочет одного: прочь из жизни! Не надо воскрешать побывавшего в вечности… Дайте спать! «Хочет только мира дочь Иаира». И Цветаевская Эвридика не хочет идти за Орфеем в жизнь.

Так и у Рильке. Но совсем по другой причине. Эвридика там погружена в глубину, в свой мир истоков и начал, так полна внутренней творческой работой, происходящей в ней, что просто не замечает внешнего. В ней абсолютно нет своеволия. Она совершенно покорна силам, приведшим ее в Глубину, и прорастает в смерти, подобно зерну. Ее не надо вытаскивать из глубины назад. Она чувствует всей собой, что естество – видимая часть жизни, а не вся жизнь. Есть нечто сверх естества. Именно в это она сейчас вживается. Но сверхъестественное – не противоестественное. Она не хочет противиться смерти, как никогда не противилась жизни. Она хочет войти через смерть в жизнь вечную. И собственно к этому, только к этому безмолвно зовет Орфея. И когда Орфей это услышит, поймет, это будет поющий бог сонетов – воистину Преображенный человек.

Эвридика Цветаевой, как и дочь Иаира, противится жизни. Вечность для нее только по ту сторону жизни. Эта потусторонность – реальная. Душа была в той глубине, по ту сторону всего видимого и осязаемого, в мире бесплотных, истоков и начал. Но теперь, здесь, их надо воплотить. Вот этого душа Марины Цветаевой не может, не умеет. Этому противится… Она хочет уйти в смерть, чтобы задержать высший миг навсегда, чтобы остановить его. Но Высшее не останавливают. Оно раскрывается в безостановочности жизни.

У Орфея мифического и рильковского первое прикосновение к Вечности тоже оставило великую тоску, ожог, «посмертную сквозь». Певец не выдержал Вечности. Он оглянулся. И – Вечность, прожегшая его, достовернейшая Вечность, – исчезла. Он видел ее. Он был в ней. Он не может сомневаться в ее реальности. Она есть. Но он – вне ее. Оглянулся – остановился. Вышел изнутри наружу. Во тьму внешнюю. А вечность осталась внутри…

Теперь нужна великая духовная работа погружения внутрь, освоения внутреннего пространства. Усвоения благодати, как сказали бы христианские богословы. Нужно привести все существо туда, куда на мгновение, в едином порыве, в озарении, заглянула душа. Это и есть самая трудная и самая обязательная для души работа. И никакая тоска по Вечности, никакой порыв от жизни этой работы не заменят. И смерть тут ничего не решит. Она только оттянет и бесконечно усложнит задачу.

Тут решает не порыв, не сверхсильный взлет; нужен повседневный, может быть, ежечасный труд духовный – тот бесконечно терпеливый труд, на который Марина Цветаева была способна (и как способна!) только в творчестве.

В отношении к Вакху, к «вдохновения грозному богу» она стала богиней. Тут – преображение произошло. Свое чувство вечности, свое потрясшее душу переживание бессмертия, нового простора, новых измерений она воплотила в слове. И это было бесконечно много. Но это было не все. Великая жертва Тезея была, может быть, достаточной для бога вдохновения. Но есть иной, высший Бог, которому этой жертвы – мало. Ему нужна другая жертва. Ему надо пожертвовать не только частью, не половиной себя – всем собой; и не в один миг подвига, а целой жизнью подвижника. Вот когда Вечность оказалась бы не мгновенной молнией, а цельным открытым небом. Преображение должно было произойти не только в Ариадне, ставшей звездной, бессмертной богиней, не разлучающейся с вдохновением, а в жизни, во всей жизни. Должно было произойти. Но не произошло.

Глава 4

Боги и Бог

После великой встречи, после победы божества в человеке, Высшего над собой низшим – первое, что совершает Тезей, это нечаянное убийство отца. О, конечно, нечаянное и совершенно невольное. И все-таки в смерти Эгея он повинен, ибо нарушил обещание и приплыл под черным парусом вместо белого. Так началась новая жизнь. Собственно, новая ли? Чем новый Тезей, Тезей после встречи с Вакхом, отличается от Тезея до встречи? И до, и после был грех. И грех, который был до Наксоса, ничем не смыт, не искуплен. Тезей разрываем на части разными богами – множеством богов. Грех против одного – служение другому, грех против другого – служение третьему. Какой-то порочный круг, в котором нарушаются все клятвы, и подвиг становится преступлением, а преступление – подвигом.

Трагедия начинается с преступления Эгея. Когда-то он убил сына царя Миноса Андрогея. За это Минос обложил Афины данью: ежегодно в жертву Минотавру (быку, живущему в Лабиринте) приносятся девушки и юноши Афин. И вот Тезей, сын Эгея, хочет разрубить страшный узел. Он идет к Миносу и сдается ему. Пусть его одного принесет царь в жертву – и освободит Афины от дани. Сын за сына!

Это, может быть, звездный час Тезея. И именно такой Тезей покоряет Ариадну. А заодно и самого Миноса, тайно полюбившего юношу, узнавшего в нем самом черты собственного сына.

Когда к Тезею приходит Ариадна, чтобы дать меч и нить, – он не хочет принять ее дары. Ведь, по сути, это значит – предать Миноса, а это – бесчестье.

«Вспомяни своего отца» – молит Ариадна. «Дни последние кому ж лелеять, как не первенцу?»

Отчей естьВласть безжалостнейшая – честь,

– отвечает Тезей.

– УязвленаЧесть – чудовищнее стократМинотавра.

Ариадна:

     Не прав, не свят     Подвиг твой! Уж и так велик ты!     Ради этой моей улыбки     Дрогнувшей – отрекись! срази!     Ради этой моей слезы     Брызнувшей! На весах нельстящих     Разве клятва мужская – тяжче?

Тезей неумолим

Красоты в этой жизни есть:Власть безжалостнейшая – честь.Даром бьешься и даром тщишься.

Но меняется все, когда он узнает, что меч и клубок ниток – дар Афродиты, что здесь повелевает богиня любви. И когда отчаявшаяся Ариадна говорит:

Но твоих воспаленных бредомУст – заране ответ мне ведом:«Божества над мужами естьВласть безжалостнейшая».

Тезей, преклоняясь:

– Несть.

Для Афродиты он забывает клятву чести, а потом, ради Вакха, забудет клятву Афродите… И чтобы усмирить Афродитин (вполне справедливый) гнев, нужно нечто большее, чем сделает Тезей. Тут действительно нужно «тяжесть попранной клятвы естеством отплатить».