Избранные эссе. Пушкин, Достоевский, Цветаева

Черт Марининого детства злом не был. Он был благородным и одиноким. Он был великим одиночеством, одиночеством живого сердца, тем, кому она была «обязана зачарованным, всюду со мной передвигающимся, из-под ноги рождающимся, обнимающим меня как руками, но как дыхание растяжимым, все вмещающим и всех исключающим кругом своего одиночества». Этот грозный дог – собачий бог ее детства – Мышатый – всегда вырывался из толп, из стад, как огонь из рук. Его нельзя было найти на мессах, ни на белых, ни на черных.

«Ни в церквах, ни в судах, ни в школах, ни в казармах, – там, где право – тебя нет, там, где много – тебя нет».

«Если искать тебя, то только по одиночным камерам бунта и чердакам Лирической Поэзии» («Черт»).

Нет, Бог не может низко думать о своем любимом ангеле. Не может!

Бог дал ему слишком много сил, слишком много возможностей и ждет, чтобы они осуществились. Личность, формируясь, растя, защищает свою внутреннюю жизнь от всего внешнего, мешающего росту. На этой стадии закрытость и противостояние оправданы. Они служат внутреннему. Рывок, бунт могут быть прекрасными, когда это бунт против всякой застывшей формы, когда это защита жизни.

Вот только бы бунт этот не перешел в инерцию бунта, в убегание от своей сути. Тогда это не защита жизни, а инерция защиты, в которой жизнь разрушается.

Так или иначе, но собачий бог, – зверь – природа – естественны и другими быть не могут. Они могут быть прекрасны. Ими можно зачароваться. Но вот добры ли они?

Собачий бог на небе не живет. Он живет на земле. По земным законам. Он не добрый. Он – живой. И только.

И он перегрызает глотку всякому, кто станет на его пути, этот собачий бог… Этот собравшийся для прыжка тигр, – он ведь прыгнет, и разгуляется стихия по просторам российской земли, и хлынет с чердаков лирической поэзии… И не пожалеет никого, как не пожалела когда-то Евгения с его Парашей, как не пожалела капитана и капитаншу Мироновых, как… да несть числа тем, кого не пожалела разгулявшаяся стихия…

Молодец, сказочный Молодец, краше которого нет, – УПЫРЬ, нечисть. И все-таки Молодец, краше которого нет. И девушка, увидевшая в своем суженом упыря, не разлюбила, не разочаровалась. Чары не рассеиваются при виде страшной, леденящей сердце правды.

Здесь уже нельзя сказать: в нем нет зла. Есть – и еще какое! И влюбленная в Молодца Маруся зло видит и в зле соучаствует. Она вовсе не тянется к злу и не любит зла, как многие герои Достоевского, созерцающие в себе две бездны. Нет, Маруся от зла в ужасе. И тем не менее разлюбить злодея не может. Зло, увиденное во всей наготе (грызущий горло упырь), все-таки держит ее душу в плену. Молодец остается ее любовью. «Одно сердце на двоих». Так она чувствует. И упырь сам оказывается невольником зла. Они – пара. Оба краше всех, оба жарче всех. Оба – заколдованы. И с обоих это вовсе не снимает вины, ибо в зле участвуют. Зла не любят, но в зле участвуют.

Есть еще один «Молодец», любимый Мариной Цветаевой, – Пугачев. Гринев чувствует в Пугачеве большую и даже благородную душу; чувствует, что не погибла душа окончательно, что в ней борются добро и зло. В Пугачеве – «Истории пугачевского бунта» – добра нет. Одно зло. Его любить нельзя. А в «Капитанской дочке» – можно. И Гринев любит. Но – в зле никогда не участвует. Он любит, но не заворожен и не поглощен Пугачевым. Он, любя, противостоит ему. И его противостояние – может быть, единственный шанс на спасение души Пугачева.

Во всяком случае, Пугачев именно эту непоколебимую верность Гринева самому себе больше всего любит.

И вот как-то так получается, что Гринев умудряется соблюсти двойную верность. И Пугачеву – любви, и императрице – долгу.

У Маруси этого не получается. Она ни в чем не противостоит Молодцу. Что он хочет, то и делает. Они соучастники зла. Оба творят зло, которого не любят. Но все-таки творят. Оно на их совести. Но ведь совесть усыплена. И Маруся, и Молодец усыплены, зачарованы. Не вольны в себе. Ими распоряжается стихия. Они суть стихия.

Если бы они были только стихией! Тогда с них не было бы спросу. Стихия невиновна. «Знай, что невинен, знай, что не волен», – говорит Молодец. Но ведь и он и она – не только стихия, они еще и люди. И как люди – ответственны. Хотя ответственность того, кто злом упивается, и того, кто ослеплен и обезоружен злом, – разная.

Если бы герои сознательно и свободно творили зло, поэма была бы сатанинской, Молодец и Маруся – детьми дьявола.

При обсуждении этой поэмы Борис Пастернак разошелся во взглядах с Анастасией Ивановной Цветаевой. Сестра Марины считала, что в поэме есть сатанизм, а Борис Пастернак это отрицал. Марина Цветаева тогда, в двадцать шестом году, чувствовала как Пастернак – и обвинение в сатанизме решительно отметала.

Сатанизма действительно нет, любовь ко злу в поэме начисто отсутствует. Но служит ли ее создатель высшим добрым силам?

Это неизвестно. Силы добра и зла перемешаны, перевиты, как жгуты, обойтись друг без друга не могут. И это сплетение и есть жизнь. Стихийная жизнь.

В первой части поэмы-сказки Маруся, мятущаяся между жизнью и добром, изнемогает, отказывается от добра и открывает все двери стихии, одновременно прекрасной и ужасной. Но если в первой части Маруся чувствует себя побежденной и порабощенной стихией, то во второй происходит нечто другое. Она освобождается.

Не от власти стихии над душой. Нет! – От своего сопротивления этой власти. Она, наконец, сливается в одно с этой неведомой, темной, неодолимой силой. И чувствует ее право – быть такой, какая она есть: быть жизненной силой – и только.

Героиня дорого заплатила за свободу души, свободу любви. Немыслимо дорого. Но когда в конце поэмы она улетает с Молодцем в огнь-синь, совершается что-то неизбежное, то, что не могло не совершиться. И ничего кроме освобождения, кроме красоты полета, душа не ощущает. Стихия сметает все плотины и освобождает душу от оков и гирь. Куда она ведет – неведомо. Ведомо, откуда уводит. – Из полужизни. Из вечного сна. Так, как флейтист вывел и крыс, и детей из Гаммельна (поэма «Крысолов»). Гаммельн – энтропия, инерция жизни, а не живая жизнь. А куда ведет флейтист? Куда бы ни вел, но уводит, выводит оттуда, где дышать нечем.

Он меняет стопудовые гири на крылья. Куда они залетят? Неизвестно.

«Борис, мне все равно, куда лететь, – пишет Марина Цветаева Пастернаку. – И, может быть, в том моя глубокая безнравственность (небожественность)»[23]. Так она себя оценивает, растерявшись перед чем-то, опрокинувшим все знакомые мерки. Но как это ни оценивать, – это неизбежно. Душе надо вылететь из омертвелой формы, как бабочке из куколки… Она не выбирала зла. Но стихия, в которой смешивалось и добро и зло, выбрала ее. И душе нельзя было не взлететь, не вылететь на простор.

То, что произошло, не могло не произойти. И нравственность здесь обязана замолчать – не потому, что она не имеет права говорить, не потому, что она выше или ниже поэзии. Ей просто нечего сказать. Она бессильна. Она не несет в себе жизни. А то, что не несет в себе жизни, не несет нравственности…

Трагический перекресток…

Во втором рождении Маруся изо всех сил хотела быть нравственной. Выбрала нравственность. Она – добропорядочная жена и мать. Но все стихийные силы в ней дремлют. Она ведет дремотное существование многих и многих, строящих свои дома на вулкане. Но… вулкан выбрасывает пламя, и – земля и небо меняются местами. Мира больше нет, тверди больше нет. А что есть? Огонь. И душа, вылетающая в родной простор, в стихию – домой!

Не было здесь на земле простора огню, не было полноты жизни.

И до той поры, пока полнота жизни не будет воплощена, – земля будет чревата взрывами, великими и смертоносными…

Никто их не узаконивает, не оправдывает. Марина Цветаева только провидит их. Видит их неизбежность.

Катастрофы ХХ века наступили оттого, что все равновесие довоенной жизни было непрочным, ненадежным, поверхностным, и карточный домик цивилизации развалился от первого же толчка.

Так же, как и равновесие добра и зла в отдельной душе человеческой…

Какой же выход? И есть ли он у человека? У человечества?

Первый ангел, самое совершенное творение, дерзнувшее овладеть огнем, оказался носителем зла. Что же – отказаться от огня, от стихии? Но это равносильно отказу от жизни. Жить без огня, жить без энергии, без жизни – нельзя. Так – не жить? Или жить и искать что-то третье? Возможности истинного прочного равновесия духа и плоти, добра и стихии?

Огонь жизни не может быть грешен – вот что знала глубинным – пророческим – поэтическим знанием Марина Цветаева. Сновиденным знанием, «отродясь» знала. Верой. Верила в жизнь. И верила в Дух. И потому чувствовала, что жизнь и чистая духовность должны были слиться в одно.

Нет, не гасить огонь, а сжечь все темное и выйти в белизну света. Дорасти до белого накала.

В письме Пастернаку в 1926 году она писала о трех видах огня, которые соответствовали для нее трем степеням любви. Огонь и есть любовь. Но есть огонь, который хочет только плоти и вполне насыщается плотью. Это «огнь-ал (та, с розами, постельная)», чувственная, самая поверхностная любовь.

Это для Марины Цветаевой вообще «не в счет, не любопытно».

Проблема начинается с другого огня – любви к душам, души – к душе. Огромная, стихийная, неукротимая ничем сила, пламя, сжигающее все, что встанет на пути его, – огнь-синь. Так она его называет. Синий, как небесная лазурь, так любимая ею, а может быть – и как адское пламя… Этот огонь одновременно и одаряет жизнью, и отбирает жизнь. Кого-то одаряет, у кого-то отбирает. А может быть – одну и ту же душу он и наполняет всем жаром жизни, и убивает. Одновременно. Это уровень страстей, уровень многобожия и трагического выбора между богами. Это уровень Маруси и Молодца. Огонь этот нуждается в пище, как упырь в свежей крови. Кого-то он сжигает, и остаются в пространстве «огромные лоскутья пепла» (то же письмо). Да, это не только пламя жизни, но и пепел смерти. И душа содрогается. Ей надо выбирать между жизнью и добром. Отказаться либо от жизни, либо от жалости и добра. Не жить – или жить по законам дикой природы – леса, зверя – силы, а не добра.

Марина Цветаева в ужасе от законов дикой природы. И в то же время чувствует их у себя в крови.

Это непримиримое несоответствие всей ее жизни. Всю жизнь она отшатывалась от одного берега к другому и потом делала обратный рывок.

Возможно ли не рваться на части? Возможно ли быть вполне живым и совершенно неподвластным злу, жить не по природным, а по иным законам?

Сейчас, в двадцать шестом году, обсуждая с Пастернаком своего «Молодца», она верит, что это возможно. Кроме алого и синего огня она видит внутренним оком еще третий – белый – любовь к Богу. Чистое пламя без дыма. Огонь без пепла. Огонь, который не оставлял после себя черных пожарищ. Горение Духа, свечение Сути, ни в чем внешнем не нуждающееся. Этот огонь сам собой горит, сам из себя горит… – Неопалимая купина. Светоносный столб жизни, не сжигающий никого. Этот белый огонь «силой бел, чистотой сгорания»[24]. Он потому и бел, что в нем нет ничего, не слившегося с ним самим, отделяющегося от него, выпадающего в осадок. Он – всё. Всецелость души. Дух.

Вот он – выход.

Сердце ее как бы знает, что великая задача жизни имеет ответ, но он не найден. Задача не решена, и однако, решение – возможно. Ответ, выход брезжит сквозь мир – в заочности, за оком есть тайная слиянность всего явно разрозненного. Этот неведомый глазам и всем ее пяти чувствам выход живет в ней как жажда, как насущнейшая необходимость – Бог.

Он – далекий, не найденный, но вечно искомый и вечно зовущий. Образ Божий возникает из великой алчбы. Душа видит его, как видят путники оазис в пустыне. Мираж? Да, может быть. Здесь, вблизи, сегодня этого нет. Но там, вдали, в Вечности – есть. Кроме дня, внутри дня есть Вечность. Внутри нас есть нечто непреходящее, непроходящее. Это душа знает. Бездоказательно и неопровержимо.

Есть. Но на той глубине, на которой мы обычно не живем. Это наше внутреннейшее, но мы разделены с нашим внутреннейшим. Мы живем на поверхности самих себя. Чтобы приблизиться к Вечности, надо жить глубже, войти в свою глубину!

Огнь-синь… Пламя жизни. Надо довериться огню. Надо гореть и знать, что огонь сам себя высветлит. Сгори дотла и очистись пламенем!.. Но на самом ли деле огонь очистит душу? А не погубит ли? Он ведь может и жизнь отнять, и душу погубить… Можно ли доверять огню?

– Можно и нужно. Нельзя не доверять, – так чувствует поэт. А человек цепенеет, человек не знает. И готов отшатнуться.

Пожар может быть захватывающе прекрасен. Он зачаровывает. Но ведь это – пожар, бедствие! Буря на море, гроза в лесу – все это красота, способная довести душу до экстаза. Но ведь это гибель!

Можно ли доверять гибельной стихии? Можно ли идти ей навстречу? Марина Цветаева мучилась этим вопросом всю жизнь. Но пока человек побежден поэтом, он верит в неведомые пути поэзии и идет за поэтом. Как бы страшна ни была стихия, она выведет душу на простор, в Вечность! И своего Молодца Цветаева сравнивает с Орфеем – богом песни, духом поэзии.

«…Не смейся опять! – пишет она Пастернаку, – сейчас времени нет додумать, но раз сразу пришло – верно»[25].

В 1926 году времени не было додумать, но продумывала это потом всю жизнь. А сейчас – просто поверила. И – видя на далеком горизонте белый огонь, ринулась в огнь-синь.

Глава 2

Верность огню

Не Муза, не МузаНад бедною люлькойМне пела, за ручку водила.Не Муза холодные руки мне грела,Горячие веки студила.Вихор ото лба отводила – не Муза,В большие поля уводила – не Муза.Не Муза, не черные косы, не бусы,Не басни, – всего два крыла светло-русых– Коротких – над бровью крылатой.Стан в латах.Султан.(«На красном коне». Поэма)

Суровый вожатый Марины Цветаевой, ее бессмертный возлюбленный – сам огонь. Жизнетворный огонь, прекрасный и ужасный одновременно, чарующий до полного самозабвения и ужасающий до столбняка. Он не нянчился с нею.

К устам не клонился,На сон не крестил.О сломанной куклеСо мной не грустил.Всех птиц моих – на свободуПускал – и потом – не жалея шпор,На красном коне – промеж синих горГремящего ледохода!

Вот он, тот, ради которого она оставила все и всех, к которому она со смертного одра ринется. Вот он:

Пожарные! – Широкий крик!Как зарево широкий – крик!Пожарные! – Душа горит!

Горела душа и одновременно горел дом: «не наш ли дом горит?» И кто вынес девочку из этого пожара, она не знает – нет, знает, кто зажег пожар, тот и вынес:

Кто вынес? – Кто сквозь гром и чадОрлом восхи́тил? – Не очнусь!Рубашка – длинная – до пятНа мне – и нитка бус.

Она цела. Цела в огне. Кругом огонь, и это – высшая полнота жизни:

Пляша от страшной красоты,На красных факелах жгутыРукоплещу, – кричу – свищу –Рычу – искры мечу.

Она ничего не помнит, ничего не знает. Нет ни мыслей, ни прошлого, ни будущего. Есть Огонь! Он стал видимым, тот, кто под стать огню ее души. Ее внутренний огонь выпущен на свободу. Вот она – та птица, которую выпустил Он, мчащийся на красном коне – огонь! И – вдруг:

Бешеный всплеск маленьких рукВ небо и крик: – Кукла!

Девочка оглянулась, опомнилась. У девочки, оказывается, все-таки есть еще какие-то привязанности: кроме неистовой любви к Нему есть еще что-то. И вот оно, первое раздорожье, первая раздвоенность. Но

Кто это – вслед – скоком гоняВзор мне метнул – властный?Кто это – вслед – скоком с коняКрасного – в дом – красный?!

Он же. Он:

Вздымая куклу, как доспех,Встает, как сам Пожар.

Для чего он спас куклу? Чтобы порадовать девочку? – О, нет! Для того, чтобы она сама, добровольно принесла ему эту привязанность в жертву:

Как Царь меж огненных зыбейВстает, сдвигает бровь,– Я спас её тебе, – разбей!Освободи Любовь!…………………………………………Что это вдруг рухнуло? – Нет.Это не мир рухнул!То две руки – конному – вследДевочка – без – куклы.

Так начинаются ее вечные «без», ее привязанность к потерям.

… Нет имени моимПотерянностям…..……………………………..… – выросшая из потерь!(«В глубокий час души и ночи»)

Потери эти – добровольны. Потери эти – дар ему, ее гению, мчащемуся на красном коне, как святой Георгий. Но Георгий – святой, змееборец, безусловное добро. А что такое ее гений?

Чтобы разглядеть, надо остановить его. Кто он? Какой он? Чему он принадлежит – добру или злу? Хоть какая-нибудь определенность. Хоть что-то, вмещающееся в понятия. Но…

То вскачь по хребтам наклонным,То – снова круть.За красным, за красным конным,Всё тот же путь.То – вот он! рукой достанешь!Как дразнит: Тронь!Безумные руки тянешь.И снегом – конь.Султан ли – в глазах – косматый,Аль так – ветла?Эй, рук не складайте, сваты!Мети, ветра!     Мети, громозди пороги –     Превыше скал,     Чтоб конь его крутоногий     Как вкопан – стал.

И вот, наконец, на пути у коня стоглавый Храм. Кажется:

Конец и венец погоне!Уж в лоб, треща,Мне пламень подков, в ладони –Уж край плаща!

Сейчас остановится, и будет ясно – от добра он или ото зла… Но не тут-то было! Этот плащ в руки не возьмешь. Этого коня не остановишь, даже когда:

На помощь, с мечом и громомВсех Воинств Царь!

Конь влетает прямо в алтарь. Проносится с грохотом по хорам. И – где он?!

Как рокот Сорокоуста,Метель взмелась:Престол опрокинут! – Пусто!Как в землю сгас!

Рушится храм и рушится, падает навзничь тело лирической героини. Оно распластано, оно крестом раскидывает руки. Оно распято. И душа просит Христа, распятого за нас, принять весь се огонь. Всю свою ревность она отдает Ему, Тишайшему. Она принимает потерю и боль, как дар. И в этот-то молитвенный час – вдруг:

Но что – с высоты – за всадник,И что за конь?Доспехи на нем – как солнце…– Полет крутой –И прямо на грудь мне – конскойВстает пятой.

Что это значит?

Ее желание добра, ее противоборство стихии – это пока что ее желание, и неизвестно еще, есть ли Божественная воля там, где ее видит человеческий разум и сердце. Может быть, иногда и воля к добру бывает своеволием и что-то огромное, большее, чем все понятия, чем вся своя воля, снова опрокидывает нас?..

Как бы там ни было, но когда, собрав все свои силы, героиня идет в битву с неведомым Всадником, когда, собрав все свое белое воинство, на белом коне выступает против того, огненного, когда армия духовная готова на смерть («Солдаты! До неба – один шаг: Законом зерна – в землю») – вдруг – новый поворот:

Солдаты! Какого врага – бьем?В груди холодок – жгуч.И входит, и входит стальным копьемПод левую грудь – луч.

Сквозь добро и зло, сквозь обретения и потери, пожарища и церкви, сквозь жизнь и смерть, красное и белое, сквозь все цвета – Свет!

И шепот: Такой я тебя желал!И рокот: Такой я тебя избрал,Дитя моей страсти – сестра – брат –Невеста во льду – лат!

«Во льду – лат» – чтобы соответствовать ему, надо бороться с ним, померяться с ним силами. Ему не нужна ее слабость. Ему нужна ее Сила. Всей своей силой она присягнет ему в верности. Как только почувствует в нем Высшее Начало, как только душа ее прозреет сквозь боль, сквозь рану, что перед ней – Свет. Тогда:

Моя и ничья – до конца лет.Я, руки воздев: Свет!– Пребудешь? Не будешь ничья, – нет?Я, рану зажав: Нет.

Свет. Он пришел совсем не оттуда, откуда его ждали. Без знамений. Вопреки предсказаниям. Он пришел, как приходит реальность, перечеркивая все мечты, представления, ожидания. Не теплый, безопасный, греющий, ласковый свет. Нет, это Свет, который сочится из раны, свет, который пронзает насквозь.

Вот какому свету верна Марина Цветаева. Изменить ему – значит изменить своей сути. И однако, – какая бесконечно трудная верность. Каждый миг ее отмечен жертвой, каждый шаг – борьбой:

Не Муза, не Муза – не бренные узыРодства, – не твои путы,О Дружба! –Не женской рукой, – лютойЗатянут на мне –Узел.Сей страшен союз. – В черноте рваЛежу,– а Восход светел.О кто невесомых моих дваКрыла за плечом –Взвесил?

И впрямь – кто взвесил?

Верность свету оборачивалась миллионом неверностей. Путь отыскивался на ощупь в темноте по брезжущему лучу, пересекая все заповеди. И сколько камней вслед!..

Ничей суд правомочным она не признавала. Но сама себя – судила. И этот суд был правомочен.

Однако об этом речь впереди.