Дневник плавания с Берингом к берегам Америки. 1741-1742

10 ноября дул восточный ветер, до полудня погода была ясная, днем стало пасмурно, а ночью ветер намел вокруг много снега.

Мы перенесли весь свой багаж на версту, до места, которое выбрали накануне для строительства жилища. В это время на берег было доставлено еще несколько больных, среди них и капитан-командор, который провел эти вечер и ночь в палатке. Я оставался с ним вместе с другими и был поражен его самообладанием и странным удовлетворением.

Он спросил, что я думаю об этой земле.

Я ответил: „Мне она не кажется похожей на Камчатку”. Я объяснил, что обилие животных и их смелость сами по себе указывают, что это должна быть малонаселенная или вовсе необитаемая земля. Тем не менее она не может быть далеко от Камчатки, потому что растения, которые я здесь наблюдал, были точно такими же по числу, виду и размерам, что и на Камчатке, в то время как весьма любопытные растения, обнаруженные мною в Америке, в сходных местах здесь не встречаются. Кроме того, я нашел тополевый оконный ставень, принесенный сюда несколько лет назад сильным приливом и замытый песком в том месте, где мы построили шалаш. Я показал его и обратил внимание на то, что это, несомненно, русской работы ставень, предназначенный для амбаров, таких, какие выстроены в устье реки Камчатки. Тогда, вполне возможно, мы находимся на Кроноцком мысу, который, по всем рассуждениям, может быть наиболее вероятным местом, хотя требуются более надежные сведения. И все же я не удержался и высказал свои сомнения на этот счет, основанные на других аргументах. Я показал часть капкана на песца, которую нашел на берегу в первый день. У капкана вместо железных зубцов были „зубки” из раковин, которые ученые называют Entale[196]. Я сказал, что не слышал о находках таких раковин на Камчатке и сам ни одной не видел. Скорее следует предположить, что капкан принесло сюда из Америки и что эта конструкция объясняется недостатком железа, тогда как благодаря торговле у камчадалов много железных зубцов и иголок, и, несмотря на все мои расспросы, мне никто не рассказывал о таком изобретении. В то же время я высказал свое мнение о неизвестном морском животном, манати, и характере облаков над морем на юге.

На что он ответил: „Вероятно, корабль наш уже не удастся спасти. Храни Господь наш лангбот!”

Вечером, после того как мы с капитаном-командором поели куропаток, которых Плениснер настрелял за день, мы с подлекарем Бетге договорились, что тот может оставаться с нами, если пожелает, за что он поблагодарил меня. Теперь нас стало четверо.

Мы отправились к месту нашего нового жилья, сели у костра и за чашкой чая обсудили, как осуществить наши планы. Затем мы построили небольшую хижину, которую я накрыл двумя своими плащами и старым одеялом. Щели мы со всех сторон заложили песцами, убитыми в тот день, которые лежали грудами. Затем отправились спать.

Но Бетге пошел к капитану-командору.

Около полуночи задул бешеный ветер, принес с собой множество снега, сдул нашу крышу и выгнал Плениснера, моего казака и меня из постелей. Среди ночи мы побежали вдоль берега, собрали наносного леса, принесли его к яме, которая походила на могилу, вырытую для двух человек, и решили провести там ночь. Сверху мы крест-накрест положили куски дерева, накрыли крышу своей одеждой, плащами и одеялами, разожгли костер, чтобы согреться, и уснули. Слава Богу, таким образом мы благополучно провели ночь.

На следующий день, 11 ноября, я пошел к морю и вытащил тюленя, жир которого приготовил с горохом и съел с тремя моими товарищами, которые тем временем изготовили две лопаты и начали расширять „могилу”.

Днем к нам на жердях принесли капитана-командора и соорудили палатку из паруса в том месте, которое мы первоначально выбрали для нашего пристанища, и мы угощали его и офицеров, которые пришли на чай в нашу „могилу”.

К вечеру оба офицера отправились обратно на корабль, и мастер Хитров предложил лейтенанту провести зиму на борту корабля в открытом море, потому что там будет теплее и удобнее, чем на берегу, где при недостатке наносного леса придется провести зиму в палатке. И это предложение было принято как весьма разумное, хотя через три дня мастер прибыл на берег по собственной воле и его даже приказами нельзя было отправить обратно на корабль, когда он должен был выводить его на отмель[197].

Так или иначе, мы расширили свое жилище, копая землю, и старательно собирали повсюду на берегу дерево для его кровли. Каждый вечер мы ставили легкую крышу, и к нам присоединился пятый человек, подконстапель Роселиус. Некоторые офицеры, еще сохранившие силы, тоже начали выкапывать четырехугольную „могилу” в замерзшем песке и на следующий день накрыли ее двойным парусом, чтобы поместить туда больных[198].

12 ноября мы усердно работали над нашим домом и видели, что и другие, следуя нашему примеру, копают третье жилище[199] для себя таким же образом; позднее его назвали именем зачинщика, боцманмата Алексея Иванова.

13 ноября мы продолжали строительство и разделились на три артели. Первая отправилась доставлять больных и провиант с корабля; другие таскали домой за четыре версты от Лесной речки[200] большие бревна. Я и больной канонир оставались дома. Я занялся приготовлением пищи, а он мастерил сани для перевозки дерева и других надобностей.

14 ноября[201] после полудня я впервые пошел с Плениснером и Бетге на охоту, или, как мы потом называли это по-сибирски, на промысел. Дубинками мы забили четырех выдр, половину спрятали в речке, получившей название Бобровой речки; поле, где мы их убили, стало Бобровым полем[202]. Мясо мы понесли домой вместе со шкурами и внутренностями.

Мы пришли домой вечером, приготовили различные вкусные блюда из печени, почек, сердца и мяса и пообедали ими, благодаря Бога и моля Его не лишать нас такой пищи в будущем и не заставлять питаться вонючими тушками ненавистных песцов, которых мы не намерены были убивать, а хотели только отпугнуть.

Но мы уже считали драгоценные шкуры выдр бесполезным бременем, потерявшим свою ценность, и, поскольку у нас не было времени сушить и обрабатывать их, они выбрасывались изо дня в день, пока совсем не испортились 104 вместе с другими многочисленными шкурами и их не съели песцы. Зато мы начали ценить куда больше, чем прежде, некоторые вещи, на которые раньше не слишком обращали внимание, — топоры, ножи, шилья, иглы, нитки, дратву, башмаки, рубашки, чулки, жерди, веревку и тому подобное, за чем раньше многие не потрудились бы и нагнуться.

Мы поняли, что наши чины, звания и другие незаурядные качества в будущем не дадут нам права на уважение и преимущества перед другими и не будут достаточными для поддержания нашей жизни. По этой причине, прежде чем нас принудили к тому стыд и необходимость, мы сами решили трудиться изо всех оставшихся у нас сил и делать, что сможем, чтобы над нами потом не смеялись и чтобы не ждать приказаний.

Так мы, пятеро немцев[203], объединили продовольствие, которое у нас еще оставалось, и ведение хозяйства, чтобы в конце концов не испытывать недостатка. От других же — трех казаков и двух слуг покойного капитана-командора[204], которые присоединились к нам впоследствии, хотя и не командуя ими, как прежде, мы все же требовали подчинения, если решали что-либо совместно, потому что, в конечном счете, все предметы обихода и прочее необходимое они получали от нас.

Тем временем мы начали всех звать по имени и отчеству, чтобы расположить людей к себе и в будущем, если случится какое-либо несчастье, больше полагаться на их преданность. И скоро мы увидели, что Петр Максимович стал более услужлив, чем прежде был Петруша[205].

Кроме того, мы договорились в тот вечер, как нам организовать свое хозяйство в будущем в случае какого- либо бедствия, а поскольку надежда добраться до Азии, по крайней мере у нас, еще не совсем угасла, мы обсудили те ужасные обстоятельства, в которые попали за столь короткое время; не говоря о рутинной работе, положенной всем, нам приходилось теперь трудиться так, как мы не привыкли, чтобы только поддерживать тяжкое существование. Тем не менее мы убеждали друг друга не терять мужества и со всей возможной веселостью и усердием делать все необходимое как для нашего благополучия, так и для блага остальных, и своими усилиями со всей искренностью поддерживать в них силы и трудолюбие.

В этот день я принес капитану-командору молодую морскую выдру, которую еще выкармливала мать, и со всей убедительностью советовал ему велеть ее приготовить ввиду недостатка свежей пищи.

Но он выказал к ней крайнее отвращение и подивился моему вкусу, который приспосабливался к обстоятельствам времени и места, и предпочел питаться, пока возможно, белыми куропатками, которых получал от нашей компании больше, чем мог съесть.

Взяв на себя приготовление пищи, я взял и другую обязанность: время от времени навещать капитана-командора и кое в чем ему помогать, поскольку двое его слуг теперь мало ему служили и порой их не было рядом, когда он просил глоток воды.

Более того, так как мы были первыми, кто взялся вести хозяйство, мы смогли прийти на помощь некоторым слабым и больным и снабжать их теплым супом, что мы и делали до тех пор, пока они несколько не оправились и не смогли заботиться о себе сами.

15 ноября[206] всех больных наконец перевезли на берег. Мы взяли одного из них, по имени Йоганн Синт[207], чтобы выходить его у нас в жилище. Через три месяца, благодарение Господу, он выздоровел.

Мастер Хитров страстно молил нас ради Бога принять его в наше товарищество и выделить ему угол, потому что он не может лежать среди простых матросов, которые день и ночь упрекают его за прошлые дела, обвиняют в дурном обращении и всячески угрожают. Он говорил, что не сможет больше этого вынести и ему придется умереть под открытым небом. Но, поскольку наше жилище было уже заполнено до предела и никому не дозволялось что- либо предпринимать, не уведомив заранее других, мы все были против, потому что он всех нас оскорбил, и мы лишили его всякой надежды, потому что он был здоров[208] и ленив и он один вверг нас в это несчастье.

В тот день с корабля привезли многих больных, среди них некоторые, как канонир[209], умерли, как только попали на свежий воздух, другие — в лодке при пересечении бухты, как солдат Савин Степанов[210], третьи же на берегу, как матрос Селиверст[211].

И всюду мы наблюдали лишь печальные и ужасные картины.

Прежде чем мертвых успели похоронить, они были изуродованы песцами, которые принюхивались и даже осмеливались нападать на больных и беспомощных, лежавших повсюду на берегу под открытым небом. Одни кричали от холода, другие — от голода и жажды, потому что рот у многих был в таком ужасном состоянии от цинги, что они ничего не могли есть из-за сильной боли, так как десны у них распухли, как губка, стали буро-черного цвета и закрыли зубы.

Песцы, которых было теперь среди нас бесчисленное множество, привыкли к виду людей и, против обычаев и природы, стали настолько зловредны, что растаскивали наш багаж, ели кожаные мешки, разбрасывали провиант, у одного стащили башмаки, у другого — чулки и штаны, перчатки, куртки, которые валялись под открытым небом и, по недостатку здоровых людей, лишены были охраны. Они воровали даже железные и иные предметы, которые были им без надобности. Не было такого, к чему они не принюхались бы и не украли, и казалось, что эти злобные животные будут все более и более мучить нас в будущем, что и случилось. Причиной этого наказания могли быть обиходные на Камчатке песцовые шкуры, и песцы наказывали нас, как филистимлян[212].

Казалось также, что чем больше мы их убивали и мучили самым жестоким образом на глазах у других, наполовину сдирая с них шкуру, выкалывая глаза, отрезая хвосты и поджаривая лапы, тем решительнее и злее становились остальные, так что они даже проникали в наши жилища и тащили все, до чего могли добраться, даже железо и всякие принадлежности. В то же время, при всех наших злоключениях, они заставляли нас смеяться над их хитрыми и комичными выходками.

В тот день была закончена казарма[213], и днем мы перенесли туда многих больных. Но из-за того, что казарма была тесной, они повсюду лежали на земле, укрытые тряпьем и одеждой. Никто из них не мог ухаживать за остальными, и раздавались лишь вопли и причитания, которыми они множество раз призывали Божье возмездие на виновников своих несчастий, и вид их был так жалок и печален, что даже самые мужественные упали бы духом, потому что один жалел другого, но никто не мог оказать другому необходимую помощь.

В последующие дни наши невзгоды и труды стали еще тяжелее. Всех больных наконец перевезли на берег, последним[214] — лейтенанта Вакселя. Он был в таком ужасном состоянии от цинги, что все мы потеряли надежду на его выздоровление. Но мы не забывали помогать ему и другим по хозяйству и оказывать медицинскую помощь, как только могли, забыв о его прежнем поведении. Теперь мы были еще более заинтересованы в его выздоровлении, опасаясь, что в случае его смерти, когда команда перейдет к мастеру Хитрову, по какой-нибудь ужасной случайности наше отплытие отсюда может надолго задержаться или вовсе не произойти из-за всеобщей ненависти и недоверия.

Несмотря на настоятельные требования лейтенанта, мы не могли взять его к себе в хижину, но обещали проследить, чтобы для него и нескольких больных была построена отдельная. Мы велели нашим людям сделать это, а пока ему приходилось сносить пребывание вместе с остальными в казарме[215].

В этот день от трех человек, высланных нами на разведку[216], мы получили печальное известие (которое привело нижние чины в еще большее уныние и сделало их менее сговорчивыми), что на западе они не нашли никаких признаков того, что это Камчатка; скорее человеческие существа никогда здесь не бывали[217].

К тому же мы ежедневно страшились, что постоянные шторма внезапно унесут судно в море, а с ним весь наш провиант и надежду на возвращение, поскольку через три или четыре дня из-за высокой волны мы уже не смогли бы добраться до судна на боте и слишком много затруднений происходило из-за мастера Хитрова, которому уже некоторое время назад было приказано вывести судно на отмелый берег[218]. Кроме того, десять или двенадцать человек, работавшие до сих пор сверх силы без отдыха и до конца этого месяца принужденные часто до самых подмышек заходить в холодную морскую воду, были настолько измучены, что мы считали своей непреложной обязанностью помогать им.

Итак, нужда, недостаток одежды, холод и сырость, слабость, болезнь, нетерпение и отчаяние ежедневно посещали нас.

Даже коротким отдыхом наслаждались с тайной надеждой, что он укрепит нас для еще более тяжкого и непрестанного труда, который предстоял в будущем. Но когда к концу ноября[219] пакетбот был выброшен на берег штормом быстрее, чем это могло бы сделать человеческое умение, люди получили передышку.

ГЛАВА 8

СМЕРТЬ БЕРИНГА

Теперь я считаю необходимым изложить здесь все, что происходило с нами изо дня в день, в том порядке, как это записано в моем дневнике, потому что с этого момента, за исключением погоды, о которой я скажу отдельно, и наших ежедневных трудов, редко случалось что-нибудь особенное. Тем не менее в должном месте я не пропущу чрезвычайных событий.

Наши надежды укрепились с появлением пищи, хотя и не изобильной, утомительные посещения корабля внезапно сделались ненужными, и через несколько дней люди стали воздерживаться от любой работы, чтобы передохнуть и выполнять лишь необходимое по хозяйству, что и так было слишком тяжело.

Вторично мы направили трех человек[220], которые должны были повернуть в восточном направлении и пойти в глубь земли, чтобы тщательно ее обследовать, потому что все еще оставалась надежда — хотя и не слишком подкрепленная, — что это может быть Камчатка, что могла быть допущена ошибка в широте, что это местность вокруг Олютора, каковое мнение согласовалось с тем, что там так же много песцов и они, возможно, происходят от камчатских. Другие по-прежнему хотели считать землю мысом Кроноцким, и, хотя недостаток оснований для такого мнения был очевиден, им, верно, хотелось обманывать себя, чтобы легче жить с этой надеждой.

На берегу умерли следующие люди: в самом начале[221] старый и опытный штурман Андреас Хессельберг, который прослужил на море более пятидесяти лет и в возрасте 70 лет исполнял свою службу с подобающей верностью. Однако ему пришлось дожить до такого несчастья, что, хотя он превосходил многих славных людей на флоте, которые знали его достоинства и многое от него переняли, теперь же с ним обращались как с глупым ребенком и недееспособным люди, вдвое моложе его и втрое менее опытные и лишь недавно узнавшие от него часть того, что знали. Он видел себя настолько презираемым, что нельзя было не относиться к его уделу с особым сочувствием: как за столь долгой и верной службой и добрым поведением мог последовать такой жалкий и бесславный конец. Он наступил только потому, что капитан-командор и прочие мало обращали внимания на его увещевания, поскольку из-за глупой прихоти и высокомерия сверху вниз смотрели на каждого, кто не соглашался с ними, и поступали, как считали нужным, что и привело к таким последствиям.

Кроме него умерли два гренадера, один канонир, слуга мастера и один матрос[222].

8 декабря умер капитан-командор Беринг, по имени которого позднее был назван этот остров, а днем позже — подшкипер Хотяинцов, бывший ранее его адъютантом. Наконец, 8 января скончался последний из нашего экипажа, кому суждено было умереть, а именно прапорщик Лагунов, тринадцатый по счету.

Ввиду того, что печальная кончина капитана-командора Беринга произвела разное впечатление на разных людей, я не могу не остановиться ненадолго на некоторых предшествующих обстоятельствах.

Покойный капитан-командор Витус Беринг был по рождению датчанин, по вере праведный и благочестивый христианин, по поведению благовоспитанный, дружелюбный, спокойный человек, по этой причине любимый всею командой, снизу доверху. После двух плаваний в Индию в 1704 году он поступил лейтенантом флота на русскую службу, которую в течение 38 лет до своей кончины в 1741 году исполнял со всей возможной преданностью, дослужившись до чина капитана-командора. Его привлекали к исполнению различных предприятий, из коих наиболее важными были две экспедиции на Камчатку.

По разным свидетельствам можно судить о том, как он вел себя в самой последней, великой и — из-за множества злоключений — самой тяжелой экспедиции. Тем не менее беспристрастный ум не может вынести иного суждения, чем то, что он всегда стремился изо всех сил и способностей наилучшим образом выполнить порученное, хотя сам признавал и часто сетовал, что у него не хватает сил нести такое бремя; что экспедиция оказалась гораздо больше и продолжительнее, чем он предполагал; а также, что в его возрасте он не желал бы ничего лучше, чем передать все предприятие молодому, энергичному и уверенному в себе человеку русского происхождения, который во многих случаях поступал бы куда смелее и правильнее, чем старый человек и иностранец.

Хотя известно, что этот человек не был рожден принимать быстрые решения и осуществлять стремительные предприятия, спрашивается, учитывая его преданность, терпение и предусмотрительность, смог ли бы другой, более нетерпеливый, сделать больше при бесконечных распрях и препятствиях или же чрезмерным диктатом полностью разорил бы эти части страны, тогда как этот осторожный человек, лишенный всяких личных интересов, не смог при таком большом экипаже и разнообразных склонностях тех, кем он командовал, этим распрям воспрепятствовать. Когда он гасил пламя в одном месте, оно разгоралось в другом. Если в чем и можно упрекнуть покойного, так это в том, что, хотя он и был слишком снисходительным командиром, предоставляющим непозволительную свободу, он все же причинил вполовину меньше вреда, чем причинила бы другая сторона своими слишком резкими, горячими и часто плохо обдуманными действиями, чему есть примеры.

Так, я видел, что он слишком уважает офицеров, которыми командует, и слишком многого ждет от них, полагаясь на их знания, способности и опыт. Они же позволяли себе не относиться к нему таким же образом, а проявлять несносные высокомерие и вольности и даже полное презрение к нему, равно как и к другим людям и их устремлениям. Они весьма ясно показали, что слишком ограниченны, чтобы заслуживать большого уважения; слишком высоко ценя свои способности, они считали его уважение к ним результатом страха или неумения выносить суждение.

Так случилось, что, когда он выдвинул одного помощника, они были совершенно убеждены, что это сделано согласно законам природы и флотским правилам, и их непросвещенные умы в растерянности метались по всем областям мирового знания, как магнитная стрелка на полюсе. Поэтому не могло не случиться, что их действия столь же не соответствовали поставленной цели, сколь далеки были мотивы их предприятий от здравого рассудка.

Но за все это что же он получил от них в благодарность: когда в болотистых местах вокруг Охотска и на Камчатке он стремился помочь выбраться всем и каждому, кто угодил в трясину, они так цеплялись за него, что ему самому пришлось в нее угодить. Поскольку он унес с собой в могилу свою подпись под жалованьем каждого из нас, он несправедливо заслужил эпитафию, что умер, как богач, а похоронен был, как безбожник. Толкование ее будет понятно тем, кто знает, что он взял с собой в путешествие человека, чьи самые тяжкие преступления он всячески стремился оправдать на Камчатке, а после успешного завершения плавания освободить его от всех обвинений, отослав в Санкт-Петербург. Именно этот человек впоследствии во всем противоречил ему, стал виновником наших бедствий и после смерти Беринга его главным обвинителем[223].

Более того, поскольку покойный капитан-командор, вознося хвалы Господу, часто вспоминал, что с самой юности ему сопутствовала удача и еще двумя месяцами ранее обстоятельства ему благоприятствовали, тем поразительнее представлялся нам и некоторым другим его жалкий, печальный конец.

Он, несомненно, был бы жив, если бы достиг Камчатки и получил теплую комнату и свежую пищу. Теперь же он умер скорее от голода, холода, жажды, паразитов и горя, чем от болезни. К тому же жидкость давно проступала в опухоли ступней и появилась от невылеченной трехдневной лихорадки, а также из-за constrictiones artuum atoniae[224], вызванного холодом; от холода внутренняя и внешняя части жидкости соединились и проникли в брюшную полость. В то же время проявилась fistula ani[225] и, прорвавшись, открыла ichorem lividum[226] как признак внутренней гангрены. За этим вскоре последовали sphacelus[227] и смерть 8 декабря, за два часа до рассвета[228].

Как бы ни было больно наблюдать его уход из жизни, его самообладание, серьезные приготовления к смерти и сам его избавительный конец, который наступил, пока он еще полностью владел разумом и речью, достойны восхищения.

Хотя он знал, что открыл неизвестную землю, которая станет его могилой, он тем не менее не желал еще более лишать мужества других, сообщая им об этом раньше времени; было видно, что теперь его волнует только благополучие команды и не заботит собственная жизнь. Он ничего не желал более, чем нашего отплытия с этой земли и, от всего сердца, собственного полного избавления от страданий. Возможно, он не нашел бы лучшего места, чтобы подготовить себя к вечности, чем это смертное ложе под открытым небом.

Мы похоронили его тело на следующий день рядом с нашим пристанищем по обряду, принятому нашей церковью. Там он и лежит между своим адъютантом, комиссаром и гренадерами[229]. При отплытии мы поставили деревянный крест[230], чтобы отметить его могилу, который, по обычаю русских в Сибири, в то же время является знаком новой земли, ставшей владением Российской империи.

ГЛАВА 9

ДОЛГАЯ ЗИМА

После смерти капитана-командора мы, благодарение Богу, настолько преуспели, что вся команда смогла найти убежище от нападок зимы в пяти подземных жилищах. Все они стояли бок о бок на месте, первоначально выбранном нами для жилья, и назывались следующим образом: казарма, юрта лейтенанта, жилище мое, Алексея Иванова и юрта Луки Алексеева[231]. Перед каждым жилищем стояло несколько бочек, в них, по отсутствию амбара, мы могли сохранять наши мясные припасы от песцов, а также козлы, на которых мы развешивали одежду, выстиранное белье и все что угодно.

Теперь, когда смерть отступила, люди понемногу начали восстанавливать силы, и в день Святого Рождества многие опять были здоровы, в основном благодаря превосходной воде, мясу различных морских животных и отдыху; единственным нашим стремлением было продержаться зиму и набраться сил, чтобы весной еще усерднее приняться за труды, способствующие нашему возвращению. Для достижения этой цели следовало решить три основных задачи, первой из них, по причине недостатка провизии, была добыча морских животных, чтобы мы могли кормиться их мясом. Хлеб же, напротив, служил только лакомством.

С половины ноября до начала мая каждый получал в месяц по 30 фунтов муки и несколько фунтов ячневой крупы, но последней хватило всего на два месяца. В мае и июне каждый получал всего по 20 фунтов муки. В июле и августе кончились даже эти припасы, и нам пришлось довольствоваться одним мясом, потому что, с всеобщего согласия, мы отложили 25 пудов муки на дорогу до Камчатки. Тем не менее благодаря нашей экономии и бережливости получилось так, что с начала и до конца мы ни дня не оставались вовсе без хлеба и каждая юрта смогла заготовить на дорогу столько сухарей, что половину их мы привезли с собой в порт, а из 25 пудов муки по дороге израсходовали только 5 пудов.

Беда была с мукой. Слежавшись за два или три года в кожаных мешках, она совершенно промокла, когда судно выбросило на мель. Лежа долгое время в соленой воде, она стала отдавать самыми разными материалами, имевшимися на корабле, — порохом и всякой дрянью, и ее приходилось употреблять без особых анатомических теорий. Сначала, пока мы к ней не привыкли, у нас так пучило животы, что они гремели, как барабаны. Поскольку у нас не было печи, мы не могли и не хотели выпекать хлеб из-за лишних хлопот. Вместо этого каждый день жарили свежие сибирские калачи, или пирожки, в тюленьем или китовом жире, а впоследствии в жире манати. За едой они выдавались каждому по счету. Лишь по истечении двенадцати месяцев мы вновь поели хлеба, когда незадолго до отплытия построили две печи для заготовки пищи на дорогу.

Я и другие, сами обеспечивавшие себя провиантом, передавали его в общий котел и после этого получали ту же долю, что и остальные.

Что касается нашей основной пищи, а именно мяса морских животных, то ее мы добывали достаточно, хотя и не без чрезвычайных усилий и труда, которых могли бы избежать, если бы среди нас был хоть какой-нибудь порядок и мы не жили бы в statu naturali[232] из-за зависти и подозрительности, настораживая животных постоянной охотой днем и ночью и с самого начала вытесняя их из ближайших окрестностей. При охоте на этих животных каждый старался обмануть других и любым способом получить преимущества перед ними, особенно по мере того, как приближалась весна и крепла надежда на то, что удастся доставить шкуры на Камчатку с большой выгодой.

Более того, когда болезнь начала отступать, разразилось новое и худшее поветрие. Я имею в виду разнузданные карточные игры; целыми днями и ночами в жилищах ничего не происходило, кроме игры, сначала на деньги, которые невысоко теперь ценились, а когда они были проиграны, морским выдрам пришлось пожертвовать своими драгоценными шкурами. Утром на перекличке не было никаких иных разговоров, кроме того, что „такой-то выиграл сотню рублей или более”, а „такой-то столько-то проиграл”. Каждый, кто полностью разорился, пытался поправить свои дела за счет бедных морских выдр, которых бесцельно и бездумно убивали за одни их шкуры, выбрасывая мясо. Когда и этого стало недостаточно, некоторые стали красть и крали шкуры у других, благодаря чему во всех жилищах распространились ненависть, ссоры и стычки.

Хотя я часто убеждал офицеров в том, что это законопротивно и что они должны это запретить, я ничего не мог добиться, поскольку сами офицеры предавались игре[233]. Когда между людьми поселилось отвращение, офицеры опять возбуждали их аппетиты, преследуя двойную цель: 1) получить деньги и шкуры экипажа; 2) убедить людей, прибегнув к низкой фамильярности[234], забыть прежнюю всеобщую ненависть и ожесточение.

Тем временем пристрастие к игре дошло до такой степени, что никто уже особенно больше не вспоминал о возвращении. Строительство нового судна продвигалось медленно. На старом судне погибли многие материалы и вещи, оставленные в воде, например компасы и главный судовой журнал[235], по поводу чего на мои многочисленные упреки я получал странные ответы, что мы, вероятно, не смогли бы подготовиться в этом году; лишь несколько честных унтер- офицеров настаивали на том, чтобы совсем бросить карточные игры, что, случившись в июне, внезапно сообщило делу совершенно иную окраску.

В ноябре и декабре мы убивали морских выдр на Бобровом поле и у Козловой речки[236], в трех — четырех верстах от наших жилищ; в январе — у Китовой речки, в шести — восьми верстах[237]; в феврале — у Усов[238] и Большой Лайды[239], в двадцати — тридцати верстах. В марте, апреле и в последующие месяцы морские выдры полностью исчезли к северу от наших жилищ, мы переходили на южную сторону земли и приносили выдр за двенадцать, двадцать, тридцать и даже сорок верст.

Наш промысел, или охота, на этих животных происходил следующим образом: во все времена года, однако более зимой, чем летом, эти животные выходят из моря на сушу спать, отдыхать и играть друг с другом в разные игры. При малой воде они лежат на скалах и осушенном песчаном берегу, при большой воде — на суше, на траве или в снегу, в четверти, половине или даже целой версте от берега, но чаще рядом с ним. Поскольку на этом необитаемом острове они никогда не видели человеческих существ и не испытывали перед ними страха, они чувствовали себя в полной безопасности, занимались венериными играми на суше и приводили туда своих детенышей в полную противоположность Камчатке и Курильским островам, где они выходят на берег очень редко или не выходят вовсе.

В лунные вечера и ночи мы обычно выходили вместе вдвоем, втроем или вчетвером, вооруженные длинными и прочными березовыми жердями. Мы осторожно шли по берегу, сколько возможно, против ветра, внимательно глядя по сторонам. Когда мы видели лежащее или спящее животное, один из нас очень осторожно приближался к нему, даже подползал. Тем временем другие отрезали животному путь к морю. Как только к нему подкрадывались столь близко, что его можно было достигнуть в несколько прыжков, один из нас внезапно вскакивал и забивал его до смерти частыми ударами по голове. Если оно убегало до того, как к нему подкрадывались, остальные преследовали его в глубь земли от моря, на бегу теснее смыкаясь вокруг него, пока животное, как бы проворно оно ни убегало, наконец не выдыхалось, попадало к нам в руки, и тогда мы его убивали. Но если, как случалось часто, нам встречалось целое стадо, каждый из нас выбирал одно животное рядом с собой, и тогда дело шло еще лучше.

Вначале нам не нужно было особого внимания, хитрости и проворства, поскольку животными был полон весь берег и они чувствовали себя в полной безопасности. Но потом они так хорошо распознали наши повадки, что мы замечали, как они выходят на берег пугливо, с величайшей осторожностью; сначала они оглядывались по сторонам и во все стороны поворачивали носы, чтобы по запаху почувствовать, что скрыто от их глаз. Даже после того, как они долго озирались и решали отдохнуть, иногда они снова вскакивали, словно от страха, снова осматривались или уходили обратно в море. Где бы ни лежало стадо, оно повсюду выставляло дозорных.

Злобные песцы, которые намеренно пробуждали их от сна и заставляли настораживаться, также служили нам помехой. Из-за них нам все время приходилось искать новые места, чтобы выслеживать выдр, уходить на охоту все дальше, предпочитать темные ночи светлым, а неблагоприятную погоду — спокойной.

Но, несмотря на все трудности, с 6 ноября 1741 года по 17 августа 1742 года мы убили более 700 животных, съели их и в подтверждение забрали шкуры на Камчатку.

Но, поскольку мы убивали их без нужды, только из-за шкур, часто бросая и мясо и шкуры, если они были недостаточно черны, дошло до того, что мы потеряли всякую надежду построить судно. Потому что весной, когда провиант был уже съеден и начались работы, эти животные были уже полностью вытеснены на пятьдесят верст к северу.

Мы довольствовались тюленями. Однако они были слишком хитры, чтобы отважиться удаляться от берега, и нам очень везло, когда удавалось их подкараулить.

Морская выдра, которую русские сначала ошибочно принимали за бобра и потому звали камчатским бобром, — это настоящая выдра и отличается от речной только тем, что живет в море и почти вполовину крупнее[240], но по красоте меха она более походит на бобра, чем на выдру.

Это настоящее американское морское животное, скорее гость или пришелец в Азии, которое живет в Бобровом море от 56-го до 50-го градуса, где Америка находится ближе всего и оба континента разделены лишь проливом шириной от сорока до пятидесяти миль, который к тому же заполнен множеством островов, способствующих переходу этих животных в вышеупомянутый район Камчатки; в противном случае они не могли бы преодолеть широкое море. Согласно сведениям, собранным у чукчей, я был уверен, что это животное водится в Америке напротив Камчатки от 58-го до 66-го градуса, поскольку русские в окрестностях Анадырского острога получали шкуры при торговле. Но причина того, что это животное не встречается на Камчатском побережье выше 56-го градуса, заключается в том, что Камчатка оттуда простирается на север, а Америка — на восток и море между ними имеет большую ширину, чем эти животные по причинам, упомянутым выше, могут преодолеть. Следовательно, в этом пространстве мало или совсем нет островов, что также правдоподобно в силу его природы, поскольку острова считаются остатками материка, только оторванными определенными событиями. Между 56-м и 50-м градусами мы встречали морскую выдру на островах вблизи Американского материка[241], а под 60-м градусом — рядом с материком, на самом мысе Св. Ильи, в 500 милях к востоку от Камчатки[242]. Эта морская выдра, без сомнений, то же самое животное, которое бразильцы на восточном побережье Америки, по сведениям Маркграфа и Рэя[243], зовут ilya и carigueibeiu; следовательно, это морское животное водится если не во всех, то в большинстве мест западного и восточного побережья Америки. Соответственно мое прежнее предположение является теперь установленным фактом — морских выдр, которые зимой и осенью в огромном количестве приходят с дрейфующими льдами на побережье Камчатки, приносит сюда с самого Американского континента, но часто и с островов в проливе, мимо которых проходит лед. Я видел собственными глазами, что эти животные любят лежать на льду и в мягкие зимы их, спящих и бодрствующих, приносит на тонких плавучих льдинах с приливом на наш остров, а с отливом уносит в море.

Животное обычно имеет пять футов в длину, а по грудной клетке, где оно толще всего, — три фута в окружности. Наибольший вес с внутренностями — 70 — 80 фунтов.

Что касается его внешнего вида, то оно во всех отношениях похоже на выдру, за исключением задних ног, которые плоски и по строению напоминают плавники тюленей. Внутренности устроены так же, как у выдры.

Шкура, которая свободно лежит на мясе, как у собак, и повсеместно трясется, когда животное бежит, настолько превосходит шкуры речных выдр по длине ворса, красоте, черноте и блеску, что их едва ли можно сравнивать. Лучшие шкуры продают на Камчатке за 20 рублей, в Якутске — за 30, в Иркутске — за 40, а у китайской границы[244], в обмен на товары, — за 80 — 100 рублей.

Мясо достаточно пригодно для питания и вкусно, но самки значительно нежнее и вкуснее, и, против естественного порядка вещей, они жирнее и вкуснее всего до, во время и после рождения детенышей. Кормящих выдр, которых за плохие шкуры зовут медведками, всегда можно сравнить с кормящими овцами за нежность их мяса, как жареного, так и вареного.

Самцы имеют костный пенис, как тюлени и все прочие морские животные. У самки две грудные железы рядом с гениталиями. Совокупление у них происходит, как у человека. В естественной среде это чрезвычайно красивое и приятное животное, равно как забавное и комичное по своим повадкам; в то же время оно очень игриво и любвеобильно. Когда видишь их бегущими, блеск их меха превосходит самый черный бархат. Они лежат семьями: самец со своей самкой, подросший отпрыск под названием „кошлак”, выкармливаемый малыш и молодая нянька. Самец ласкает свою самку, для чего использует передние лапы, как собака, и лежит на ней, но часто она, играя, сбрасывает его с себя. Не всякая самая любящая мать так забавляется со своими детьми, а они любят своих детей до такой степени, что готовы ради них подвергать себя смертельной опасности. Когда у них отбирают детеныша, они громко плачут, как маленький ребенок, и так тоскуют, что мы несколько раз обнаруживали их через десять — четырнадцать дней высохшими, как скелет, потому что они болеют и ослабевают, но не хотят покидать это место. Спасаясь, они берут вскармливаемых детенышей в зубы, а подросших подгоняют перед собой. Если им удается убежать, оказавшись в море, они сразу начинают насмехаться над своими преследователями, так что на них нельзя глядеть без крайнего веселья.

Они стоят в воде вертикально, как человек, и подпрыгивают в волнах, прикрыв передней лапой глаза и поглядывая на вас так, словно им мешает солнце. Они ложатся на спину и трут передними лапами нос, бросают своих детенышей в воду и снова ловят их. Когда на морскую выдру нападают и она не видит пути к спасению, она фыркает и шипит, как разъяренная кошка. Когда на нее обрушивают удар, она готовится к смерти так: ложится на бок, подтягивает задние лапы и закрывает глаза передними; мертвая, она лежит, как человек, потому что скрещивает передние лапы на груди.

Ее пища состоит из морских крабов, раковин, мелкой рыбы и водорослей, а также мяса[245].

Если бы мы не избегали малейших расходов, я без колебаний вывез бы несколько таких животных в Россию и выдрессировал их, не сомневаюсь, что они размножились бы в пруду или реке, потому что они не очень привязаны к морской воде, и я видел, как они по нескольку дней оставались и играли в озерах и реках[246].

Более того, это животное заслуживает с нашей стороны величайшего уважения, потому что более шести месяцев служило нам почти единственной пищей и в то же время лекарством для больных.

Желающий получить более подробные сведения об этом животном сможет найти их в моем труде „De Bestiis marinis”[247].

Второе наше основное занятие состояло в добывании дерева. Оно считалось одной из труднейших и важнейших наших задач, поскольку, кроме низкого ивового кустарника, на всем острове не найти было ни деревца, а прибойный лес, нечасто выбрасываемый морем, лежал под снегом от аршина до сажени глубиной. Все, что можно было найти вокруг нас, было без промедления собрано в начале строительства и на топливо. Уже в декабре мы носили дерево за четыре версты, в январе и феврале — за шесть — десять верст, в марте — за пятнадцать — шестнадцать верст.

Но в апреле, когда снег осел и открылся берег, мы внезапно избавились от этих трудов, не только потому, что нашли достаточно дерева поблизости, но также и потому, что начали разбирать пакетбот и получили столько щепок, непригодных для нового судна, сколько было нужно для обогрева наших юрт и приготовления пищи; это принесло нам заметное облегчение. И морских животных, и лес мы носили домой на спине с помощью деревянной поперечины, закрепленной на груди веревками. Самая малая наша нагрузка составляла 60, чаще 70 — 80 фунтов, помимо топоров, котлов, сапожного и портновского инструмента, который нам повсюду приходилось носить с собой на случай, если порвутся и прохудятся наша одежда и обувь.

С собой мы взяли только летнюю одежду и обувь на три месяца, но поскольку мы ежедневно сильно рвали их в тяжелых трудах, даже праздничную одежду, плащи и мундиры, пришлось превратить в рабочую, чемоданы — в башмаки, а кожаные мешки для провианта — в подметки. Коль скоро никто не желал работать за деньги, каждому приходилось быть, насколько он это умел, сапожником, портным, перчаточником, мясником, плотником, поваром и слугой. Некоторые через непродолжительное время развили такие способности, что в будущем спокойно могли бы зарабатывать себе на хлеб этими ремеслами.

Третьей задачей было ведение хозяйства, которое состояло в постоянном приготовлении пищи, чтобы она имелась в любое время, когда бы голодные работники ни вернулись домой. В нашей юрте мы установили следующий порядок, который затем был принят и сохранен как твердое правило всеми остальными: поскольку нас было пятеро немцев, трое простого звания, сыновей камчатских казаков, а также двое слуг капитана-командора (о которых, согласно его завещанию, я должен был печься), то есть всего десять человек, один из нас и один из простых (или, по нашему усмотрению, по двое каждого звания) постоянно ходили на промысел, в то время как остальные отправлялись за деревом. Один немец и один русский были поварами, в каковой работе мы, немцы, обладали тем преимуществом, что не разводили огня, не ходили по воду и даже не открывали или закрывали дымоход[248]. Остальные также мыли и убирали после еды кухонные и столовые принадлежности, в качестве которых получили от нас котлы, блюда, тарелки, ложки, скатерти и прочее, но мы носили звание „шеф- поваров”, а они — „помощников”. Они также должны были нам повиноваться во всем остальном и находиться в нашем распоряжении, чтобы все делалось должным образом, поэтому каждый день все знали свою работу и обязанности без напоминаний. Такой порядок делал всякую работу терпимой, поддерживал среди нас довольство и благожелательность, а пища и питье всегда были в изобилии и лучше приготовлены, чем во всех других жилищах. Но всякий раз, когда мы о чем- нибудь совещались, каждому позволено было высказать свое мнение, и принимался самый дельный совет, от кого бы он ни исходил.

В таком настроении мы отмечали воскресенья и праздник, Святое Рождество точно так же, как мы делали бы это, если бы находились дома. В общие и большие государственные праздники мы развлекались, приглашали офицеров и произносили под чай, за неимением других напитков, множество веселых речей и добрых пожеланий, пользуясь в скудости теми же удовольствиями, что и в других местах, где всего в избытке.