Дневник плавания с Берингом к берегам Америки. 1741-1742

26 декабря разведчики, высланные во второй раз[249], вернулись с известием, что мы находимся на острове, который они обошли вокруг с востока. Тем не менее они нашли столько явных знаков на берегу, таких, как камчатские рули, днища рыбных бочек и другие приметы, что мы не могли усомниться, что Камчатка находится на небольшом расстоянии отсюда.

29 января наша юрта убила первого морского льва. Мы обнаружили, что его мясо отличается столь удивительным вкусом и качеством, что ничего более не желали, как чтобы это животное чаще попадало нам в руки. Его жир напоминает говяжий костный мозг, а мясо похоже на телятину[250].

1 февраля сильный северо-западный шторм и очень высокий прилив вынесли наш пакетбот так далеко на берег, что у нас появилась надежда спустить его на воду при высоком приливе — при условии только, что весной нам удастся достать якоря — поскольку незаметно было сильных повреждений и корпус по-прежнему держал попавшую внутрь воду. Но это заблуждение объяснялось тем, что внутри он был сильно забит песком[251], который воду не пропускал. Тем не менее было очевидно, что при дальнейшей разборке корабля мы будем избавлены от большого труда, коль скоро его выбросило так далеко на сушу.

23 февраля недавняя мягкая погода побудила нас подготовиться к отправке третьей партии для исследования земли на востоке, и с этой целью были посланы подштурман Юшин и еще четверо. Но за шесть дней они добрались только до точки, отстоящей отсюда к северу на шестьдесят верст, и, обратив все исследования в охоту на выдр, вернулись 8 марта со скудными сведениями, которые позднее оказались неверными[252]. Поскольку причиной своего возвращения они назвали невозможность продолжения пути из-за отвесных утесов, выступающих в море, на 10 марта был назначен новый совет, на котором было решено приказать боцманмату Алексею Иванову, единодушно выбранному всеми, пойти вдоль Лесной речки на юг и идти вдоль берега, пока он не достигнет конца острова либо самого материка, потому что некоторые до сих пор пребывали во мнении, что это Кроноцкий мыс.

15 марта они отправились в путь, но 19 марта неожиданно возвратились с тем же сообщением, что не могли продолжать путь на юг из-за крутых утесов, выступающих в море. Но, как я установил позднее в своем походе, они не заметили верного пути[253]. Между тем они принесли любопытное двойное известие: 1) что нашли щепки и обломки шлюпа, построенного в Аваче прошлой зимой, а плотник, солдат Акулов[254], нашел части, которые он вырезал в Аваче; 2) они также описали нам животное, которое увидели на суше впервые в жизни и которое, по их описанию, мы сочли за „кота”, или морского котика, ставшего нам впоследствии весьма хорошо знакомым.

22 марта тот же боцманмат со своими прежними спутниками снова отправился в поход с теми же наказами, что и в первый раз, и вдобавок с приказанием идти на север до крайней точки, а оттуда продолжить путь по суше на юг. Если бы на юге встретились препятствия, то он должен был снова отправиться на север или вдоль гор, пока не достигнет материка или конца острова. В последнем случае следовало сразу повернуть назад, чтобы более не задерживать строительство нового судна. Но если бы они достигли материка или Камчатки, половина из них должна была идти с сообщением в Авачу, а вторая половина — вернуться с известиями к нам[255]. Я сопровождал их вместе с тремя другими из нашей юрты. От Лесной речки мы впервые пошли в глубь суши и в тот же день нанесли серьезный урон морским выдрам, которые собрались стадом и чувствовали себя в такой безопасности, что мы убили десять из них и могли бы убить сотню, если бы нас больше волновало мясо и общее наше благополучие, нежели шкуры.

Весной снег осел, позволяя нам двигаться по суше на юг, где морские выдры и тюлени еще не были напуганы и встречались в огромных количествах; нас весьма ободрило это открытие, и мы прилежно и часто посещали это новое место, хотя из-за гор путь был долог и чрезвычайно утомителен. Но трижды в пути случалось такое, что около трети из нас чуть не погибли.

1 апреля подконстапель Роселиус, подлекарь Бетге, гардемарин Синт и казак, как обычно, вышли из нашего жилища на промысел. К вечеру разразился такой страшный шторм с северо-запада, что никто не мог удержаться на ногах или видеть хотя бы на шаг вперед. Более того, за ночь выпал снег в сажень глубиной, и мы не могли припомнить, чтобы испытывали более яростный шторм с самого нашего прибытия на эту землю. Наши товарищи, о ком мы дома сильно волновались, чуть не погибли; пролежав всю ночь под глубоким снегом, они едва смогли выбраться и дойти до берега. Однако гардемарин отстал от них и потерялся, известий от него не было, и, вероятно, никто из них не вернулся бы, если бы шторм не кончился к рассвету. На следующий день мы несколько часов трудились, прежде чем смогли выбраться из своего жилища; в тот самый момент, когда, к счастью, был расчищен вход, трое наших людей вернулись, столь бездыханные, безмолвные и застывшие от холода, как неподвижные машины, что едва могли передвигать ноги. Подлекарь, совершенно ослепший, не способный видеть, брел позади остальных.

Мы немедленно их раздели, укрыли постелями и с помощью чая и других средств привели их, благодарение Богу, в такое состояние, что волновались только за гардемарина, которого, однако, через час нашли в беспамятстве бродившим по берегу[256] в еще более тяжком состоянии и привели к нам. Мы не могли не опасаться, что он потеряет кисти рук и ступни, потому что он всю ночь пролежал в речке, был тверд, как камень, а одежда примерзла к его телу, но Бог возродил его без каких-либо повреждений. Подлекарю понадобилось восемь дней, чтобы восстановить зрение[257].

Хотя это происшествие сильно нас напугало, остальные намеревались вести дело мудрее и, при необходимости куда-либо идти, дожидаться более благоприятной погоды. И поэтому 5 апреля, поскольку у нас кончалось мясо, я, Плениснер, мой казак и слуга покойного капитана-командора отправились на промысел на юг в самую приятную и солнечную погоду. Убив сразу, как только подошли к морю, столько выдр, сколько могли унести, мы сидели вокруг костра у утеса, намереваясь провести здесь ночь, когда внезапно удача опасно отвернулась от нас. К полуночи поднялся такой жестокий северо-западный шторм с таким обилием снега, что нам не удалось найти укрытие. Казака уже так сильно засыпало снегом, что он лежал погребенный им, не в состоянии двигаться. Я сидел в снегу и пытался согреться и отогнать смертную тоску, постоянно куря табак. Двое других непрестанно бегали взад и вперед, как истинные hemerodromi[258], хотя из-за ветра едва могли держаться на ногах.

Когда наступил рассвет, который с трудом можно было отличить от мрачнейшей ночи, другие мои товарищи не позволили мне оставаться под снегом, и я наконец поднялся, чтобы вместе с ними искать пещеру или расселину в камнях. После длительных блужданий, так и не найдя убежища, мы вернулись, полумертвые и отчаявшиеся. Поскольку мне не удалось заставить моего казака подняться, мы насильно откопали его из-под снега и договорились разделиться на две партии и еще раз попытаться спасти свои жизни, потому что шторм не утихал. В этом казаку повезло больше, чем нам. После получасовых поисков он набрел на очень широкую, просторную пещеру в скале, которая, несомненно, была результатом сильного землетрясения[259].

Получив это известие, мы с надеждой устремились туда, нагруженные дровами и мясом, и оказались в укрытии, защищенном от всех ветров и снега. Оно так чудесно было создано природой, что мы сразу поняли, как эта находка, подсказанная нуждой, будет нам полезна в будущем. Кроме крова и достаточного помещения для нас самих, мы получили здесь амбар для хранения провианта от вороватых и злых песцов. Мы также нашли созданный природой очаг, поэтому могли обогревать эту пещеру, как комнату, и с удобством готовить пищу, нисколько не страдая от дыма, который уходил вверх в узкую расселину над нами.

Здесь мы, слава Богу, пришли в себя и отдыхали три дня, потому что нам надо было снова идти на промысел, так как во время шторма песцы съели наш провиант. На четвертый день мы вернулись домой с богатой добычей и добрыми вестями, в то время как наши товарищи беспокоились, появимся ли мы вновь.

Впоследствии пещера и бухта были названы моим именем, потому что были открыты моей артелью[260].

За несколько дней до нас подштурман Юшин с единственным нашим корабельным плотником, который в одиночку взялся построить судно[261] и с которым поэтому были связаны все наши надежды на возвращение, пошли на промысел, взяв с собой еще троих. Когда им таким же образом пришлось искать расселину, они нашли ее у самого моря, и случилось так, что из-за высокой воды они оказались в ней, как в тюрьме, в течение семи дней, без пищи и дров, и вернулись лишь на девятый день, когда мы уже считали, что они либо утонули, либо погибли под снежной лавиной.

Вернувшись домой 8 апреля, мы узнали радостную весть, что эти люди, столь нам необходимые, объявились снова, а также что 7 апреля вернулся боцманмат с известием, что мы в самом деле находимся на острове, но им кажется, что на северо-востоке они видели горы. Согласно широте я подумал, что это может быть только Американский материк[262], поскольку об этом острове ничего не было известно на Камчатке[263].

Теперь, когда мы не видели иного пути добраться отсюда до Камчатки (также и из-за отсутствия дерева), как разобрать наш старый пакетбот и построить из него маленькое судно, 9 апреля мы на совете решили так и поступить. Тогда же был установлен следующий порядок, который должен был действовать со дня начала разборки до окончания строительства нового судна: 1) Те двенадцать человек, которые умели работать топором, должны непрестанно этим заниматься. 2) Все остальные, за исключением двух офицеров и меня, должны ходить на промысел так, чтобы, когда одна артель возвращалась домой с промысла, она день отдыхала, но при этом занималась хозяйством, готовила пищу для остальных, а затем чинила их одежду и обувь; на третий и в последующие дни она должна была работать на строительстве, пока снова не наступит ее очередь идти на промысел. 3) Все мясо должно было доставляться в общее место, и каждое утро каждый повар из каждой юрты должен был получать свою долю от унтер-офицера, чтобы плотники, жившие в разных юртах, не испытывали в чем-либо недостатка.

После того как все подписали этот договор[264], на следующий день мы начали самые важные подготовительные действия. Мы сняли материалы с пакетбота и собрали их в одном месте на берегу. Точила были сняты и вставлены в 128 лоток; инструмент был очищен от ржавчины и наточен; построена кузница[265]; выкованы ломы, железные дубинки и большие молоты, для чего собрано дерево и изготовлен уголь. Последняя задача была очень тяжелой и сильно задержала всю работу.

Хотя мы предвидели большие трудности из-за того, что отпугнули морских животных, и из-за продолжительности промыслов, потому что ближайшие места для охоты находились в восемнадцати — двадцати верстах отсюда, тем не менее неожиданно Господь чрезвычайно укрепил наш дух следующими событиями. 18 апреля люди из казармы убили морского котика, который, с жиром и мясом, весил не менее двадцати пудов. 19 апреля те же люди убили еще одного котика такого же размера, и стало ясно, что весь экипаж сможет целую неделю кормиться двумя или, самое большее, тремя животными.

Более того, поскольку я знал по сведениям, полученным еще на Камчатке, что эти животные каждую весну передвигаются стадами в огромных количествах мимо Курильских островов и побережья Камчатки на восток и в сентябре возвращаются оттуда обратно на юг, при этом самки по большей части беременны, я заключил, что эти острова, вне всяких сомнений, являются местом, где эти животные проводят лето, чтобы дать жизнь потомству, а потому эти первые котики — лишь предвестники остальных. Впоследствии такие рассуждения нас не обманули[266].

И позднее вместе с подлекарем я тоже убил одно животное, за которым затем последовали бесчисленные стада, за несколько дней заполнившие берег до такой степени, что мы не могли миновать их без опасности для жизни или членов, а в некоторых местах, где они покрывали всю землю, они вынуждали нас взбираться на горы и по ним продолжать путь.

И все же вскоре возникли два затруднения при этом неожиданном и удивительном изобилии, ниспосланном Богом. Первое состояло в том, что эти животные находились лишь на южной стороне острова, против Камчатки; следовательно, их приходилось тащить до наших жилищ не менее восемнадцати верст от ближайшего места охоты[267]. Во-вторых, мясо этих животных пахнет, как свежая белая чемерица[268]. Оно внушало отвращение и у многих вызывало сильную рвоту и понос.

Тем не менее мы обнаружили, что мясо другого котика, более мелкого, серого цвета и прибывающего в еще большем количестве[269], значительно нежнее и вкуснее и его можно есть без отвращения. Кроме того, прямо напротив наших жилищ позже был найден более близкий путь на юг, вполовину короче прежнего. Поэтому мы решили постоянно держать там двух людей, убивающих животных по очереди. У них всегда было столько мяса, что ежедневно высылаемые партии могли сразу взваливать его на спину и возвращаться обратно в тот же день.

Тем временем мы еще более приободрились, когда 20 апреля, за день до того, как мы начали разбирать пакетбот, крупного кита, пятнадцати саженей длиной и совершенно свежего, выбросило на Козловом поле в пяти верстах к западу от наших жилищ[270]. С него мы за два дня собрали столько ворвани и жира, что при отплытии с острова оставили несколько полных бочек.

Вскоре после этого часто стали появляться и морские львы, которых на Камчатке называют сивучами, и, хотя никто не отваживался убить это свирепое животное, мы разделали одно из них, раненное на Камчатке „носком”, или гарпуном, которое ушло и было выброшено на берег вблизи нас, мертвое, но все еще свежее.

Весь май и половину июня мы жили мясом морских котиков и их самок.

5 мая было положено начало нашему судну и будущему отплытию установкой ахтерштевня и форштевня на киле[271]. Затем лейтенант Ваксель пригласил всех в свое жилище и, при отсутствии других напитков, угостил нас монгольским „сатураном”, или чайным супом, с мукой, поджаренной в масле[272]. По этому случаю мы были весьма веселы вопреки многим неудовлетворенным желаниям и устремлениям.

Приятная весенняя погода кроме наслаждения ею дала нам многие преимущества. Когда снег растаял, мы нашли столько дерева, повсюду лежавшего на берегу, что перестали беспокоиться об угле, необходимом для нашей кузницы. С приближением весны у нас также появилось много съедобных и вкусных растений и кореньев; употребление их давало разнообразие и лекарство нашим истощенным телам. Прежде всего среди них были камчатская сладкая трава; клубни камчатской лилии — сараны, которой здесь значительно больше и она намного крупнее, чем на Камчатке; некое растение, листья которого по вкусу и форме походят на сельдерей, а корень по вкусу напоминает пастернак[273], а также корни дикого сельдерея. Кроме того, мы ели листья медуницы, побеги кипрея, корни горца.

Вместо черного чая мы приготовляли настой из листьев брусники, а вместо зеленого чая — из листьев грушанки, а позднее вероники.

Для приготовления салата мы использовали ложечную траву, веронику и сердечник[274].

ГЛАВА 10

МОРСКАЯ КОРОВА

11 мая и в последующие дни не только начал быстро таять снег, но и постоянные дожди с ветрами, приходившие с юго-востока, вызвали такую высокую воду, что речки переполнились, и мы с трудом выдерживали в наших подземных жилищах, залитых водой на один-два фута. Когда дожди прекратились, это заставило нас покинуть зимние дома и построить на земле летние[275]. Тем не менее зимние дома по-прежнему посещались, когда вода впиталась в землю.

Однако строительство судна было задержано дождем на несколько дней. Затем его продолжили с еще большим воодушевлением, когда, к нашему удивлению, обнаружили, что пакетбот легко разобрать, чего мы сначала не ожидали, потому что он был новым и прочно построенным, а у нас не было инструмента для разборки. Работа над новым судном день ото дня все более спорилась, поэтому вместе с надеждой чрезвычайно возросло и всеобщее рвение.

Когда к концу мая обшивка была полностью закончена и поставлена на киль, мы более не сомневались, что в августе сможем добраться отсюда до Камчатки, и были озабочены тем, как избежать мучительной доставки мяса и обеспечить всех пищей, что можно было сделать, охотясь на морских коров[276], которые ежедневно во множестве были у нас перед глазами на берегу. Тогда работа пошла бы еще быстрее, тем более что людям уже недоставало сил, а их обувь и одежда сильно истрепались от походов по пересеченной местности на юг и через горы.

Поэтому 21 мая мы совершили первую попытку с изготовленным нами длинным железным крюком, к которому привязали прочный и длинный канат, чтобы зацепить им огромное и мощное морское животное и вытащить его на берег, но безуспешно, потому что шкура этого животного была слишком жесткой и прочной. Мы не преминули сделать еще несколько экспериментов и поменять крюк. Но эти попытки обернулись еще худшим, и животные скрылись в море вместе с крюками и канатами.

Наконец самая чрезвычайная нужда заставила нас задуматься о наиболее подходящих средствах, потому что по причинам, указанным выше, люди не могли более продолжать охотиться по-прежнему. С этой целью в конце июня отремонтировали лангбот, который осенью был сильно разбит волнами о скалы. Гарпунщик и пятеро гребцов заняли в нем места. У них был с собой очень длинный канат, сложенный должным образом, точно так, как при охоте на китов в Гренландии[277], один конец которого привязали к гарпуну, а другой держали на берегу еще сорок человек.

Они очень осторожно плыли к животным, стада которых отыскивали пищу у берега в полнейшей безопасноcти. Как только гарпунщик ударил одно из них, люди на берегу стали тянуть животное к себе, а находившиеся в боте гребли к нему и своим поведением еще более его пугали. Как только оно немного ослабло, люди в боте вонзили большие ножи и штыки во все части его тела, пока оно, совершенно обессилевшее от потери большого количества крови, которая фонтанами била из его ран, при высоком приливе не было быстро вытащено на берег для разделки.

Как только прилив отступил и животное вытянули на сухой берег, мы отовсюду большими кусками срезали мясо и жир, которые с большой радостью отнесли в свои жилища. Часть мы поместили в бочки. Другую часть, особенно жир, развесили на козлах. Наконец-то мы избавились от всех забот о пище и оказались способны продолжать постройку нового судна, удвоив число работников.

Это морское животное, которое испанцы впервые увидели в Америке и впервые с неточностями описал испанский врач Эрнандес, а после него Каролус Клузиус и другие, они называют манати. Англичане называют его либо морской коровой, как голландцы, либо, на манер Дампьера, mannetes, словом, взятым из испанского языка. Это морское животное обитает как у восточного, так и у западного 136 побережья Америки, и его наблюдал Дампьер (что весьма странно) вместе с морскими котиками и львами в южном полушарии, а также я и другие — в северном[278].

Самые крупные из этих животных имеют от четырех до пяти саженей в длину и три с половиной сажени в толщину в районе пупа, где они толще всего. Сверху до пупа они схожи с сухопутным животным; от него до хвоста — с рыбой.

Череп нисколько не отличается от лошадиного, но когда он еще покрыт шкурой и мясом, то напоминает голову буйвола, особенно губами.

На месте зубов у него во рту две широкие кости, одна из них прикреплена к нёбу наверху, а другая — изнутри к нижней челюсти. Обе они снабжены множеством кривых борозд и выступающих гребней, с помощью которых оно перетирает водоросли, свою обычную пищу[279].

Губы снабжены множеством жестких щетин; те, которые находятся на нижней челюсти, так толсты, что напоминают куриные перья и явственно показывают своей внутренней пустотой истинную природу волос вообще, которые так же пусты.

Глаза животного, не имеющие век, не больше глаз овцы.

Уши так малы и скрыты, что их с трудом можно отыскать и узнать среди множества борозд и складок шкуры, пока шкуру не снимут, тогда ушной канал из-за своей отполированной черноты бросается в глаза; все же он так мал, что едва ли вмещает и горошину. От наружного же уха нельзя найти и слабого следа.

Голова соединяется с туловищем короткой и неразличимой шеей.

Ниже, на груди, можно рассмотреть две примечательные вещи. Во-первых, ноги, состоящие из двух суставов, имеют окончания, напоминающие лошадиные копыта. Снизу они снабжены обильной короткой и густой щетиной, напоминающей швабру, и я не уверен, как их следует называть — руками или ногами — по той причине, что, кроме птиц, двуногих животных не существует. С помощью передних ног оно плавает, обрывает водоросли со скал на дне, а лежа на спине и готовясь к венериным играм, они обнимают ими друг друга.

Вторая любопытная вещь находится под этими передними ногами, а именно груди с черными морщинистыми сосками в два дюйма длиной, на концах которых открываются бесчисленные млечные протоки. При сильном трении они дают огромное количество молока, которое по вкусу, содержанию жира и сладости превосходит молоко сухопутных животных, но в остальном ничем от него не отличается.

Кроме того, спина этого животного устроена почти как у быка. Хребет выступает вверх. По обе стороны от него находятся плоские впадины во всю длину спины. Бока по всей длине округлые.

Живот округлый и весьма обширный и постоянно туго набит, так что при малейшей ране внутренности немедленно вываливаются с громким шипением. По пропорциям он похож на живот лягушки.

Начиная с гениталий тело сразу заметно уменьшается в окружности. Хвост по мере приближения к плавнику становится все тоньше и тоньше, но непосредственно перед ним все же имеет в среднем два фута в ширину. Между прочим, за исключением хвостового плавника, это животное не имеет других плавников ни на спине, ни по бокам, чем также отличается от кита и других морских животных. Хвостовой плавник расположен горизонтально, как у кита и морской свиньи.

Мужской орган сходен с бычьим по длине и расположению; но по форме и природе он похож на лошадиный, имеет почти сажень в длину и оболочку, прикрепленную под пупом. Женские гениталии расположены прямо над анусом, они продолговатые, почти квадратные и в верхней части снабжены мощным мускулистым клитором в полтора дюйма длиной.

Как и скот на суше, эти животные живут в море стадами, самцы и самки обычно плавают вдоль берега вместе, подталкивая вперед своего отпрыска. Эти животные ничем не занимаются, кроме своего пропитания. Спина и половина брюха постоянно видны из воды, и они жуют, как сухопутные животные, медленно и монотонно двигая головой вперед. С помощью ног они обрывают водоросли со скал и непрестанно едят. Однако строение их желудка показало мне, что они не жуют жвачку, как я полагал сначала. Во время еды они двигают головой и шеей, подобно быку; по прошествии нескольких минут они поднимают голову из воды и втягивают свежий воздух, прочищая горло, как лошади. С отливом они уходят от суши в море, но с началом прилива возвращаются к берегу и часто оказываются так близко, что нам удавалось дотягиваться до них и ударять с берега палками.

Они совершенно не боятся людей и не слишком плохо слышат вопреки тому, что утверждает Эрнандес.

Я не заметил у них признаков примечательного ума, как пишет Эрнандес, но они в самом деле чрезвычайно любят друг друга, и эта любовь простирается так далеко, что, когда одно из них ранили, все остальные вознамерились прийти ему на помощь и уберечь от вытягивания на берег, замкнув вокруг него кольцо. Другие же попытались перевернуть бот. Некоторые принялись за канат или старались вытащить гарпун из его тела, в чем и в самом деле несколько раз преуспели. Мы также наблюдали, как самец два дня подряд приходил на берег к своей мертвой самке и справлялся, не жива ли она.

Тем не менее они постоянно оставались на одном месте, сколько бы их ни было ранено или убито.

Они играют в венерины игры в июне, используя длительные отвлекающие маневры. Самка, все время петляя, медленно удаляется от самца, а самец непрестанно ее преследует. Но когда самка устает от этой шутливой погони и напрасного заманивания, она ложится на спину, и самец завершает совокупление наподобие человека.

Когда они хотят отдохнуть на воде, то ложатся на спины в спокойном месте вблизи какой-либо бухточки и медленно плавают туда-сюда в этой позе.

В любое время года этих животных можно найти повсюду вокруг острова в таком количестве, что все побережье Камчатки могло бы постоянно щедро снабжать себя их жиром и мясом.

Шкура этого животного имеет двойную природу. Внешняя шкура черная или черно-бурая, в дюйм толщиной и плотная, почти как пробка, вокруг головы много складок, морщин и впадин. Она состоит только из перпендикулярных прядей, которые тесно лежат друг на друге, как испанский тростник или лоза. Отдельные луковицы прядей внизу круглые, поэтому верхний слой легко отделить от собственно шкуры, но в самой шкуре находятся углубления для луковиц, придающие ей вид поверхности наперстка. По моему мнению, внешняя шкура является сочетанием множества волос в сплошной корке, и я встречал такое же у китов.

Внутренняя шкура толще бычьей, очень прочная и белого цвета. Под ней находится слой жира, окружающий все тело животного. Слой жира имеет четыре пальца в толщину. Затем следует мясо.

Вес животного со шкурой, мышцами, мясом, костями и внутренностями я оцениваю в 200 пудов, или 80 коротких центнеров[280].

Жир этого животного не маслянистый или мягкий, а твердый и железистый, снежно-белого цвета; полежав несколько дней на солнце, он становится приятного желтого цвета, как лучшее голландское масло. Вареный жир превосходит по вкусу лучший говяжий жир, по цвету и текучести походит на свежее оливковое масло и обладает исключительно хорошим запахом и питательностью. Мы пили его чашками, не испытывая ни малейшей тошноты. Кроме того, если его принимать часто, он действует как очень мягкое слабительное и мочегонное средство; поэтому я считаю его хорошим лекарством от хронических запоров, а также желчных камней и непроходимости мочи.

Хвост состоит из одного только жира, который гораздо приятнее, чем в других частях тела. Жир икр весьма напоминает мясо молодых свиней, а мясо — мясо молодых бычков; оно полностью успевает свариться за полчаса и набухает так, что вдвое увеличивается в объеме. Мясо старых животных неотличимо от говядины и разнится от мяса всех сухопутных и морских животных тем удивительным качеством, что даже в самые жаркие летние месяцы хранится на открытом воздухе без гниения целых две недели или даже больше, несмотря на то что его так оскверняют мясные мухи, что оно повсюду покрывается червями. Я вижу причину этого в том, что в нем обычно смешаны растительная пища и селитра, отчего мясо приобретает значительно более красный цвет, чем у сухопутных и морских плотоядных животных.

Было очевидно, что все, кто его ел, испытывали ощутимое прибавление сил и здоровья[281]. Это особенно было заметно у некоторых матросов, у которых случались рецидивы болезни и которые до сих пор не могли выздороветь. Этим завершились все сомнения относительно того, какой провиант нам следует взять с собой в плавание; с помощью морских животных Богу было угодно укрепить нас, потерпевших бедствие от моря.

Что касается внутреннего строения этих удивительных существ, я отсылаю любознательных читателей к моему подробному описанию этого животного[282], а здесь отмечаю лишь кратко, (1) что сердце их разделено на две части и, таким образом, в отличие от обычного сердца — двойное и что околосердечная сумка не окружает его полностью, но образует особую полость; (2) что легкие, заключенные в прочную мембрану, размещаются у спины, как у птицы; поэтому оно может дольше пребывать под водой, не дыша; (3) что у него нет желчного пузыря, а только широкий желчный проток, как у лошади; (4) что брюхо его сходно с брюхом лошади, как и внутренности; (5) что почки, как у телят и медведей, состоят из множества маленьких почек, каждая из них имеет собственный мочеточник, лоханку, маленькие артерии и сосочки, и что почек две, они имеют полфута в длину и весят тридцать фунтов.

Из черепа этого животного испанцы обычно извлекают кость, прочную, как камень, и продают ее аптекарям и лекарям, выдавая за камень, который называют lapis manati[283]. Я безуспешно искал ее в этих многочисленных животных, и мне представляется, что она является следствием климата или признаком определенного вида этого животного, тем более что пытливый г-н Дампьер упоминает о двух его видах близ острова Святого Фердинанда[284].

Более того, я был немало удивлен, что, несмотря на скрупулезные расспросы обо всех животных на Камчатке, я ничего не слышал об этом животном до моего возвращения из путешествия, но по возвращении я получил сведения, что это животное известно в местах от мыса Кроноцкого до Авачинской бухты, где его иногда мертвым выбрасывает на берег.

Из-за отсутствия специального названия ему дали имя „капустник”[285].

ГЛАВА 11

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА КАМЧАТКУ

Поскольку все трудности разборки пакетбота и заготовления пищи были позади и поскольку для разнообразия мы иногда вытаскивали своими полусгнившими сетями столько рыбы, что одного улова хватало на восемь дней, благодаря множеству рук, удвоенной энергии и при постоянно дружеском подбадривании лейтенанта Вакселя мы замечательно преуспели, и к середине июля готовый корпус судна стоял на стапеле. Остальное время до 13 августа было потрачено на изготовление такелажа, рангоута и мачт, кузнечные работы и на утомительное вытапливание смолы из старых канатов[286], а также на возведение помоста для спуска судна, что причиняло более всего неприятностей, поскольку нам сильно не хватало дерева и других материалов. Дерево для помоста носили отовсюду из удаленных участков побережья; помост закрепили, нагрузив на него пушки.

Другие строили склад для материалов, которые мы оставляли. Третьи занимались строительством печи и приготовлением сухарей на дорогу[287]. Некоторые готовили бочки (которые быстро нужно было сделать для плавания) с железными обручами и веревками, потому что эта работа осталась ранее не сделанной в Охотске. Некоторые разведывали дно моря[288]. Никто не хотел сидеть сложа руки и не сидел по мере того, как все ближе и зримее для каждого становилась надежда на отплытие с этого острова на родину. Хотя надежда добыть еще шкуры выдр вызывала у некоторых желание провести здесь еще одну зиму[289], они наконец от стыда отказались от этой мысли.

8 августа все было готово к отплытию. Днем мы все помолились Богу, прося его об успешном спуске судна на воду (оно было посвящено Святому Апостолу Петру и названо его именем), и, завершив молитву, с Богом начали спуск.

Но, к нашему полному ужасу, случилось так, что судно осталось неподвижным и своим весом давило на помост, который, очевидно, был построен слишком низким. Тем не менее мы работали изо всех сил и, используя домкраты, подняли его так высоко, что ошибку можно было исправить с помощью нескольких толстых досок, подсунутых с боков между судном и помостом, после чего оно было благополучно спущено. Но к этому времени высокий прилив кончился, и завершение спуска пришлось отложить на следующий день, когда с приливом судно успешно спустили в море.

После этого мы трудились день и ночь. 11 августа на место установили мачту и закрепили вантами. Затем погрузили воду, провиант и багаж каждого.

Предварительно каждому пришлось заявить письменно о том, какой вес он хочет взять с собой[290]. Все, что превышало разрешенный вес, оставили.

Во время погрузки судна плотники продолжали строить небольшую шлюпку, которую можно было бы разместить на палубе и использовать при крайней необходимости.

Провиант нашего судна состоял из 25 пудов ржаной муки, пяти бочек засоленного мяса манати, двух пудов гороха и бочки соленой говядины, которая уцелела даже при нашей скудости на возвратном пути из Америки. Кроме того, каждому выдали по четыре фунта масла. Многие, кто был экономен, сберегли из своего бедного провианта столько, что при отплытии смогли испечь полпуда сухарей и взять их с собой. Те же, кто прежде жил слишком хорошо, сушили мясо манати.

13 августа мы со смятением в душе в последний раз покинули свои жилища и взошли на борт судна. Оно должно было либо донести нас до границ Азии и нашей любимой отчизны, либо, после стольких трудов, надежд и тоски, вынести по воле Всевышнего приговор нашему жалкому паломничеству. Когда мы все поднялись на судно, то впервые поняли, как заполнено его пространство и каким трудным поэтому будет плавание. Мы лежали друг на друге и ползали друг по другу. Свободнее всех было лейтенанту, мастеру Хитрову, мне и сыну лейтенанта в узкой каюте. Остальные 42 человека лежали в трюме, столь заполненном бочками с водой, провиантом и багажом, что им едва удавалось разместиться между ними и палубой. На три человека постоянно приходилось два места, поэтому вся команда была поделена на три вахты. Но так как пространство было все же переполнено, мы начали выбрасывать в море подушки, постели и одежду, которые взяли с собой с берега.

Новое судно имело 36 футов по килю и 42 фута от носа до кормы.

Тем временем мы видели, как песцы на берегу обследуют наши жилища с величайшим ликованием и занимают их, словно свои; казалось, они были изумлены, что никто их не прогоняет, как обычно. Кроме того, они за один налет нашли множество остатков жира и мяса, которые мы им оставили от всего сердца для развлечения.

Утром 14 августа мы особой молитвой просили Бога о помощи и поддержке нашего успешного плавания. Потом мы подняли якорь. Поскольку западный ветер помогал нам миновать юго-восточную оконечность острова, мы решили — хотя устье реки Камчатки и было вдвое ближе и наше судно едва ли могло выдержать осенний шторм — идти прямо в Авачинскую бухту. Мы плыли при слабом ветре и к полудню были уже в проливе между островом Беринга и островом, лежащим параллельно ему в пяти милях восточнее[291], а к вечеру достигли юго-восточной оконечности нашего острова[292].

В тот день мы были в приподнятом настроении, потому что при ясной и приятной погоде шли мимо острова, где знали все горы и долины, по чьим тропинкам столько раз с трудом взбирались в поисках пищи и по другим надобностям и на котором дали названия согласно разным обстоятельствам и событиям. Тем самым милость и милосердие Господни стали ясны всем, еще ярче напоминая, какими жалкими мы приплыли сюда 6 ноября, как чудесно нашли себе пропитание на этом голом острове и, несмотря на тяжкие труды, стали еще здоровее, крепче и сильнее; и чем более мы смотрели на остров, прощаясь с ним, тем яснее отражалось, как в зеркале, удивительное и любящее Божье руководство.

Поздно вечером мы, благодарение Богу, отплыли так далеко, что находились против самой выступающей оконечности острова.

В воскресенье, 15 августа, до полудня дул легкий ветер, и мы по-прежнему видели южную сторону острова. К ночи ветер усилился, но когда мы пошли по ветру и оставили дрейфовать в море лангбот, который так хорошо служил нам до сих пор, но теперь стал лишь помехой нашему судну, мы полностью потеряли остров из виду и, при весьма благоприятных погоде и ветре, прямым курсом вест-тень-зюйд пошли в Авачу.

Однако к полудню нас внезапно охватил ужас, потому что наше судно сразу заполнилось водой через неизвестную течь, каковое событие казалось еще опаснее, поскольку все знали прочность нового судна, а из-за тесноты и сильного ветра все мешали друг другу. Кроме того, поскольку судно было так плотно загружено, было чрезвычайно трудно обнаружить причину течи. К тому же помпы, когда они стали всего более необходимы, оказались забиты многочисленными щепками, остававшимися в трюме, потому что кто-то позабыл подставить под них котлы. В таких обстоятельствах паруса немедленно были убраны. Одни передвигали багаж и искали течь. Другие не переставая вычерпывали воду котлами. Третьи выбрасывали в море железные пушечные ядра и картечь, взятые с берега[293]. И, к великому счастью, случилось так, что, когда корабль облегчили и течь заткнули — течь между тем была обнаружена нашим плотником именно там, где он и предполагал, и оказалась теперь выше ватерлинии, — мы поняли, что избежали и этой опасности и не утонем. Но коль скоро это происшествие послужило нам случайным предостережением, мы не преминули улучшить надзор и поставить в трюме котлы под помпами. Также стало ясно, что течь возникла, когда корабль во время спуска поднимали домкратами, верхняя часть которых упиралась ниже ватерлинии, и пригнанные доски легко было сместить, так как для ускорения строительства они скреплялись лишь железными гвоздями без единого деревянного нагеля.

16 августа мы продолжали идти прежним курсом. Во вторник, 17 августа, мы внезапно увидели Камчатку; мы вышли напротив Кроноцкого мыса и оказались едва ли не в миле от берега, поскольку заметили его при сумрачной и туманной погоде. Тем не менее мы придерживались плана плыть в гавань, от которой все еще находились примерно в тридцати милях. Однако, поскольку вдоль Камчатского побережья все время стоял либо полный штиль, либо дул противный ветер, мы провели еще девять дней, закрепив снасти, пока наконец 26 августа, сутки без перерыва идя на веслах, не подошли ночью к входу в бухту и вечером 27 августа не бросили якорь в долгожданной гавани.

Как ни велика была всеобщая радость от нашего благополучного прибытия, все же неблагоприятные и неожиданные известия, которые мы получили от камчадалов по прибытии, привели нас в еще большее волнение и заставили полностью забыть о себе. Все считали нас погибшими и скорбели таким образом: оставленная нами собственность попала в чужие руки и была по большей части расхищена. Поэтому радость и печаль зачастую быстро сменяли друг друга в зависимости от сути новостей. Все мы слишком привыкли к невзгодам и убогой жизни, считали, что это будет продолжаться всегда, и думали, что настоящее нам только снится.

На следующий день, от всего сердца поблагодарив Всемогущего Господа в общей молитве за его милосердную защиту, наше чудесное спасение и счастливое возвращение в Азию и одновременно на родину каждого, морские офицеры решили отправиться в Охотск этой же осенью. Я попрощался с ними и приготовился пешком идти за тридцать миль на Большую реку к своим, по которым так стосковался[294]. Я благополучно прибыл туда 5 сентября и присоединился к торжественному празднованию именин Ее Величества всемилостивейшей Императрицы.

По прошествии нескольких недель нам сообщили, что из-за сильного противного ветра корабль, отплывший в Охотск, возвратился в гавань, чтобы провести там зиму. Но с Большой реки известие, что мы вернулись в порт, не было передано на галиот „Охотск” из-за небрежности командира[295], хотя галиот отплыл из устья реки в Охотск лишь на третий день после получения в остроге этой вести. Из-за этих двух происшествий нас числили среди мертвых на восемь месяцев дольше, чем было необходимо.

КОММЕНТАРИИ