Дневник плавания с Берингом к берегам Америки. 1741-1742

19 сентября мы наслаждались ясной погодой, хотя было довольно холодно. Дул ветер с NWtW. В полдень мы были в 226 милях от Авачи и в разное время видели морского бобра, или морскую выдру.

20 сентября ветер и погода были такими же, как и накануне. Ночью ветер полностью стих.

21 сентября мы радовались очень приятной погоде и постоянному солнцу; в то же время море было спокойнее, чем все предыдущие два месяца. К вечеру во второй раз задул юго-восточный ветер, который, однако, в час пополуночи переменился на NWtW.

22 сентября стояла очень приятная погода, дул ветер NWtN.

23 сентября штормило весь день и всю ночь, и мы плыли на север при юго-западном ветре. Вечером умер второй человек на нашем судне, гренадер Третьяков[154].

24 сентября большую часть дня было облачно. К вечеру, к величайшему своему ужасу и потрясению, мы увидели землю, лежавшую перед нами под 51-м градусом. Большую землю и высокие горы, покрытые снегом, мы увидели на расстоянии от шести до восьми миль, но многочисленные острова были всего в трех-четырех милях от нас[155]. Мы взяли пеленг суши, но, поскольку слишком приблизились к ней, слишком далеко ушли на север и при юго-западном ветре плыли прямо на нее, не будучи в состоянии обогнуть ее с юга, нам пришлось быстро повернуть обратно в море на восток. В этом не было бы необходимости, если бы мы вняли всем признакам того, что идем поблизости от земли, которые давно появились в таком изобилии, и если бы мы пошли дальше на юг. Теперь же неудачное предложение мастера Хитрова пойти еще дальше на север, к нашему несчастью, было почти одобрено этим утром, потому что он воображал, что земля простирается прямо на запад по 56-му градусу, а также думал, что мы уже в открытом море. Величайшей удачей было то, что мы увидели землю еще днем и до начала разыгравшегося вскоре шторма; в противном случае мы, конечно, наткнулись бы на землю ночью, или против нашей воли нас снесло бы юго-восточным ветром и без всякого шанса на спасение разбило бы вдребезги, выбросив на берег.

В таком смятении мы случайно услышали странную вещь: офицеры начали говорить, что, по нашему счислению, именно в этом месте мы потеряли капитана Чирикова. Тогда, плывя во второй раз на юг и только что пережив шторм, мы услышали от людей, что на севере видна земля, чему в то время мы не поверили и потому потеряли верный путь, как я уже писал. Без сомнения, капитан Чириков высаживался здесь на берег. Это обстоятельство я уже упоминал в начале настоящего рассказа[156].

24 сентября я наблюдал два явления, которые никогда прежде не видел в своей жизни, а именно ignes lambentes[157] — Кастора и Поллукса, прозываемые моряками огнями Св. Эльма[158], а затем ужасающе быстрое движение облаков, которые во время шторма, как стрелы, проносились у нас перед глазами. Случалось даже, что облака устремлялись навстречу друг другу с одинаковой быстротой[159].

Чтобы уйти от земли, до полудня 25 сентября мы дрейфовали перед началом все усиливавшегося и длительного шторма с нижними парусами, треугольной бизанью и фоком (точно так же, как и предыдущей ночью) на юго- восток, постоянно подвергаясь опасности потерять рангоут и мачты из-за очень сильного ветра. Днем мы шли только под треугольной бизанью, потому что находились уже достаточно далеко от земли и благодаря западному ветру более не опасались, что нас вынесет на сушу.

26 сентября западный ветер несколько утих, но море, приведенное в слишком сильное волнение, продолжало катить волны в прежнем направлении, и мы уже третий день плыли назад на юго-восток.

Ночью 27 сентября мы снова попали в свирепый шторм с юго-восточным ветром, который, однако, через час переменился на западный, продолжая дуть с величайшей силой; мы слышали, как время от времени ветер завывал с таким свирепым свистом, яростью и бешенством, что мы ежеминутно подвергались опасности потерять мачту или руль или даже получить повреждения самого корпуса судна из-за силы волн, которые ударялись, словно пушечные ядра, и мы каждое мгновение ожидали последнего смертельного удара. Старый опытный штурман Андреас Хессельберг не мог припомнить, чтобы ему за пятьдесят лет плавания по морям пришлось испытать нечто подобное.

28 сентября шторм продолжался с еще большей свирепостью; смешалось все: град, молнии и дождь. Пятый день мы продолжали дрейфовать назад к юго-востоку.

29 сентября весь день казалось, что шторм ослабеет. Однако около десяти часов вечера ветер, внезапно переменившийся на юго-восточный, снова возвестил о самом свирепом шторме, после чего еще раз переменился на западный и продолжал дуть, как и прежде.

30 сентября в пять часов утра мы встретились с пришедшим с юго-запада штормом такой свирепости, с каким не встречались ни до, ни после. Мы не могли вообразить себе, что шторм может быть еще сильнее или что нам удастся его выдержать. Каждое мгновение мы ожидали, что наше судно потерпит крушение. Невозможно было ни сидеть, ни лежать, ни стоять. Никто не мог оставаться на своем посту, и мы находились во власти Божией во всякий миг, когда небеса пожелали бы взять нас. Половина наших людей лежали больные и слабые, а вторая половина в силу необходимости старалась держаться здоровой, но совершенно обезумела от ужасающих волн и качки судна.

Конечно, много молились, но богохульства, накопившиеся за десять лет пребывания в Сибири, не давали молитвам быть услышанными. С судна мы не видели и на сажень вперед, потому что оно беспрестанно зарывалось между жестокими волнами. К тому же мы не могли готовить пищу, а холодного у нас ничего не было, кроме подгоревших сухарей, которые тоже подходили к концу. В такой ситуации ни в ком нельзя было найти ни мужества, ни помощи. Слишком поздно они стали сознавать, что дела не велись должным образом и что они плохо справлялись с ними. Пусть никто не думает, что опасности этой ситуации преувеличены, и поверит, что даже самое умное перо не смогло бы достаточно ярко описать наши бедствия.

1 октября тот же страшный шторм с юго-запада продолжался с той же свирепостью[160]. И теперь офицеры впервые начали рассуждать, что если Бог поможет пережить шторм, то следует искать гавань в Америке, учитывая, что стоит поздняя осень, погода тяжка и неустойчива, что нас отнесло слишком далеко назад на восток и большая часть людей больны и слабы и потому невозможно уйти на несколько градусов дальше на юг. Но я не верил в искренность этих помыслов, поскольку и имущество, и приказчики каждого из них оставались на Камчатке.

2 октября шторм начал стихать, но морю понадобилось более суток, чтобы успокоились высокие валы; ветер оставался юго-западным, вокруг царил мрак. С 24 сентября нас отнесло назад к востоку более чем на пятьдесят миль. У нас было 24 больных и двое умерших.

Что я предвидел, то и случилось. Снова возобновились разговоры о Камчатке, достичь которой в этом году молили Бога, потому что наше упорство важнее того, насколько от него могут пострадать наши личные интересы. Но радость длилась недолго. К десяти часам вечера снова задул юго-восточный ветер с обычными уже признаками, и опять начался жестокий шторм. Из-за этого мысли людей снова стали такими же шаткими и нестойкими, как и их зубы от цинги.

3 октября мы дрейфовали под треугольной бизанью из-за очень сильного шторма. Воздух впервые был прозрачен и чрезвычайно холоден.

4 октября стало немного спокойнее, воздух оставался чистым и очень холодным, хотя несколько часов светило солнце; мы шли под нижними парусами. Однако наша радость опять была недолгой и внезапно прервалась с приходом юго-восточного ветра с дождем, а позднее свирепого шторма с юго-запада. Но мы уже столь же привыкли к штормам, сколь и к ежедневным смертям.

5 октября мы шли под треугольной бизанью из-за сильнейшего шторма. Воздух был холоден и чрезвычайно прозрачен.

6 октября мы все еще шли под треугольной бизанью, потому что, хотя шторм немного утих, волны были по-прежнему очень высоки. Большую часть дня мы видели солнце, но некоторые шквалы наносили град и снег, а вскоре после этого мы дважды видели радугу. В то же время воздух был очень холоден. К вечеру мы увидели впервые за все путешествие множество небольших акул, плававших вокруг нашего корабля. Ночью ветер утих. В тот день на нашем корабле кончилась водка.

7 октября воздух был холоден и прозрачен. К утру, около семи часов, мы снова поставили нижние паруса, но с малой пользой из-за очень сильного волнения моря. Ветер был с ZWtW.

8 октября в течение дня ветер и погода были такими же, как и накануне. Однако в три часа пополудни несносный юго-восточный ветер внезапно задул с величайшей силой. Через два часа при западном ветре мы снова попали в очень сильный шторм с дождем и градом вперемешку. Тогда показалось, что они окончательно решили идти в Америку, потому что даже во время этого шторма мы шли на северо-восток под нижними парусами.

9 октября ветер и шторм стали еще более свирепыми. Весь день нас несло к северо-востоку, при этом все время светило солнце, и ночь была очень ясная.

10 октября шторм продолжался с той же силой. Лейтенант Ваксель пытался убедить капитана-командора, который из-за длительного бездействия снова свалился с цингой, что тот должен дать согласие идти к Американскому континенту и провести там зиму, поскольку невозможность достичь Камчатки стала очевидна, тем более что через несколько дней мы уже не сможем управлять парусами и судном из-за множества больных; иначе все погибнут в море вместе со всеми своими пожитками. Но капитан-командор, которого много раз обманывали, теперь доверял всем очень мало и свел свое мнение к тому, что следует дать обет и собрать деньги, чтобы передать половину их русским на постройку экспедиционной церкви в Аваче, а вторую половину — лютеранам на церковь в Выборге[161].

11 октября была прекрасная ясная и солнечная погода, ветер — WtNW, но мы плыли на юго-запад. К ночи ветер полностью стих, и в час пополуночи стало спокойно, как 21 сентября. Но вскоре снова задул сильный южный ветер. С ним мы столь быстро побежали на запад, что за единый час прошли милю и три четверти.

12 октября мы плыли с этим ветром на WtN. Но к полудню ветер переменился на юго-западный, и около шести часов вечера мы снова попали в бешеный шторм со снегом, дождем и градом. Видели мы и радугу.

13 октября шторм стих. Из-за противных западных ветров мы повернули западнее между югом и севером. До полудня мы часто видели солнце, но днем начали попеременно идти сплошной пеленой то дождь, то град. К вечеру мы снова увидели радугу.

14 октября море стало совершенно спокойным, воздух был чист, светило солнце, но было довольно холодно. В этот день снова говорили об Американском материке. Но коль скоро наши офицеры высказывают все, что взбредет в голову, я не намерен им верить, пока они заранее не обдумают, что хотят сказать, прежде всего потому, что до сих пор у них вовсе не было никаких размышлений, потому что они думают, делают и говорят лишь то, что подсказывают им глаза.

15 октября весь день светило солнце, дули умеренные северо-западные ветра и море было спокойным.

16 октября погода была очень приятная и теплая, море — очень спокойное. К вечеру, в шесть часов, Бог послал нам сильный южный ветер, с которым мы поплыли со скоростью сначала три, а затем четыре узла. Ночью ветер переменился на восточный, поэтому мы продолжали плыть на пяти, шести и шести с половиной узлах. Как только рассвело, задул северо-восточный ветер и стал так силен, что мы осмелились продолжать путь только под нижними парусами.

17 октября весь день шел дождь. Теперь мы впервые целые сутки шли с устойчивым северо-восточным ветром, хотя он и был, пожалуй, слишком силен. После того как мы прошли 24 мили за двадцать часов, ветер стал таким сильным, что мы были вынуждены с четырех часов лечь в дрейф. Ночью довольно сильно штормило, но к утру стало стихать.

18 октября была переменная облачность, но очень холодно, море было сравнительно спокойным, ветер — NWtW. Весь день мы шли со скоростью более двух и двух с половиной узлов курсом ZWtW. Теперь у нас было уже 32 человека больных. Но все, и больные, и здоровые, поневоле были чрезвычайно удручены постоянно меняющимся ветром.

19 октября ветер, курс и погода были такими же, как и накануне. В этот день умер морской солдат Киселев[162].

20 октября ветер, курс и погода были такими же, как прежде, но ночью штормило. В этот день умер служилый Харитонов[163].

21 октября ветры, курс и погода были все те же. Но к вечеру мы попали в шторм, и умер морской солдат Лука Завьялов.

22 октября была ясная погода, солнце, сильный мороз, западный ветер, и мы проложили курс NtO прямо к материку, каковое решение внезапно было твердо принято, поскольку лейтенанту Вакселю сказали, что осталось только пятнадцать бочек воды, из которых две испортились и большая часть воды вытекла, когда экипаж запоздало попытался приладить на них обручи[164]. Перед плаванием деревянные обручи на водяных бочках должны были заменить железными, так как деревянные обручи портятся, если судно находится в длительном плавании. Но, поспешая с отправлением, офицеры объявили их вполне пригодными, не предвидя теперешних обстоятельств.

23 октября ветер переменился, а с ним — и готовность офицеров идти в Америку. Поэтому до полудня мы плыли на север с юго-восточным ветром, а днем и ночью — с восточным ветром, так что, несмотря на плохую погоду и сплошную пелену града, мы прошли за сутки 31 милю, то есть тем самым стали уходить от берегов Америки с тринадцатью бочками воды, чтобы либо достигнуть Камчатки, либо высадиться при первой же возможности на первом попавшемся подходящем острове. Мы открыто обсуждали эти варианты, чтобы поднять дух матросов и больных.

24 октября ветер и погода были такими же, как и накануне. Но к вечеру ветер стал северным. С ним мы прошли так далеко, что, по суждению Вакселя, находились в 134 милях от Авачи, а по мнению подштурмана Юшина — в 122 милях, и постепенно приближались к 53-й параллели, поскольку они не желали по пути находить еще какую-либо землю. Было принято решение придерживаться 52-го градуса, чтобы в случае острой нехватки воды мы могли использовать все ветра, которые дуют вдоль Камчатки. Если бы ветер стал северным, мы могли бы идти к первому или второму Курильским островам и встать там на якорь. Но если бы он стал южным, мы с большей легкостью могли бы идти в Авачинскую гавань. Что касается восточных ветров, то они были благоприятны для всего.

Этот план, предложенный лейтенантом Вакселем, был бы самым разумным в том случае, если мы действительно хотели достичь Авачи и обошлись без дальнейших задержек. Однако будущее покажет, насколько тверды они оказались в своем плане и по каким причинам (из каковых ни одну нельзя было принимать всерьез) и по чьему подстрекательству пятью днями позднее они преступно отклонились от этого плана. Это и была причина нашей вынужденной зимовки и гибели многих людей и судна — нет, чуть ли не всех, — если бы Бог не явил над нами подлинное чудо, в коем роль офицеров была весьма мала; они убедились в этом по собственному разумению и совести. Более того, опасность и смерть внезапно настолько одержали верх на нашем судне, что умирали не только больные, но и люди, считавшие себя здоровыми, сменившись с вахты, падали замертво от изнеможения; не последними причинами этого были малые порции воды, отсутствие сухарей и водки, холод, сырость, вши, страх и ужас.

25 октября была очень ясная и солнечная погода, но даже при этом днем иногда шел град. Утром мы, к своему удивлению, заметили большой высокий остров[165] под 51-м градусом к северу от нас, который на пути в Америку был от нас в 40 милях к востоку. В полдень мы находились на 50° 35’ N.

26 октября море было очень спокойным, небо облачным, подмораживало, в разное время попеременно шли снег и град. К полудню мы подсчитали, что все еще находимся в 108 милях от Авачи.

27 октября к часу ночи задул юго-западный ветер, ночью и днем мы плыли с ним на северо-запад, чтобы достигнуть установленного 52-го градуса широты; в полдень мы вычислили, что все еще находимся в 90 милях от Авачи. Днем ветер стал столь сильным, что сменился штормом. Но, поскольку мы стали увереннее в себе и лучше узнали надежность своего судна и мачт, мы тем не менее весь день шли под марселем.

Теперь мы совершенно ясно видели, что находимся в проливе, потому что волны не были так высоки, даже когда поднимался шторм, а ветра уже не менялись столь быстро. Я заметил, что шторма были не так свирепы, как в сентябре, при столь же сильных ветрах. Причина этого заключается в том, что воздух, более холодный и тяжелый, оказывает большее давление на воду.

Поэтому я заключил, что это явление (то есть что волны, движимые ветром одной и той же силы, приходят к берегу осенью и зимой вдвое более высокими, чем весной и летом) вызвано давлением a centro versus peripheriam[166] из- за сопротивления берега. Более того, воздух осенью очищается благодаря частым граду и снегопадам, которые смиряют своим весом подъем волн. Этим же объясняется то, что теперь воздух чист и ясен, в то время как весной и летом, напротив, нет ничего, кроме тумана и пасмурности, поскольку западные, юго-западные и южные ветра, почти постоянные весной и летом, заполняют воздух лишь влагой, которая даже случайным северным ветром только колеблется, но совсем не уносится. С другой стороны, холод этого ветра конденсирует влагу в различных формах и осаждает ее из воздуха в виде града или снега. Поэтому же воздух становится чище после каждого шквала и впоследствии некоторое время остается спокойным, пока новая влага не накопится в том же месте.

28 октября мы снова удивились, увидев на рассвете, как сильно изменилась вода, из чего ясно заключили, что должны находиться вблизи суши. Когда бросили лот, то оказалось, что глубина составляет четырнадцать саженей. Вскоре после этого воздух очистился, и мы увидели остров, лежащий перед нами прямо по курсу на расстоянии одной мили на северо-востоке, к юго-западу относительно Американского материка; он был скорее низким, чем высоким, и имел берег плоский и песчаный[167].

Было ясно, что милосердная помощь Божья была нам оказана во второй раз, потому что мы погибли бы, если бы пришли сюда несколькими часами ранее во мраке ночи или если бы Господь сейчас не развеял туман. Можно было заключить, что, кроме этого острова, во многих местах вдоль нашего пути имелись и другие, которые мы прошли ночью, не сознавая этого, хотя это ясно показывали водоросли, постоянно плывущие по направлению к нам от берега, а также то, что в эти дни нырок, прозываемый „старик”[168], прилетал ночью на борт корабля. Эта птица проводит ночь на утесах и, подобно сове, налетает днем на все, что не может ясно разглядеть. Поэтому вокруг Авачи их ловят живьем голыми руками в большом количестве. Снабдившись верхним платьем, человек просто садится рядом с ними; они имеют обыкновение собираться под платьем, словно в гнезде.

Здесь нам сопутствовала удача, заключенная в том, что разрушительный план мастера Хитрова не был принят. Он хотел встать на якорь здесь, в открытом море, спустить бот и набрать воды на берегу, невзирая на то, что мы все вместе насчитывали десяток слабых людей, которые не смогли бы поднять якорь со дна. И во время шторма, разразившегося тремя часами позднее, мы нашли бы здесь в волнах общую могилу.

29 октября мы продолжали идти своим курсом при том же ветре. Весь день временами шел дождь.

В утренние часы 30 октября под 50-м градусом и несколькими минутами широты мы вновь увидели два острова, отделенных друг от друга узким проливом, и приняли их за первые два Курильских острова[169], прежде всего по показаниям и подтверждениям их особенностей, сообщенным нашими камчадалами. Но поскольку никто не отважился бы ручаться за истинность этого предположения, то наши офицеры легкомысленно его отвергли и не слушали даже тех, кто думал, что видит за островами материк, хотя такой вывод можно было сделать и по четырем иным признакам, а именно: 1) по множеству морских выдр, показавшихся вокруг нашего судна, которых мы во время своего плавания никогда не встречали столь часто и которые действительно столь изобильны у Курильских островов; 2) по тому, что внезапно задул западный ветер как знак того, что мы идем под берегом; 3) обсервованной широте, которая совпадала с широтой первого Курильского острова; 4) густому туману на западе, как обычно над землей, в то время как на востоке было ясно.

Если теперь положение мыса Лопатка и первых двух островов сравнить с курсом, пройденным в течение следующих пяти дней плавания прямо на север, и соответственным расстоянием, с расстоянием, которое мы преодолели, идя курсом WtZ к острову Беринга, а также с расстоянием в двадцать миль от острова Беринга до устья реки Камчатки, то безо всякого сомнения видно, что мы находились у двух первых Курильских островов, хотя и до сего часа офицеры ни знать, ни думать об этом не желают[170]. К тому же им всегда придется отвечать на вопрос, почему они пошли к северу до 56-го градуса и, следовательно, отказались от собственного решения не подниматься без нужды выше 52-го градуса, чем они обрекли нас на зимовку и гибель судна.

Итак, вопреки всем резонам мы пошли на север, потому что, как сказал мастер Хитров лейтенанту Вакселю, иначе счисление нашей долготы не будет правильным, так как все еще насчитывалось более 60 миль до Авачи. Поэтому они скорее готовы были поставить на карту наше благополучие, чем признаться в ошибке, хотя при сокрытии ошибок вся прокладка, как и счисление, становятся неверными и ненадежными. В таком дальнем плавании, с многочисленными штормами и течениями и столь частыми изменениями курса, ошибка в 34 мили вовсе не была бы истолкована дурно, напротив, слишком высокая точность разумеющим дело людям показалась бы либо чудом, либо надувательством; особенно потому, что известный метод, используемый для определения долготы, за неимением более надежного, был действительно лучшим, но подверженным многим неточностям[171].

Но по многим обстоятельствам представляется, что за этим решением скрывалась некая тайная причина, происходящая из личных намерений; они хотели идти на север, чтобы необходимо стало плыть к устью Камчатки, а не в Авачу. Эти намерения достаточно ясно можно было вывести из неправильных сообщений капитану-командору, а также из соперничества лейтенанта Вакселя и мастера Хитрова. И потому наши последующие злоключения должны быть отнесены более на счет искусственных, нежели естественных причин!

31 октября, 1, 2 и 3 ноября не случилось ничего достойного упоминания, за исключением того, что наши больные стали вдруг умирать очень быстро и буквально один за другим и нам с трудом удавалось управлять судном или менять паруса. Однако мы шли к северу, до 51-го, 52-го, 53-го, 54-го, 55-го, до 56-го градуса — полностью преданные дву-[172] [173]

4 ноября в середине ночи мы плыли курсом WtZ с попутным ветром. Утром 5 ноября было приказано убавить парусов во избежание посадки на мель. Все стояли на палубе и смотрели вокруг в поисках земли, потому что ее наличие здесь было предсказано с математической точностью. К нашему общему удивлению, случилось так, что в девять часов мы увидели землю[174].

ГЛАВА 7

ВЫСАДКА НА ОСТРОВ БЕРИНГА

Велика и безмерна была наша радость при виде земли. Полумертвые выползли на палубу, чтобы на нее взглянуть. От всего сердца мы благодарили Бога за его милосердие. Но очень больной капитан-командор совсем не повеселел, и все говорили о том, что ему нужно лечиться и отдыхать, перенеся такие ужасные тяготы. В подкрепление радости появились припрятанные там и сям склянки с водкой. Мы услышали произнесенные нашим оратором[175] уверенные слова: „Будь даже тысяча штурманов, им и то не удалось бы так точно проложить курс. До берега нет и полумили”.

Достали план Авачи. Оказалось, что эта земля полностью с ней схожа: узнавали Исопу, мыс Шипунский, вход в гавань и маяк[176]. Хотя по наблюдениям можно было понять, что мы находимся у самого 55-го градуса, и несмотря на то, что Авача все же находилась двумя градусами южнее, курс проложили на север, потому что увидели мыс, которые приняли за Шипунский.

Едва мы обошли воображаемую Исопу, которая на самом деле была наиболее выступающей точкой первого острова, и были в проходе между первым и вторым островами[177], еще не видя, что это пролив и не считая их островами, обсервация по полуденному солнцу подсказала, что мы находимся между 55-м и 56-м градусами северной широты, после чего появились небезосновательные сомнения в том, что это окрестности Авачи. Решили пойти назад вокруг юго-восточной оконечности первого острова, который мы приняли за Исопу, но напрасно, хотя шли переменными галсами до вечера. К вечеру мы повернули на север, чтобы уйти подальше от земли в ожидании шторма, который и в самом деле разразился ночью.

Поскольку паруса оставались на мачте и стеньге, как и днем, незарифленными и обессилевшие члены команды не были в состоянии выполнить эту работу при надвигающемся шторме, в середине ночи ванты и паруса грот-мачты были разорваны в клочья могучей силой ветра. Поэтому утром, когда бессонная и бурная ночь сменилась самым приятным днем и хорошей погодой, мы не отважились нести столько парусов, сколько могли и сколько нам было нужно.

По этой причине 6 ноября мастер Хитров, известив сначала об этом лейтенанта и уговорив унтер-офицеров и рядовых матросов, предложил, чтобы капитан-командор, учитывая позднее время года, плохую погоду, порванные ванты, бесполезную мачту, расстояние до Авачи и малое число матросов и солдат, к тому же больных и слабых, созвал совет, на котором следовало решить высадиться на следующий день на берег западнее, где невооруженным глазом на расстоянии шести миль угадывалась бухта. Это и было сделано следующим образом: капитан-командор настаивал, что мы должны попытаться достигнуть порта, потому что мы уже столько перенесли и подверглись таким опасностям, но все еще имели шесть бочек воды, могли использовать фок-мачту и продолжать путь под нижними парусами. Оба офицера возражали ему и настаивали на высадке в бухте, убедив принять этот план унтер-офицеров и команду; все они согласились с ним и были готовы поставить свои подписи под решением, если бы им, как людям несведущим, доказали, что эта земля — Камчатка. Если же это окажется не так, они были готовы всем рискнуть и трудиться до последнего своего часа.

Тем не менее кое-кого уговорами и руганью заставили подписать решение[178], поэтому все теперь зависело от очень немногих, а мастер Хитров божился, что голову отдаст на отсечение, если это не Камчатка.

Тогда капитан-командор приказал своему адъютанту, лейтенанту Овцыну, в то время разжалованному в матросы[179], высказать свое мнение. Но когда тот согласился с мнением капитана-командора, офицеры закричали: „Вон! Молчать, Hundsfott, canaille![180]”. И ему пришлось покинуть совет.

Наконец, в соответствии с рангом, наступила моя очередь. Но, памятуя о примере Овцына, я ответил: „Меня ни о чем не спрашивали с самого начала, и вы примете мой совет, только если он будет совпадать с вашими желаниями. Кроме того, эти господа говорили, что я не моряк, поэтому лучше промолчу”.

Тогда меня спросили, не добавлю ли я, как человек, заслуживающий доверия (каковым меня сочли впервые), письменное свидетельство, удостоверяющее болезнь и жалкое состояние экипажа, на что я и согласился с чистой совестью[181].

Итак, было решено войти в бухту и высадиться на берег, а оттуда послать нарочных за упряжками[182] для перевозки экипажа в Нижне-Камчатск. Хотя облик земли противоречил мнению, что это Камчатка, так как она простирается с северо-востока на юго-запад от Чукотского мыса к мысу Лопатка, а остров Беринга — с северо-запада на юго- восток, все же оставалась надежда, что это может быть один из камчатских мысов, большинство из которых простирается именно в таком направлении. Однако эта земля казалась слишком большой для мыса, а на Камчатке нет мысов больше Шипунского, который имеет в длину 15 миль; длину же этого острова на глаз можно было оценить в 25 миль[183], и, кроме того, от него в море тянулись другие полосы суши, поэтому, по всем правилам, его скорее следовало считать отдельной землей, а не мысом. Хотя по всему можно и должно было решить, что земля эта не является и не может быть Камчаткой или ее мысом, при том, что никто на нашем судне не признал ее, но неправильные представления, сложившиеся еще в первой экспедиции, убедили всех, что на этой широте нет островов в такой близости от Камчатки, поскольку тогда море было здесь исследовано на 50 миль к востоку[184].

По этой причине мы пошли в бухту прямо к берегу, более ни о чем не заботясь.

Около четырех часов вечера, когда мы подошли так близко к земле, что были примерно в миле от нее, ни один из офицеров уже три часа не показывался на палубе (впрочем, как обычно, при всех опасных обстоятельствах), и все они еще сладко почивали. Тогда я отправился к капитану- командору и попросил его приказать, чтоб хотя бы один офицер стоял на вахте, пока идут поиски места для якорной стоянки, потому что мне казалось, что они намерены дрейфовать к берегу без всяких предосторожностей. После этого обоих вызвали на палубу, но они проявили не более усердия, чем приказать держать прямо у берегу.

Когда позднее, на закате, мы подошли к берегу на две версты, начали бросать лот и продвинулись еще на версту, где наконец на глубине девяти саженей отдали якорь.

К тому времени наступила ночь, но ярко светила луна, и полчаса спустя началось такое сильное волнение, что судно швыряло, как мяч, оно едва не ударялось о дно, якорный канат оборвался, поэтому мы не могли уже думать ни о чем, кроме того, что судно разнесет в щепки. Смятение еще более усиливалось постоянно бьющимися о борт волнами, криками и сетованиями; ни один не знал, кто должен отдавать команды, а кто им подчиняться. Всё, что могли делать испуганные и охваченные страхом смерти люди, — это кричать, что нужно обрубить якорь и отдать новый.

Когда за четверть часа мы потеряли два якоря, наконец-то появился лейтенант Овцын и тогдашний боцман[185] и запретили отдавать другие якоря, потому что это было совершенно бесполезно, пока нас бросало волнами среди рифов, а лучше пусть судно останется на плаву. Когда же мы прошли рифы и буруны, эти люди, сохранившие выдержку и способные принимать разумные решения, отдали последний якорь, и мы оказались между бурунами и берегом, как в тихом озере; все внезапно успокоились и избавились от страха сесть на мель.

Сколь странным было поведение и сколь мудрыми речи все это время, можно заключить из того, что некоторые, несмотря на очевидную смертельную опасность, не могли удержаться от смеха. Один спросил: „Вода очень соленая?”, — как будто в сладкой воде умирать слаще. Другой кричал, чтобы подбодрить товарищей: „Нам всем конец!

О, Господи, наше судно! Беда постигла наше судно!” Теперь-то Господь указал решительных людей, чьи сердца так и полнились мужеством прежде!

Первый говорун и советчик во всех ситуациях[186] скрывался, пока другие, с Божьей помощью, искали выход. Теперь же он начал уговаривать товарищей, что они не должны бояться. Но при всей своей неустрашимости он был бледен, как мертвец.

В этой сумятице снова случилось безрассудство. Хотя в последние дни мы везли с собой нескольких умерших солдат и трубача, чтобы похоронить их на берегу, их без всяких церемоний сбросили вниз головой в море, потому что кто-то суеверный в самом начале этого ужаса решил, что покойники вызывают волнение на море[187].

Всю ночь было тихо, и ярко светила луна.

7 ноября снова был превосходный яркий день с северо-западным ветром.

В то утро я упаковал столько своего багажа, сколько мог взять с собой, поскольку ясно понимал, что наше судно не выдержит первого же сильного шторма, которым его унесет в море или выбросит на берег и разобьет в щепки, и высадился первым вместе с Плениснером, моим казаком и несколькими больными[188].

Мы еще не достигли берега, когда нечто показалось нам необычным, а именно, что несколько морских выдр, или морских бобров, поплыли в море нам навстречу, причем одни сначала приняли их на расстоянии за медведей, другие — за росомах, но потом мы познакомились с ними очень близко.

Как только я оказался на берегу, Плениснер отправился на охоту с дробовым ружьем, а я разведывал окрестности и, сделав различные наблюдения, к вечеру вернулся к больным. Среди них оказался также и лейтенант, очень слабый и вялый[189]. Мы принялись за чай, за которым я сказал лейтенанту: „Бог знает, Камчатка ли это”.

Однако он мне ответил: „Что же еще это может быть? Скоро мы пошлем нарочных за упряжками[190]. И велим казакам вести судно к устью Камчатки. Мы в любое время можем поднять якорь. Прежде всего надо спасти людей”.

В это время вернулся Плениснер, рассказал об увиденном и принес полдюжины белых куропаток, которых затем послал с лейтенантом капитану-командору, чтобы подбодрить его этой свежей пищей. Я же послал ему некоторое количество настурциевых и вероники для приготовления салата.

Тем временем пришли два казака и канонир, убившие двух морских выдр и двух тюленей, это известие показалось нам чрезвычайно важным, и мы упрекали их за то, что они взяли только шкуры и не захватили мясо. Тогда они принесли тюленя, который показался им более пригодным для еды, чем морская выдра.

С наступлением вечера я приготовил суп из нескольких белых куропаток и съел его с Плениснером, молодым Вакселем[191] и моим казаком. За это время Плениснер построил шалаш из прибойного леса и старого паруса. В нем мы спали ночью вместе с больными.

8 ноября снова стояла хорошая погода.

Утром Плениснер и я договорились, что он будет стрелять птиц, а я искать другое, что может пригодиться в пищу, но к полудню мы должны встретиться на этом же месте.

Сначала я пошел со своим казаком вдоль берега к востоку, собирал различные натуральные образцы и преследовал морскую выдру, в то время как мой казак подстрелил восемь голубых песцов, количество и упитанность которых, а также то, что они вовсе нас не боялись, крайне меня озадачили. И поскольку я в то же время увидел у берега множество манати[192], которых никогда не видел прежде — и не мог даже понять, что это за животные, потому что они постоянно наполовину погружены в воду, — и коль скоро мой казак на вопрос, не являются ли они „пле- вунами” или „мокоями”, о которых я слышал от камчадалов[193], отвечал, что таких животных нет нигде на Камчатке, и коль скоро к тому же я не заметил нигде ни одного дерева или куста, я начал сомневаться, может ли эта земля быть Камчаткой; скорее уж она должна быть островом. В мнении, что эта земля невелика и является островом, со всех сторон окруженным водой, меня еще более укрепляли облака над морем на юге.

Около полудня я пришел к нашему шалашу. После того, как мы с Плениснером там поели, мы оба решили пойти вместе с нашим казаком к западу вдоль берега и поискать наносного леса. Но мы вовсе ничего не нашли. Однако мы видели несколько морских выдр и убили несколько песцов и белых куропаток, а по дороге домой присели у небольшого ручья, приготовили чай и от всего сердца поблагодарили Бога за то, что у нас снова вдоволь суши и воды, подразумевая и те события, которые случились с нами, и несправедливости разных людей.

Сегодня была сделана попытка отдать якоря, и большие, и малые[194], все, что у нас были, чтобы как можно лучше закрепить судно, поскольку его могло вынести на берег.

Вечером, когда мы, насытившись, сидели у костра, пришел песец и на наших глазах утащил двух куропаток — первый случай из множества будущих обманов и воровства.

Следующими словами ободрил я своего больного и слабого казака, с чего началась наша будущая дружба, потому что он считал меня причиной своих злоключений и упрекал за мое любопытство, которое и ввергло меня в эти невзгоды. „Крепись! — сказал я. — Бог поможет нам. Даже если это не наша земля, у нас по-прежнему есть надежда туда вернуться. От голода ты не умрешь. Если ты не сможешь работать и служить мне, я буду служить тебе. Я знаю твое честное сердце и помню, что ты для меня сделал. Все, что у меня есть, — твое. Только скажи, и я отдам тебе половину того, что имею, пока Бог не поможет нам”.

Но он отвечал: „Не надо. Я с радостью буду служить вашей милости. Но вы ввергли меня в эти невзгоды. Кто заставлял вас идти с этими людьми? Разве не могли вы благополучно жить на Большой реке?”

Я от всего сердца посмеялся над его прямотой и сказал: „Благодаря Богу мы оба живы. Если я и вверг тебя в невзгоды, то в моем лице ты, с Божьей помощью, нашел верного товарища и покровителя. У меня добрые намерения, Фома. Пусть будут добрыми и твои. В конце концов ты ведь не знаешь, что случилось бы с тобой дома”.

Ведя беседу, я тем временем задумался, как нам укрыться от зимы, построив хижину, если эта земля окажется не Камчаткой, а островом. По этой причине вечером я начал обсуждать с Плениснером, что нам в любом случае надо построить хижину и, как бы ни повернулись обстоятельства, мы должны стоять друг за друга словом и делом, как добрые товарищи. Хотя он и не разделял мое мнение, что это остров, он притворился, чтобы не огорчать меня, и согласился на мое предложение построить хижину.

9 ноября ветер был восточный, погода вполне терпимая.

Утром мы отправились на поиски места для хижины и сбор дерева и обследовали то место, где позднее и обосновались и где вся команда провела зиму, устроив там свои жилища[195]. При этом, однако, мы потратили слишком много времени, охотясь на песцов, которых Плениснер и я убили в тот день шестьдесят, частью зарубив топором, а частью заколов якутской пальмой.

К вечеру мы вернулись в шалаш, где увидели других больных, перевезенных на берег.