Дневник плавания с Берингом к берегам Америки. 1741-1742

24 и 25 августа был свирепый шторм с запада.

26 августа мы провели, меняя галсы.

27 августа горизонт был совершенно чист. Воздух был холодным и прозрачным, ветер дул прямо с запада.

В тот день на совете внезапно решили, поскольку ветра оказались противными и из опасения нехватки воды, которой оставалось лишь 26 полных бочек, идти к земле северо-восточным курсом[112]. В этом решении не было бы нужды, если бы на мысе Св. Ильи мы наполнили двадцать пустых бочек, что тогда без всякой причины сделано не было. Едва закончился совет, принявший это решение, и был подписан документ, как днем ветер вдруг переменился, а соответственно сразу переменилось и решение. Но лишь только повернули судно, как ветер снова подул с запада и, сохраняя это направление, не только принудил нас принять решение плыть к земле, но и в самом деле заставил это сделать.

28 августа мы продолжали идти курсом к земле и к четырем часам пополудни уже видели различные ее признаки, а именно котиков, вид трески, встречающейся на отмелях на глубине не более 90 саженей, и черную чайку. Вскоре после этого мы увидели саму землю в направлении NtO, хотя и весьма неотчетливо. Но за ночь мы продвинулись столь далеко, что утром 29 августа уже ясно видели пять островов[113], а на расстоянии десяти — двенадцати миль за ними — Большую землю.

В эти дни погода была весьма хорошая и благоприятная для того, чтобы приблизиться к островам и поискать там гавань или укрытие. В три часа пополудни мы достигли берега первого[114] из этих островов, который простирался с севера на юг. Поздним вечером мы отдали якорь у скалистого и голого острова[115], находившегося в трех верстах к востоку от первого.

Ранним утром 30 августа началось выполнение двойного плана, то есть найти ближайшее и самое удобное место, где мы могли бы набрать пресной воды; затем, поскольку ночью мы видели костер на острове к северу от нас[116], отправить туда мастера Хитрова с партией для разведки местности и поиска людей.

Но, чтобы честь предстоящего открытия досталась морским офицерам, они упредили меня и спросили, не хочу ли я отправиться на берег. Хотя я ясно понимал их намерения, я тем не менее любезно принял их предложение и высадился на берег вместе с посланными за водой[117] с желанием, чтобы обе партии обнаружили что- либо полезное, на что, однако, на голом и жалком острове мало было надежды.

Едва я ступил на берег, как мне немедленно удалось найти источник — несколько ручьев с очень хорошей и чистой водой, но тем временем матросы выбрали первую же ближайшую лужу[118] и уже начали набирать воду. Однако я отметил у этой воды следующие изъяны: (1) она была стоячей и мутной, что я понял сразу, кипятя чай и проверяя ее мылкость, и (2) что, как заметил на берегу, она поднималась и опускалась вместе с приливом и отливом, а потому делила с ним его соленость, что немедленно становилось очевидным во время кипячения, если только человек не полностью утратил вкус.

Поэтому я предложил воспользоваться найденной мною родниковой водой, образчик которой я послал на судно с устным рапортом, содержавшим, помимо сообщения о качестве воды, следующее: что при пользовании другой водой цинга быстро распространится, а из-за ее известковости люди высохнут и ослабнут, и, конечно же, эта вода после короткого пребывания на борту изо дня в день будет становиться все солонее и, застоявшись, окончательно станет соленой. С другой стороны, ничего подобного нельзя было опасаться от родниковой воды.

Хотя это было мое дело, а вовсе не дело матросов и хотя столько вреда, даже бедствий, проистекло из этого решения, но и этот искренний совет, служивший на благо жизни и здоровья оказавшимся во власти враждебных сил, по старой привычке к пренебрежению вызвал немедленные возражения и был отвергнут со словами: „Почему бы этой воде не быть хорошей? Вода хорошая. Заливайте ее!”[119]

Когда я получил этот ответ и, найдя тем временем источник воды еще ближе, чем упомянутая соленая лужа, предложил его на тот случай, если родниковая вода им не нравится, они ответили твердым отказом, чтобы показать, что я не обладаю ни пониманием, ни разумением ни в каких делах. Но, поскольку я уже привык к подобным афронтам, я более об этом не беспокоился и начал разведку местности. Я отметил следующее: что остров, на котором я находился, был наибольшим из восьми, располагавшихся вокруг, примерно три-четыре немецкие мили в длину и три, самое большее четыре версты в ширину с востока на запад. Большая земля виднелась на севере и западе милях в десяти. Тем не менее оставалось неясным, не соединяется ли этот остров с землей на севере и не является ли потому мысом, поскольку конца его мы не видели. Этот остров, как и все прочие, состоит лишь из возвышенностей и прочных скал, поросших зеленью. Камень по большей части — сероватая и желтоватая скала, в некоторых местах — серый песчаник. Встречаются также черные плотные сланцы. Берег повсюду каменистый и скалистый, с множеством родников и ручьев.

Из животных я сразу же встретил черную лисицу. Я принял ее за собаку, потому что она лаяла на меня, как собака, и вовсе не боялась. Но, приглядевшись повнимательнее, я признал свою ошибку и подумал, что Плениснеру или моему охотнику следовало бы ее убить, чтобы взять с собой как доказательство. Но оба они промахнулись. В разных частях острова мы видели рыжих лисиц.

В огромном изобилии встречаются еврашки, или маленькие суслики.

Кроме того, на глинистом берегу озера я видел следы совершенно незнакомого животного. След, оставленный в глине, был похож на волчий, но его размеры и размеры когтей заставляли предположить, что это должно быть иное и гораздо более крупное животное или весьма крупный вид волка.

В большом изобилии имелась водоплавающая птица, такая, как лебеди, два вида бакланов, чистики, утки, бекасы, кулики, различные чайки, гагары, среди них весьма любопытные и неизвестные виды, гренландские голуби, морские попугаи и мычагатки[120].

Но из сухопутных птиц никого не было видно, кроме воронов, мухоловок, пуночек и белых куропаток.

Из рыб мы видели мальму и рамжу.

Что касается растений, кустарников и деревьев, то я не наблюдал на всех островах, которых в окружении шести немецких миль можно было насчитать восемь, ни единого иного дерева, помимо тех, что мы обнаружили на точно той же широте на земле, увиденной 4 августа, которая не могла отстоять отсюда более чем на сорок миль.

Начиная отсюда, все острова до самой Камчатки, по крайней мере те, что мы впоследствии видели, одинаково голы и безлесны. До настоящего времени я не нашел иных причин этого, кроме трех:

1. Эти острова занимают двойное положение и имеют двойные особенности. Все острова, начиная отсюда, расположены к северо-востоку — юго-западу от Америки. Острова в проливе и те, что расположены поблизости от Камчатки, лежат к северо-западу — юго-востоку, и я отметил, что и большие и малые скалы в длину имеют одно и то же простирание.

2. Их двойные особенности заключаются в том, что они очень длинны и имеют в сравнении с этим совершенно непропорциональную ширину. Например, остров Шумагина имеет от двадцати до тридцати верст в длину и от двух до трех в ширину, остров Беринга имеет тридцать миль в длину и четыре, максимум семь верст в ширину. Все острова, из которых мы наблюдали семь отсюда до острова Беринга, устроены именно таким образом.

3. Отсюда следует, что, поскольку ширина их так мала и они открыты с севера и юга, откуда приходят самые сильные шторма и самые сильные ветры, дующие по всему протяжению суши и наиболее пагубным образом влияющие на тепло, холод и влажность, ни деревья, ни кусты не могут укорениться или расти. Даже самые низкие кусты вырастают такими искривленными и переплетенными друг с другом, что во всей округе невозможно найти прямую палку в два фута длиной.

Точно так же на Камчатке наблюдается, что те места, которые достаточно протяженны с севера на юг, наиболее обильны лесами и другой растительностью. Напротив, чем больше земля сужается, тем очевиднее перемены, например от Большой реки до мыса Лопатка. Но против Карагинского острова, где суша еще более узкая и лежит на шесть градусов севернее, местность совершенно иная. Это еще очевиднее в отношении островов, расположенных в проливе, так как они совершенно открыты в самых узких своих частях всем жестоким ветрам, которые рождаются между северо-востоком и юго-западом.

Однако я наблюдал некоторые острова, имеющие те же расположение, длину и ширину, но иные и поросшие лесом; истинная причина этого заключается в том, что они расположены вблизи Большой земли и до некоторой степени ею укрыты. Я считаю, что здесь очевидной причиной является то, что Американский материк или его побережье, простирающееся к востоку, имеет гораздо большую ширину к западу и минимальную — напротив Камчатки; то есть северо-западное побережье Америки устроено так же, как северо-восточная часть Камчатки и Азии.

Следовательно, по этим двум причинам острова, расположенные к востоку, могут быть лесистыми из-за их лучшей защищенности и расширения суши к северу, а западные голы из-за противоположных условий, независимо от того, ближе ли они к Азии, как первый, второй и третий Курильские острова и два острова[121], которые мы видели 30 октября, или ближе к Америке, как все те, что мы наблюдали в сентябре и октябре.

Что касается иных растений, кроме искривленного ивового кустарника едва ли более чем два аршина высотой, то я подготовил особый их список[122]. И здесь я отмечаю лишь, что большинство американских растений и самые редкие, которые я описывал на мысе Св. Ильи, и растения, произрастающие на скалах, равно здесь присутствуют. Но некоторые я также встретил в 1742 году на острове Беринга, а затем осенью в подобных местах на Камчатке.

Что же касается растений, произрастающих в долинах, низинах и сырых местах, то они, за немногими исключениями, такие же, как и в Европе, Азии и Америке на той же широте.

Кроме брусники и черной вороники (или шикши), имеющихся здесь в изобилии, наиболее полезными для нас были противоцинготные растения, такие, как Cochlearia, Lapathum foliocubitali, Gentiana[123] и другие крестоцветные, которые я собирал только для себя и капитана-командора.

С самого начала медицинский сундук был беден и плохо собран, полон совершенно бесполезными лекарствами, почти исключительно пластырями, мазями, маслами и другими хирургическими припасами, потребными для четырехсот — пятисот человек, раненных в великих сражениях, но не содержал ничего, необходимого в плавании, где основными бедами являются цинга и астма. Хотя теперь я высказал это и попросил несколько человек для сбора такого количества противоцинготных растений, какое нам всем потребуется, эти господа презрели даже такое столь ценное для них самих предложение, за которое меня следовало бы благодарить[124].

Впоследствии, когда у нас осталось едва ли четыре здоровых человека на борту, они в этом раскаялись. Тогда они просили меня о помощи, которую я оказывал как мог голыми руками, хотя это и не значилось в моем предписании и прежде они презрели мой совет. Хотя они и были неблагодарными и грубыми людьми, моя помощь, по Божьей милости, наконец привлекла их внимание, когда, просто давая капитану-командору сырую цинготную траву, мне удалось за восемь дней привести его, прикованного к постели цингой так, что он уже не мог ходить, в такое состояние, когда он смог встать с постели, выйти на палубу и чувствовать себя столь же бодрым, каким был в начале путешествия. Точно так же Lapathum, который я предписывал есть сырым три дня, снова укрепил зубы у многих матросов.

Из-за вечернего дождя я уже построил шалаш и собрался провести ночь на берегу, но решил отправиться на судно, чтобы высказать, ясно и с величайшей скромностью, свое мнение о нездоровой воде и необходимости сбора растений. Но когда мое мнение о воде встретило презрение и грубые возражения и я услышал, что мне приказывают самому собирать растения, словно я лекарскии ученик, состоящий в их команде[125], а дело, которое я рекомендовал ради их же интересов, здоровья и жизни, считается не стоящим усилий одного или двух человек, я пожалел о своих добрых намерениях и решил в будущем заботиться лишь о собственном спасении, не тратя более слов.

С таким намерением я вместе с Плениснером снова отправился на берег утром 31 августа для продолжения своей работы и обследования земли.

Но к вечеру через служилого нас спешно позвали на судно, объявив, что нельзя никому оставаться на берегу из-за ожидаемого шторма — которого мы на берегу пока не наблюдали ни малейших признаков — и следует всем собраться на пакетботе на случай, если не выдержат якоря, поскольку место нашей стоянки оказалось чрезвычайно опасным, хотя ранее, несмотря на все иные мнения, оно было признано укрытым со всех сторон.

Мы без промедления с величайшей поспешностью пробежали более мили к восточному берегу острова и обнаружили, что положение именно таково, как нам сообщили. Кроме того, днем ранее на берег были перевезены больные, которых, учитывая высокий накат, едва можно было перенести в лангбот, и мы нашли на берегу столь сильное смятение, что решили вброд, по пояс в воде, перейти через буруны к лангботу и, полагаясь на удачу, переправиться на нем.

В тот день умер, как только его перенесли на берег, первый наш человек по фамилии Шумагин. Там его и похоронили[126]. По его имени остров был впоследствии назван островом Шумагина.

Когда после некоторых волнений мы достигли судна, то очень сожалели, что нет мастера Хитрова и его людей и что мы можем быть принуждены оставить их на берегу. Теперь я благодарил Бога за то, что из-за коварства моряков оказался отделенным от его партии.

Но вскоре после нашего прибытия мы увидели большой костер неподалеку от того места, где нас взяли в лангбот, и по расстоянию я понял, что мастер Хитров находится на озере, где я предложил набрать воды во второй раз и куда он не так давно прибыл[127].

При усиливающемся шторме величайшая наша удача состояла в следующем: хотя шторм начался на северо- востоке, ветер сразу поменял направление на юго-западное, затем на западное, а затем на северо-западное; таким образом, мы оказались укрыты сушей и не подвергались такой большой опасности. Величайшей удачей было и то, что во время шторма в полночь капитан- командор не позволил без нужды отрубить якорь, чтобы вместо него отдать другой, который считался более пригодным; в противном случае в сгущающейся ночи и при общем смятении нас обязательно снесло бы на скалы и разбило бы о них.

В тот же самый вечер я также узнал, что офицеры, хотя и слишком поздно, изменили свое решение и, устрашившись лика смерти, послали на берег несколько бочек, чтобы набрать родниковой воды для собственных нужд в месте, которое указал я. Судьба, однако, не вознаградила их водой за смирившееся упрямство, так как из-за спешки и того, что лангбот был нагружен больными, им невольно пришлось оставить бочки на берегу.

1 сентября ветер все еще был очень сильным; постоянно шел дождь. Этот день мы провели в волнении, размышляя, как нам уйти от суши и доставить мастера и его людей на судно. Если бы он вовсе не уходил или, никого не встретив, вернулся раньше, он не лишил бы нас ялбота, что помешало запасти воду, как и на мысе Св. Ильи, и мы могли бы выйти в море при благоприятном ветре и проделать более 100 миль пути. Теперь же из-за него мы все подвергались опасности, стоя на якоре близ земли и не имея возможности воспользоваться попутными ветрами, дувшими впоследствии в течение пяти дней. Все сетовали, что любое предприятие этого человека, начиная с Охотска до возвратного путешествия, оборачивалось вредным и неудачным. Как и сейчас, на мысе Св. Ильи из-за его длительного и бесплодного отсутствия нам пришлось обойтись одним ботом для перевозки воды и второй раз плыть к земле, за что он горячо ратовал. Все говорили, что он весьма скор на самоуверенные советы, но исполнение оставляет другим, а перед лицом беды нерешителен и теряется, стенает и пытается устраниться.

2 сентября задул юго-восточный ветер, и лангбот с восемью людьми послали на берег, чтобы доставить мастера Хитрова и его партию на борт. Тем временем был поднят якорь, и при юго-восточном ветре мы поплыли дальше на север вдоль берега, чтобы удобнее было принять лангбот; там мы отдали якорь.

В этот день шел дождь и дул очень сильный ветер. Поэтому для большей безопасности отдали второй якорь. Но к вечеру неожиданно разразился свирепый шторм с юго-востока, и третий якорь тоже держали наготове на тот случай, если канат одного из отданных якорей порвется.

Но, благодарение Богу, вскоре после этого ветер переменился на юго-западный, мы оказались в укрытии, и стало спокойно. Однако лангбот оставался на берегу всю ночь.

3 сентября весь день стояла хорошая и тихая погода, ветер оставался юго-западным. К тому же к утру, к нашей радости, вернулся лангбот с мастером Хитровым; все наши люди оказались снова на борту, ни один не был потерян. Однако малый ялбот с некоторыми потребными материалами без нужды оставили на берегу на память[128].

Теперь мы подняли оба якоря и при юго-западном ветре обошли скалу, а поскольку на юге мы не могли выйти из бухты в море, то пошли к самому дальнему острову, расположенному на юго-востоке[129].

Мастер, который вместе с прочими был чрезвычайно доволен своим прибытием и, еще более, теплой встречей, взял в руки лот и с первого же раза оставил его на дне моря. Простые матросы сочли это дурным предзнаменованием, вспоминая, что как раз год назад благодаря его стараниям в устье реки Охоты была утрачена провизия. В два часа пополудни мы отдали якорь позади самого крайнего острова, в двух верстах от берега.

ГЛАВА 5

ВСТРЕЧА С АМЕРИКАНЦАМИ

4 сентября, также при спокойной погоде, мы попытались выйти в море, обогнув западную сторону этого острова[130], но немыслимый западный ветер вынудил нас идти обратно на восток в другое место. К четырем часам пополудни нам наконец удалось снова вернуться в прежнюю точку, где мы отдали якорь. Здесь произошло событие, благодаря которому внезапно и без поисков нам довелось увидеть американцев.

Мы как раз отдали якорь, когда с утеса, расположенного к югу от нас, услышали громкие звуки, которые приняли сначала за рев морского льва. (Мы не ожидали никаких следов пребывания человека на этом жалком острове в двадцати милях от Большой земли.) Но вскоре мы увидели две маленькие лодки, направлявшиеся от берега к нашему судну. Мы все ожидали их с величайшим нетерпением, с полным изумлением отмечая их форму и конструкцию.

Когда они находились еще в полуверсте от нас, двое мужчин в лодках, продолжая грести, обратились к нам с длинной непрерывной речью, произносимой резкими голосами, из которой наши переводчики не могли понять ни слова[131]. Мы приняли ее за молитву или за заклинания, колдовство шаманов, или за церемонное приветствие нам как друзьям, поскольку оба обычая приняты на Камчатке и Курильских островах, что более подробно следует из моего „Исторического описания Курил”[132]. По мере приближения, постоянно крича, они начали разговаривать с нами, делая паузы между фразами. Но, поскольку никто не мог понять их языка, мы знаками манили их приблизиться к нам. Но они указывали на берег, подавая нам знак прибыть туда. Они подносили пальцы ко рту и плескали морской водой, чтобы показать, что мы сможем найти у них пищу и воду. Но мы знаками приглашали их идти к нам. Когда мы в ответ им прокричали „ничи”, что в описании Америки барона Лаонтана[133] означает „вода”, они много раз повторили это слово, показывая, что на берегу, без сомнения, есть вода.

Тем не менее один из них подплыл совсем близко к нам. Однако, прежде чем совсем приблизиться, он полез за пазуху, достал немного земли цвета железа или свинца и изобразил ею на щеках от носа две груши, а ноздри набил травой; крылья его носа с обеих сторон были пронзены тонкими кусочками кости. Потом он взял еловую палку, лежавшую позади него поверх кожаной лодки, разрисованную красным, в три аршина длиной наподобие бильярдного кия. На нее он насадил два соколиных крыла, крепко привязав их китовым усом, показал нам, а затем, смеясь, бросил в воду в направлении нашего судна. Я не могу сказать, было ли это жертвоприношением или знаком приязни. Тогда, со своей стороны, мы привязали к куску доски две китайские курительные трубки и китайские стеклянные бусы и бросили их взамен. Он подобрал их, некоторое время разглядывал и передал своему товарищу, который положил их поверх своей лодки. Затем он несколько осмелел, подплыл к нам еще ближе, однако с величайшей осторожностью, привязал к другой палке целого сокола и передал его нашему переводчику-коряку[134], за что получил от нас кусок китайского шелка и зеркало. Однако в его намерения вовсе не входило, чтобы мы оставили себе эту птицу; скорее он хотел, чтобы мы поместили кусок шелка между птичьими когтями, чтобы он не намок. Но когда переводчик схватился за палку и потянул к нашему судну вместе с лодкой американца, который держался руками за другой конец палки, тот ее выпустил, и она осталась у нас в руках. Тогда он испугался, отгреб немного в сторону: он не намерен был снова подходить так близко. Поэтому мы бросили ему шелк и зеркало; с этим они поплыли к берегу, приглашая нас последовать за ними, чтобы они могли дать нам пищу и питье. Все то время, что эти двое американцев пребывали с нами, их товарищи на берегу не переставали звать и кричать высокими голосами, и мы не могли понять их 70 намерений[135].

Затем, после краткого обсуждения, спустили лангбот, в котором я вместе с лейтенантом Вакселем, переводчиком-коряком, девятью матросами и солдатами решил идти на берег. Все же мы взяли с собой множество ружей и сабель, но укрыли их парусиной, чтобы не вызывать подозрений. Мы также взяли с собой сухари, водку и другие мелочи, чтобы одарить их. Учитывая все эти приготовления, величайшей неудачей было то, что мы не могли попасть на берег, потому что он был весьма скалистым, вода все больше волновалась, ветер и волны были столь сильны, что лишь с величайшим трудом нам удавалось спасать бот от крушения. С того места, где их лодки и наши подарки лежали без особого надзора, разбросанные по берегу, все люди при нашем приближении, мужчины и женщины (которых из-за одинаковости их одежд с трудом можно было отличить друг от друга), направились к нам, полные любопытства и дружелюбия, не переставая все время манить нас на берег.

Но когда мы увидели, что у нас нет надежды высадиться, мы приказали нашему переводчику и двум другим раздеться и пойти к берегу вброд, чтобы осмотреться. Они приняли переводчика и остальных весьма дружелюбно и почтительно повели их под руки, словно они были очень важными персонами, к месту, где они прежде сидели, одарили каждого куском китовой ворвани и пытались говорить с ними, хотя одни не понимали других. При этом они часто указывали за холм, возможно, давая понять, что пришли сюда только ради нас, а дома их находятся по другую сторону холма; впоследствии, плывя в море к востоку вокруг острова, мы видели в отдалении хижины.

Половина их осталась с нами, пристально нас разглядывая и частыми знаками приглашая присоединиться к ним. Но, когда мы дали им понять всеми возможными способами, что не можем попасть к ним на сушу, один из них поднял свою лодку одной рукой, донес до воды под мышкой, забрался в нее и начал грести в нашу сторону. Мы его приветствовали чаркой водки, которую он, по нашему примеру, выпил до дна. Но тут же, странно поведя себя, выплюнул и вовсе не казался довольным нашей выходкой.

Хотя я рекомендовал от этого воздерживаться, как и от предложения табака и трубок, они, тем не менее, полагали, что американцы обладают желудками наших матросов, и попытались загладить одну неловкость другой. Они предложили ему раскуренную трубку, которую он сначала принял, но затем с неудовольствием оттолкнул. Самый воспитанный европеец сделал бы то же самое, если бы ему предложили мухоморы, суп из протухшей рыбы и ивовую кору, которые камчадалы считают лакомством.

Но когда ветер стал все выше и выше нагонять воду[136], мы позвали своих людей в бот. Однако бедняги хотели оставаться в их обществе подольше и никак не желали их отпускать. Они выразили особую симпатию к нашему переводчику-коряку, говор и внешность которого так походили на их собственные. Сначала они еще раз одарили их ворванью и краской цвета железа[137], но, поскольку они не поддались на подарки, попытались удержать силой, хватая за руки и не давая пройти к боту. Другая партия ухватилась за канат нашего бота, возможно, не из злого умысла, а лишь из чистого простодушия, поскольку они не сознавали грозившей нам опасности; они хотели подтащить бот с людьми к берегу, где его разбило бы о скалы, чем снова ввергли нас в смятение и опасность. Но так как не было времени уговаривать их отказаться от этих намерений и поскольку они добровольно не собирались выпускать канат из рук, мы немедленно выстрелили в утес над их головами из трех заряженных мушкетов.

Услышав это, они словно оцепенели, как от удара грома, упали на землю и выпустили из рук все, что в них было.

Без промедления наши люди бросились в воду и благополучно добрались до бота.

Как ни забавен был их испуг, еще любопытнее было, что все они снова поднялись и бранили нас за то, что мы так плохо отплатили за их приязнь, и жестами просили нас как можно скорее удалиться, не желая нас более знать. Некоторые, вставая, брали камни и сжимали их в руках. Нам пришлось быстро обрубить якорный канат (он запутался в скалах), и мы, весьма огорченные, вернулись на пакетбот, потому что не увидели того, что хотели, а, напротив, столкнулись с тем, чего не ожидали[138].

Однако едва мы прибыли на судно, как поднялся свирепый шторм с юга, и мы поблагодарили Бога за то, что находимся на судне и что оно столь хорошо укрыто от шторма. К тому же вскоре после этого начался дождь, который продолжался всю ночь. Тем временем наши американцы развели на берегу огонь и этой ночью заставили нас поразмыслить о том, что произошло.

Здесь я должен упомянуть некоторые обстоятельства, которые я наблюдал на протяжении четверти часа, что провел у берега.

Американские лодки имеют около двух саженей в длину, два фута в высоту и два фута в ширину по палубе, впереди у них заостренный нос, а сзади они угловаты и гладки. Судя по внешнему виду, каркас состоит из жердей, скрепленных друг с другом на обоих концах, а посередине расчаленных распорками. Снаружи этот каркас обтянут шкурами, возможно тюленьими, окрашенными в черно-коричневый цвет. Сверху лодка плоская, борта с обеих сторон скошены в направлении киля. Киль, очевидно, устанавливается снизу и в носовой части крепится к каркасу вертикальным куском дерева или кости, который служит как бы опорой, и на ней покоится верхняя часть конструкции.

Примерно в двух аршинах от кормы находится круглое отверстие, вокруг которого нашит кусок китовой кишки. Вокруг ее выступающей кромки стежками пропущен шнур, с помощью которого отверстие можно затянуть или распустить, как кошель. Как только американец усаживается в лодку, протянув ноги вперед под палубой, он, чтобы помешать попаданию внутрь воды, затягивает шнур вокруг своего тела, как затягивают мешок, и закрепляет его скользящим узлом. Сзади лежат одна или более круглых, окрашенных в красный цвет палок, заостренных на концах и связанных вместе, все они изготовлены точно так же, как и та, что мы от них получили; об их предназначении я не могу догадаться, если только они не используются для ремонта лодки, если сломается что-либо в каркасе.

Американец засовывает правую руку в отверстие лодки, держа весла в другой, и, поскольку она так легка, несет ее от суши к воде, садится и затягивает узел. Для гребли он использует толстую палку в несколько саженей длиной, которая с обоих концов снабжена лопастями шириной в ладонь. Этим веслом он попеременно ударяет по воде справа и слева и таким образом продвигает лодку с величайшим проворством даже при высокой волне.

В целом же лодка этого типа очень мало или совсем не отличается от тех, что используют самоеды и американцы в Новой Дании[139].

Что же касается самих этих людей — а я насчитал на берегу девять человек, по большей части молодых или средних лет, — они среднего роста, сильные и коренастые, при этом довольно хорошо сложенные, с мускулистыми руками и ногами. Волосы у них на голове черные, блестящие и спадают совершенно прямо. Лица смуглые, несколько плоские и полные. Нос также уплощенный, но не слишком широкий или большой. Глаза черны, как уголь, губы толстые и выпяченные. Кроме того, у них короткие шеи, широкие плечи и плотные, хотя и без брюшка, туловища.

Все они одеты в рубахи с рукавами, доходящие до икр; рубахи изготовлены из китовой кишки, сшитой очень тонкими швами. У некоторых рубахи ниже пупа перетянуты ремнем, а другие носят их свободно.

Двое из них были одеты в башмаки и штаны, изготовленные на камчадальский манер из тюленьей кожи и окрашенные в буро-красный цвет корой ольхи. У двоих в ножнах на поясе на манер русских крестьян были подвешены длинные железные ножи примитивной работы, которые могут быть собственного, а никак не европейского производства. Хотя я пытался сторговать один из их ножей, предлагая взамен два, три или более наших (для меня это было важно, потому что, если бы это оказалась не их работа, по клеймам на ножах можно было бы определить, где они их взяли и с каким европейским народом торгуют), обмен не состоялся, несмотря на то что у нас в запасе было несколько сотен ножей. С расстояния мне удалось очень точно определить качество этого ножа, когда один из американцев вынул его из ножен и разрезал им пузырь пополам; я увидел, что нож железный, а также что он не напоминает никакую европейскую работу[140].

По этой причине можно не только заключить, что у американцев имеется железная руда, следов которой на Камчатке мало или нет вовсе, но также что они знают, как выплавлять и обрабатывать железо. Тем не менее следующие основания представляются противоречащими такому мнению. Во-первых, если они знают, как изготавливать ножи, каким образом от них могло укрыться, как изготовить топор или похожий инструмент для рубки деревьев? По деревьям на мысе Св. Ильи, которые были повалены и разрублены многочисленными тупыми ударами, я узнал, что американцы пользуются каменными или костяными топорами, как и камчадалы, хотя в то же время их гладкие стрелы, а также хорошо построенные хижины позволяют предположить нечто совершенно иное, что у них по крайней мере должны быть ножи, будь они железные или медные. Во-вторых, я знаю из совершенно надежных источников, что чукчи торгуют с Америкой со второго чукотского острова[141]. Хотя именно сейчас из-за недоразумения они сами воздерживаются от этой торговли уже несколько лет, ее продолжают те, кто живет на островах. Наиболее важными товарами являются ножи и топоры, которые чукчи получают при посредстве торговли по очень высокой цене от русских в Анадырске, а затем обменивают по цене, во много раз более высокой, американцам на морскую выдру, куницу и лисицу, из каковых часть попадает в Россию через Анадырск. Если бы американцы сами выплавляли железо и могли изготавливать указанные предметы, зачем бы им было приобретать их у других за большую цену?

Удивительно также то, что казаки на реке Анадырь торговали с американцами еще до того, как Камчатская экспедиция собрала какие-либо сведения о самой этой стране. Но тому есть двойная причина: (1) их корысть и покрывательство командиров и (2) боязнь, потому что каждый, кто в этих далеких краях находит нечто новое на благо Империи, принужден сам осуществлять свой план и вместо почестей рискует потерять все свои товары и имущество. Офицеры же слишком высокомерны, чтобы дружески беседовать с простыми людьми, а когда что-то удается открыть, они слишком нерадивы и недоверчивы.

По прибытии моем на Камчатку в 1740 году я немедленно предпринял прилежную попытку получить такие необходимые сведения, самым дружеским образом опрашивая всех прибывающих — торговцев и казаков; там, где это не получалось достойными средствами, я заставлял их признаваться под действием водки, что было приятной пыткой. Когда мне удалось подкупить ради этих сведений столь многих, что я мог доказать по более чем двадцати веским доводам, где ближе всего земля и куда именно следует предпринять плавание, я сообщил обо всем капитану-командору, но мои многократные усилия были сочтены не стоящими даже того, чтобы рассказать о них другим офицерам на совете, и все официальное заключение состояло в следующем: „Люди всякое болтают. Кто верит казакам? Я этому вовсе не верю!”

Но теперь их собственный журнал и карты подтверждают эти сведения, а многие умерли и погребены из-за пренебрежения моими советами. Можно сказать, что карта первой экспедиции еще менее заслуживает доверия, поскольку она позабыла об островах у Камчатки напротив Олютора[142] и самых прекрасных гаванях в Аваче, перед Авачей, на реках Уке и Олюторе. Кроме того, в тридцати милях от Камчатки, по их сообщениям, земли найдено не было, и все же остров Беринга находится всего в двадцати милях строго на восток[143], а Большая земля удалена на сорок миль.

5 сентября утром шел сильный дождь. Днем несколько раз казалось, что прояснится, но снова собирались тучи. Мы не могли оставаться на якоре в этом месте долее, так как ветер теперь поменял направление на юго-западное. В соответствии с этим мы подняли якорь около двух часов пополудни и в это самое время увидели двух американцев, гребущих в своих лодках к берегу. Мы пошли к такому месту, где снова оказались бы укрыты островом с запада. Около пяти часов мы достигли желаемого места и снова отдали якорь.

Примерно через полчаса мы вновь увидели девять американцев в лодках, которые гребли друг за другом к кораблю с теми же криками и церемониями, что и в первый раз. Но лишь двое приблизились к нашему кораблю; снова они передали нам подарки — палки с соколиными перьями и краску для лица железного цвета.

На головах у этих людей были шляпы, изготовленные из древесной коры и украшенные красными и зелеными пятнами, напоминавшие по форме козырьки для глаз, которые обычно надевают на голову: макушка оставалась непокрытой, и шляпы, казалось, были предназначены лишь для того, чтобы защищать глаза от солнца. Между этой шляпой и лбом у некоторых были воткнуты пестрые соколиные перья, у других — тростинки, точно так же, как у американцев на восточной стороне Бразилии используются пучки перьев. И здесь снова я нашел четкое указание, что американцы происходят из Азии, поскольку камчадалы и коряки носят такие же шляпы; я приобрел несколько таких для Кунсткамеры.

Когда по нашим многочисленным знакам эти американцы поняли, что мы хотели бы получить одну из их шляп, они дали нам даже две. На одной было прикреплено маленькое резное изображение сидящего идола из кости[144], у которого сзади было воткнуто перо, что, без сомнения, должно было обозначать хвост. Взамен мы подарили им ржавый железный котел, пять швейных игл и моток ниток.

Когда они обдумали обмен и посовещались друг с другом, они направились к берегу без дальнейших церемоний, разожгли большой костер и некоторое время громко кричали. Затем, так как вскоре стемнело, мы их уже не видели.

Здесь я снова наблюдал, что эти люди странным образом украшают лицо, пронзая его в разных местах, как мы прокалываем мочки ушей, и вставляя в отверстия различные камни и кости. У одного из этих людей по диагонали через перегородку носа была просунута пластина сланца в два с половиной дюйма длиной, точно такая же, как карандаш, которым мы пишем на грифельной доске. У другого под нижней губой был кусок кости в дюйм длиной вкрест подбородку. Еще у одного такая же кость была во лбу, и наконец у последнего кусок кости торчал с обеих сторон носа.

Из этих наблюдений снова очевидно, как бездумно мне возражали, когда, среди прочего, я сообщил, что считаю чукчей американцами или что американцы жили среди них, по той причине, что более чем от десяти человек узнал, что среди чукчей имелись люди, втыкавшие куски моржового зуба в свои носы и щеки[145]. Когда я спросил русских, что это означает, мне сказали, что на противоположной Большой земле повсеместно используются такие украшения; теперь я собственными глазами убедился, что это именно так, как я годом ранее указал в своем „Историческом описании Чукотского мыса”[146].

Наконец, я заметил, что у всех этих людей очень плохо растет борода; у большинства из них ее не было вовсе, чем они опять же напоминали жителей Камчатки.

При этом остается вопрос: где живут эти американцы, на материке или на островах? Я думаю, что они не живут постоянно на этих островах, а остаются там лишь на лето, но зиму проводят на Большой земле.

Причина этого следующая: сюда их может манить большое число птиц и птичьих яиц, которые так любят камчадалы и которые с великой опасностью для жизни и тела собирают на утесах, при этом каждый год некоторые ломают себе шею. В любом случае известно, что на Камчатке из всей пищи кит и тюлений жир считаются наиболее вкусными. Поскольку тюленей вокруг этих островов великое множество и поскольку мертвых китов море не выбрасывает на материк из-за преграждающих путь островов, а выбрасывает их на острова, вполне вероятно, что эти люди приходят сюда летом по этой причине, а зимой уходят на материк. Чем менее можно здесь зимовать из-за недостатка дерева для строительства и топлива, тем больше оснований полагать, что остров, где мы брали воду, на севере соединяется с Америкой и что все прочие острова недалеки от нее[147].

Хотя 6 сентября весь день была пасмурная погода из-за ветров с ZWtZ, которые, впрочем, весьма способствовали нашему отплытию, мы пошли вокруг восточной стороны между двумя островами[148] и вышли в море. На берегу американцы снова прокричали нам прощание, и нам показалось, что мы разглядели людей и хижины на ближнем низком острове[149], расположенном напротив на востоке.

Когда мы на полмили ушли в море, нас особенно удивили бесчисленные морские птицы, которых мы заметили на северной стороне этого острова, и я узнал среди них, кроме бакланов, гагарок, чаек, морских попугаев, глупышей и гренландских морских голубей, совершенно черного кулика с красным клювом и лапками, который все время кивал головой, как кулик-травник, а также очень красивого черно-пестрого нырка, никогда ранее не виданного, вместе с другими странными, никогда ранее не виданными птицами.

Кстати, ветер был столь благоприятен, что к двум часам пополудни мы потеряли из виду и Большую землю и острова. Но один из многочисленных китов, которых нам доводилось видеть с самого начала, поднялся вертикально из моря более чем на половину своей длины, давая нам понять, что надвигается шторм.

ГЛАВА 6

ШТОРМА НА МОРЕ

7 сентября ветер и погода были такими же, как и в предыдущий день. К полудню мы были уже более чем в двадцати милях от последнего острова. Днем усилившийся ветер и поднявшиеся волны заставили нас убавить паруса. Всю ночь продолжался свирепый шторм, поэтому мы шли только под треугольной бизанью. Вследствие этих обстоятельств, поздней осени и большого удаления от Авачи офицеры и экипаж внезапно упали духом. Нездоровая погода уже сейчас ежедневно сокращала число дееспособных людей[150], и многие жаловались на неслыханные бедствия. Начались сомнения, достигнем ли мы дома и не стоит ли провести зиму в Японии или Америке, хотя на самом деле никто к этому не склонялся.

8 сентября было облачно, но ветер ослаб и переменился с WtN до полудня на WtZ днем. Благодаря обоим этим ветрам мы постепенно плыли к югу и к вечеру оказались на 53-м градусе, то есть широте Авачи. Ночью стало совсем спокойно.

9 сентября к утру с востока подул легкий ветер, с которым мы продвигались до восьми часов со скоростью от полутора до двух узлов, затем ветер усилился, так что к десяти часам мы продолжали путь со скоростью четырех узлов, или мили[151] в час. Утром шел небольшой дождь и было пасмурно, но днем на горизонте стало совсем ясно, хотя солнце не показывалось. По счислению наше судно в двенадцать часов все еще находилось в 312 голландских милях от Авачи.

10 сентября ранним утром шел дождь, и было облачно. Однако около полудня проглянуло солнце, а позднее небо на горизонте постепенно очистилось. Ветер сначала был ZZW, а затем ZWtZ, и около полудня мы определили, что находимся в 298 милях от Авачи. Примечательно, что, несмотря на давний и обширный опыт, некоторые все еще не могли понять, что изменение направления ветра снова вызывалось близостью земли и что соответственно, не взирая на наше местонахождение, мы должны повернуть южнее, поскольку земля, несомненно, поворачивала на юг и ее следовало ожидать и под 54-м градусом. Более того, такое наблюдение было подтверждено появлением рогатых тупиков, чайки, прозванной „Джон из Гента”, и чайки, называемой англичанами „Вагель”[152], постоянно летевших с севера и запада к югу. Точно так же, как обычно близ земли, плавали и некоторые водоросли.

11 сентября ветер и погода были такими же, как накануне. Мы прошли двадцать миль за сутки и около полудня определили, что все еще находимся в 278 милях от Авачи. Сегодня мы снова видели признаки земли, те же, что и вчера.

12 сентября весь день было облачно и пасмурно, но тихо; появление птиц и различных плавающих предметов было столь же постоянным, как и раньше. Мы ожидали к вечеру благоприятного ветра, но ветер задул прямо с запада и принес с собою дождь. В это время мы продвинулись вперед всего на две мили.

13 сентября был ясный день. К утру задул ветер с NWtW и продолжал дуть до двух часов пополудни. Затем он стих. Кроме того, виднелось множество играющих китов, не предвещавших ничего хорошего.

14 сентября весь день и ночь был очень сильный шторм с северо-запада, и в полдень нам пришлось лечь в дрейф. Счисление показало 258 миль от Авачи.

15 сентября нас ободрил хороший день. В полдень мы снова увидели долгожданное солнце. К вечеру необычная прохлада усилила наши надежды на приход северного ветра, поскольку нам удалось с пяти часов утра при северо- западном ветре постепенно вернуться на намеченный курс, что случилось бы также, если бы мы находились на несколько градусов южнее или на двадцать миль дальше в открытом море, где, как они пытались себя убедить, мы якобы находились. Но на самом деле мы снова были под прикрытием земли, чему, однако, никто не поверил, хотя к вечеру сова, прилетевшая с берега, в течение получаса летала вокруг нашего судна, как и множество речных чаек[153]. К вечеру показались несколько резвящихся морских свиней. Они продолжали свою игру четверть часа и породили у нас две мысли: во-первых, что мы все-таки находимся близ земли и, во-вторых, что шторм неизбежен, потому что эти животные особо сигнализируют об изменениях на море и именно поэтому подвержены такой игре.

В полночь 16 сентября задул юго-восточный ветер, продолжавшийся до девяти часов, но затем он внезапно сменил направление на западное, затем на северное, а оттуда снова вернулся на запад, и примерно до трех часов пополудни, когда начался дождь, ветер оставался юго-юго-западным. Однако до полудня мы ушли с этим ветром так далеко вперед, что в двенадцать часов определили, что находимся в 240 милях от Авачи. Это была наша первая игра с юго-восточным ветром; позднее мы встречали его столь часто и столь хорошо с ним познакомились, что узнавали его выходки загодя. Днем мы видели очень много водорослей, плывших навстречу нашему судну с севера, такие же большие охапки, что и 2 августа и позднее, когда мы шли вдоль американских островов и между ними.

17 сентября дули свирепые и в то же время очень переменчивые ветра. Однако по большей части ветер оставался NWtW. В полдень мы определили, что находимся в 234 милях от Авачи. В этот день мы постоянно видели птиц, летевших с севера на запад.

18 сентября шли ливни, ветер был ZWtZ. В полдень мы находились в 229 милях от Авачи. На закате я наблюдал целые стаи небольших куликов и других наземных птиц, летящих с севера на запад.