Магос: Архивы Грегора Эйзенхорна

Я поднялся на ноги и посмотрел в темный проем:

— Полковник Эбхо?

Дверь захлопнулась перед моим носом.

VI

На сегодня с расспросами было покончено. Брат Баптрис, несмотря на мои возражения, остался непреклонен. Послушники проводили меня в комнату для гостей на третьем этаже. Беленые стены, жесткая деревянная кровать и маленький письменный стол — вот и вся обстановка. Окно в свинцовой оправе выходило на кладбище и джунгли.

В смятении я мерил комнату шагами, пока Калибан распаковывал мои вещи. Я был так близок к цели, я наконец начал вытягивать из неразговорчивого Эбхо ценные сведения. И когда мрачные тайны вот-вот готовы были выйти на свет, мою работу прервали!

Я остановился у окна. Яркое багровое солнце тонуло в фиолетовом океане, и джунгли отдыхали от жары. Морские птицы реяли над заливом в последних лучах заходящего светила.

Немного успокоившись, я осознал, что как бы ни был я уязвлен, место, принявшее меня как гостя, пострадало куда сильнее.

До меня доносились крики, вопли, плач, звуки шагов и хлопающих дверей, щелчки ключей, поворачивающихся в замках. Богомерзкое слово, произнесенное полковником, смутило и без того хрупкие умы обитателей сумасшедшего дома, будто прут из раскаленного металла, опущенный в холодную воду для закалки. Чтобы успокоить пациентов, потребуется немало сил.

Калибан дремал, сидя у входа, а я за столом-скрипторием из тикового дерева просматривал записи. Эбхо отдельно упомянул Субъюнкта Валиса, апотекария Орлов Обреченности, но в материалах, касающихся Пиродии, которые я привез с собой, это имя появлялось только в общих списках. Выжил ли Валис? Узнать это я мог, лишь подав прямой запрос главе ордена, но обработка такого запроса, вероятно, длилась бы месяцами. Адептус Астартес известны своей замкнутостью, а иногда они просто отказываются взаимодействовать с Администратумом. В любом случае меня ждала бы бюрократическая волокита. Но, так или иначе, я считал необходимым проинформировать своих товарищей на Лорхесе о том, что в расследовании появилась зацепка.

Я мысленно обругал хоспис, когда вспомнил, что здесь нет вокс-станции. Я даже не мог отправить сообщение в астропатический конклав Цимбалополиса для передачи на другую планету.

Одна из сестер принесла ужин. Я как раз заканчивал есть, а Калибан зажигал светильники, когда в мою комнату зашли Ниро и Жардон.

— Братья?..

Жардон сразу перешел к делу, сверля меня взглядом сквозь линзы очков-половинок:

— Братство хосписа посовещалось и решило, что вы должны уехать. Завтра. Больше никаких встреч. У нас есть корабль, который доставит вас до рыбацкой пристани на острове Мат. Оттуда вы сможете добраться до Цимбалополиса.

— Я разочарован, Жардон. Я не хочу уезжать. Моя работа еще не завершена.

— Она завершена настолько, насколько это возможно! — рявкнул он.

— Наш хоспис еще никогда не знал ничего подобного, — тихо произнес Ниро. — Драки. Двое послушников ранены. Трое пациентов пытались покончить с собой. Годы кропотливых трудов уничтожены всего за несколько мгновений.

Я кивнул:

— Сожалею о причиненных неудобствах, но…

— Никаких «но»! — оборвал меня Жардон.

— Мне жаль, господин Сарк, — сказал Ниро, — но все уже решено.

Я плохо спал ночью. Мой разум и память играли со мной, раз за разом проигрывая беседу с полковником.

Вполне понятно, что события прошлого шокировали и травмировали Эбхо. Но есть здесь и что-то еще. За тем, что он мне рассказал, кроется какой-то важный секрет. Я чувствую это. И не остановлюсь. На кону слишком много жизней.

Калибан безмятежно спал, когда я украдкой покинул комнату. В темноте я на ощупь добрался до лестницы и поднялся на четвертый этаж. Беспокойство витало в спертом воздухе. Я прошел мимо запертых палат, из которых доносились стоны спящих или бормотание тех, кто страдал бессонницей.

Время от времени мне приходилось скрываться в тенях от послушников, бродящих по коридорам с фонарями. Мне понадобилось около четверти часа, чтобы добраться до блока, где обитал Эбхо. С особой осторожностью я крался мимо запертой камеры Йока.

Смотровое окошко открылось, стоило лишь коснуться его.

— Эбхо? Полковник Эбхо? — шепотом позвал я.

— Кто это? — ответил холодный голос из темноты.

— Сарк. Мы не договорили.

— Уходите.

— Не уйду, пока вы не расскажете мне все до конца.

— Уходите.

Я был в отчаянии, и оно заставило меня пойти на жестокость:

— У меня с собой фонарь, Эбхо. Мощный. Хотите, я посвечу им в смотровое окошко?

Когда бывший полковник заговорил, его голос трясся от ужаса. Да простит меня Император за этот поступок.

— Что вам еще нужно? — спросил он. — Терзание распространялось. Мы гибли тысячами. Я не могу вам помочь, хотя мне и жаль всех тех людей на Дженовингии.

— Вы так и не сказали, чем все закончилось.

— Вы не читали отчеты?

Я посмотрел направо и налево, чтобы убедиться, что мы по-прежнему одни в блоке.

— Читал. Они очень… скупы. Там говорится, что магистр войны Гет сжег врага с орбиты и отправил корабли, чтобы эвакуировать выживших из Пиродии Поляр. В этих отчетах приводится ужасающая статистика потерь от болезни. Пятьдесят девять тысяч солдат. Потерь среди гражданских никто не считал. Также там сказано, что к моменту прибытия кораблей Терзание было побеждено. Спаслись четыреста человек. Из них, судя по архивам, сейчас жив только сто девяносто один.

— Вот вам и ответ.

— Нет, полковник. Это не ответ! Как вы победили чуму?

— Мы нашли источник инфекции и уничтожили его. Вот как.

— Но как именно, Эбхо? Расскажите, во имя Бога-Императора!

— Терзание было на самом пике. Тысячи погибли…

VII

Терзание было на самом пике. Тысячи погибли. Трупы лежали повсюду. По бесконечно ярким залам текли кровь и гной.

Я снова пошел к Валису, надеясь услышать новости. Он, как всегда, работал в госпитале, по его словам — над очередной партией экспериментальной вакцины. Предыдущие шесть оказались неудачными и даже, похоже, усилили эпидемию.

К этому времени люди обезумели от страха и отчаяния и начали убивать друг друга. Я рассказал об этом Валису, но он промолчал, склонившись над горелкой, установленной на железном столе. Как и большинство Адептус Астартес, он был настоящим великаном — на полторы головы выше меня. Поверх брони Орла Обреченности он носил длинную алую мантию с капюшоном. Апотекарий вытащил ампулы с образцами из нартециума и поднял их, глядя на просвет.

Я тогда смертельно устал. Вы даже не представляете насколько. Поспать не удавалось уже много дней. Я отложил огнемет, которым зачищал помещения, и сел на стул.

— Мы все здесь погибнем? — спросил я у гиганта-апотекария.

— Эбхо, мой дорогой благородный друг! — рассмеялся он. — Бедняга! Конечно нет. Я этого не допущу.

Он развернулся ко мне и начал набирать какую-то жидкость из бутылки в длинный шприц.

— Ты, Эбхо, — один из счастливчиков. Тех, кто пока не заболел. Я бы очень не хотел, чтобы ты подцепил заразу. Ты мне очень помог в эти мрачные времена, когда разносил вакцину. Я сообщу об этом твоему начальству.

— Благодарю, апотекарий.

— Эбхо, — произнес он, — думаю, что нет смысла скрывать — мы не можем спасти тех, кто уже заражен. Нужно сделать прививки здоровым. Я подготовил сыворотку, которую нужно ввести всем здоровым солдатам. И ты мне поможешь. И сам получишь первую дозу. Я хочу быть уверен, что не потеряю тебя.

Я замешкался. Он подошел ко мне со шприцем, и я начал закатывать рукав.

— Расстегни мундир и гимнастерку. Мне нужно сделать инъекцию в брюшную полость.

Я потянулся к застежкам и увидел это. Нечто крошечное, почти незаметное. Зеленовато-желтый волдырь под правым ухом Валиса.

VIII

Эбхо замолк. Воздух, казалось, насытился электричеством. Пациенты в соседних палатах бились в припадках и стонали. В любой момент могли появиться послушники.

— Эбхо? — позвал я.

Голос бывшего гвардейца превратился в наполненный ужасом шепот человека, не способного облечь кошмарные мысли в слова.

— Эбхо?

Зазвенели ключи. В щели под дверью в зал мелькнул свет фонаря. Йок колотил руками в дверь и рычал. Кто-то плакал, кто-то кричал на непонятном языке. В воздухе стоял запах фекалий, пота и страха.

— Эбхо!

Времени не осталось.

— Эбхо, прошу!

— Валис был болен Терзанием! Был болен все это время, с самого начала! — Голос полковника стал хриплым и измученным. Слова вылетали из смотровой двери, будто выстрелы из лазгана. — Он разносил ее! Он сам! Своей работой, вакцинами, лечением! Он разносил чуму! Его разум пал под ее влиянием, и апотекарий не знал, что делает. Все его многочисленные вакцины не работали, потому что были не вакцинами, а новыми штаммами Терзания, которые он выводил в своей лаборатории! Злобная, ненасытная чума в облике благородного воина, уносящая тысячи и тысячи жизней!

Кровь в моих жилах заледенела, застыла от ужаса. Никогда раньше я не чувствовал такого холода. Терзание не просто убивало людей. Оно было разумным, живым, имело цель… могло планировать действия и распространяться с помощью испорченных им инструментов.

Дверь камеры Йока начала гнуться и трещать. Отовсюду неслись вопли. Всеми пациентами завладели страх и паника. Хоспис сотрясался от массового психоза.

В конце коридора зажегся свет. Послушники, завидев меня, с криками помчались вперед. Они добрались бы до цели, если бы не Йок, снова вырвавшийся на свободу. Он набросился на них, словно разъяренный дикий зверь.

— Эбхо! — крикнул я сквозь окно. — Что вы сделали?

Он плакал. Его голос то и дело прерывался тяжелыми всхлипами.

— Я схватил огнемет! Император помилуй меня, я взял его и окатил Валиса огнем! Я убил его! Убил! Я уничтожил гордость Орлов Обреченности! Я сжег его дотла! Я избавился от источника Терзания!

Мимо меня пролетел послушник, чье горло было разорвано звериными клыками Йока. Его товарищи продолжали отчаянно бороться с безумцем.

— Вы сожгли его.

— Да. Огонь добрался до химикатов в лаборатории, до колб с образцами, до пробирок с бурлящей чумной водой. Они взорвались. Огненный шар… Боги… Ярче, чем вечный день. Ярче, чем… Кругом огонь… Жидкий огонь… Огонь вокруг меня… Везде… Ох… Ох…

Яркие вспышки и громкий треск лазерных разрядов наполнили коридор. Я, трясясь, отступил от двери Эбхо. Йок неподвижно лежал рядом с тремя искалеченными трупами послушников. Несколько раненых корчились на полу.

Брат Жардон с лазпистолетом в костлявой руке протолкался через толпу санитаров и священников, набившихся в зал, и направил оружие на меня:

— Сарк, мне следовало бы убить тебя! Как ты посмел?

Баптрис вышел вперед и забрал пистолет у Жардона. Ниро глядел на меня с усталым разочарованием.

— Осмотрите Эбхо, — велел Баптрис ближайшим сестрам. Они открыли дверь и скрылись в темноте.

— Вы уедете завтра, Сарк, — сказал он мне, — и я направлю официальную жалобу вашему руководству.

— Как сочтете нужным, — ответил я. — Мне не хотелось, чтобы произошло что-то подобное, но необходимо было добраться до истины. Возможно, рассказ Эбхо поможет нам справиться с Чумой Ульрена.

— Надеюсь, — Баптрис печально смотрел на сцену бойни. — Это дорого нам обошлось.

Послушники готовились отвести меня в комнату, когда сестры вынесли Эбхо из палаты. Наш разговор убил его, и я никогда себе этого не прощу, сколько бы жизней на Дженовингии мы ни спасли.

И я никогда не забуду, как он выглядел, когда наконец оказался на свету.

IX

Мы с Калибаном уехали в середине следующего дня. Никто из хосписа не пошел меня провожать. После инцидента со мной вообще не разговаривали. С острова Мат я передал свой отчет в Цимбалополис, а оттуда астропаты переслали его по варпу на Лорхес.

Справились ли мы с Чумой Ульрена? Да. Моя работа помогла в этом. Кровавая пена обладала такой же природой, как Терзание, — разумная болезнь, созданная Архиврагом. Пятьдесят два медика-разносчика, таких же как Валис, были казнены и сожжены.

Я забыл, скольких мы потеряли на Дженовингии. Я сейчас многое забываю. Моя память уже не так хороша, как когда-то, и временами я этому рад.

Но я не могу забыть Эбхо. Не могу забыть его тело, которое сестры выкатили из палаты. Пожар, который полковник устроил в госпитале Пиродии Поляр, лишил его конечностей. Сморщенный, как сухой плод, он сидел в поддерживающем кресле и жил только благодаря внутривенным инъекциям и распылителям, наносящим стерильный раствор на обожженную кожу, — истерзанные, страдающие останки, слабо напоминавшие человека.

И у него не было глаз. Это я помню лучше всего. Пламя сожрало их.

У него не было глаз, и все равно он боялся света.

Я, несмотря ни на что, считаю, что память — это лучшее, чем мы обладаем как вид. Но, Трон святый, есть вещи, которые мне очень хотелось бы забыть.

Проступок мастера Има