Магос: Архивы Грегора Эйзенхорна

Я кивнул Баптрису и улыбнулся старому Жардону, но не получил ничего в ответ.

— Похоже, мы с вами коллеги, брат Жардон: мы оба посвящаем себя сохранению знаний.

Он едва заметно передернул плечами.

— Я прибыл, чтобы поговорить с одним из ваших… пациентов. Возможно, он знает что-то, что поможет нам спасти миллионы жизней на Дженовингии.

Жардон закрыл книгу и уставился на меня, будто ожидая продолжения. Господин Мальтер велел нам рассказывать о пандемии как можно меньше, ибо новости о подобной катастрофе могут поднять смуту. Но сейчас мне, похоже, придется поведать чуть больше.

— Магистр войны Рингольд руководит крупной военной экспедицией в Дженовингском скоплении. Болезнь под названием Чума Ульрена поразила его солдат. Наши исследования показали, что она, вероятно, связана с другой разновидностью заразы — Терзанием, опустошившим Пиродию что-то около тридцати лет назад. Один из выживших в той эпидемии живет здесь. Если он сообщит мне что-нибудь о том инциденте, это, возможно, поможет нам найти лекарство.

— Насколько все плохо там, на Дженовингии? — спросил другой старый священник, тот, который держал кадило.

— Ситуация… под контролем, — солгал я.

Жардон фыркнул:

— Ну само собой, под контролем. Именно поэтому старший администратор проделал весь этот путь. Брат Гирод, ты задаешь глупые вопросы.

Заговорил еще один человек — старше всех, согбенный и полуслепой, с макушкой, испещренной пигментными пятнами. Широкая слуховая трубка на его левом плече цеплялась за монашескую рясу изящными механическими лапками.

— Меня беспокоит, что вопросы и изменение привычного распорядка дня могут потревожить покой здешних обитателей. Я бы не хотел, чтобы наши пациенты волновались.

— Мы учтем это замечание, брат Ниро, — сказал Баптрис. — Уверен, что господин Сарк будет благоразумен.

— Разумеется, — пообещал я.

Было уже далеко за полдень, когда Баптрис наконец повел меня вглубь хосписа. Калибан шел следом, таща с собой несколько коробок из моего багажа. Призрачные сестры в рогатых шапках провожали нас взглядом из каждого угла, из каждой тени.

Мы поднялись по лестнице в просторную, но душную залу на четвертом этаже. Ни один из нескольких десятков пациентов не обращал на нас никакого внимания. Некоторые носили просторные поношенные халаты, а иные так и не сумели расстаться со своей старой униформой. Все значки, обозначения званий и нашивки были срезаны, ни у кого не было ремней и шнурков на ботинках. Двое больных увлеченно играли в регицид на старой жестяной доске у окна. Еще один сидел прямо на голом деревянном полу и катал по нему игральные кости. Остальные бормотали что-то себе под нос или просто бесцельно пялились в пространство. Обнаженный человек, которого мы видели в атриуме, скорчился в углу и засовывал пустые гильзы в патронташ. Многие местные обитатели могли похвастаться жуткими застарелыми ранами и шрамами.

— Они… безвредны? — шепотом спросил я у Баптриса.

— Мы даем нашим наиболее стабильным подопечным свободу передвижения и возможность гулять здесь, в общей зоне. Разумеется, за ними внимательно следят. Но в целом все, кто приходят сюда, — безвредны, ибо они делают это добровольно. Конечно, есть и люди, пришедшие из-за того, что особенности их психики сделали нормальную жизнь невозможной.

Ничего из сказанного им меня не успокоило.

Пройдя сквозь залу, мы вошли в длинный коридор с палатами по обеим сторонам. Некоторые двери оказались закрыты снаружи на засов, иные — даже усилены дополнительными решетками. На каждой двери было узкое смотровое окошко со сдвижной заслонкой. Пахло дезинфицирующими средствами и экскрементами.

Кто-то или что-то тихонько и размеренно стучало по одной из закрытых дверей, мимо которой мы прошли. Из-за другой раздавалось пение.

Некоторые двери были открыты. Я увидел двух послушников, мывших губками древнего старика, привязанного ремнями к металлической кушетке. Тот жалобно плакал. В другой комнате, с открытой дверью, но запертой решеткой, на стуле сидел крупный, мускулистый мужчина и внимательно смотрел в коридор. Его кожу покрывали татуировки: эмблемы полка, девизы, цифры, обозначающие численность убитых врагов, — а в глазах плескалось безумие. Он имплантировал себе клыки какого-то зверя в нижнюю челюсть, и они торчали из-под губы.

Когда мы проходили мимо, он бросился на решетку и попытался дотянуться до нас сквозь прутья. Могучие пальцы сжимались и разжимались. Раздался негромкий рык.

— Йок, веди себя прилично! — велел ему Баптрис.

Как оказалось, нам была нужна комната, следующая за камерой Йока. Возле открытой двери нас уже ждали сестра и послушник. В палате царила непроглядная темнота. Баптрис коротко переговорил с коллегами и обернулся ко мне:

— Эбхо не очень контактен, но сестра убедила его поговорить с вами. Внутрь заходить нельзя. Прошу, сядьте здесь, у двери.

Послушник принес мне стул, и я сел у входа, поправляя длинные полы мантии. Калибан аккуратно открыл коробки и установил треножник с пишущим устройством.

Я всмотрелся в темноту, пытаясь различить какие-то очертания. Ничего.

— Почему там так темно?

— Болезнь, поразившая разум Эбхо, обостряется при свете. Ему нужна темнота, — пожал плечами Баптрис.

Я кивнул и прокашлялся.

— Милостью Бога-Императора Терры я прибыл сюда, чтобы выполнить Его священную волю. Я — Лемюаль Сарк, старший администратор-медика, приписанный к Администратуму Лорхеса. — Пишущее устройство тихо защелкало и начало заполнять свиток пергамента, который, как я надеялся, к концу разговора станет длинным и заполненным ценными данными. — Мне нужен Федж Эбхо, бывший полковник двадцать третьего полка Ламмарских Улан.

Тишина.

— Полковник Эбхо?

Из темной комнаты раздался голос, тонкий, как лезвие ножа, и холодный, как дыхание мертвеца.

— Это я. Что вам нужно?

— Мне нужно поговорить с вами о Пиродии. О Терзании, которое вы пережили. — Я подался вперед.

— Мне нечего вам сказать. Я ничего не вспомню.

— Ну что вы, полковник. Я уверен, что сможете, если попытаетесь.

— Вы неправильно поняли. Я имел в виду, что не стану ничего вспоминать, а не то, что не сумею.

— По собственному желанию?

— Именно так. Я отказываюсь отвечать.

Я провел рукой по лицу и понял, что у меня пересохло во рту.

— Полковник, но почему?

— Из-за Пиродии я оказался здесь. Уже тридцать четыре года я пытаюсь ее забыть и не хочу снова вспоминать о ней.

Баптрис посмотрел на меня и слегка развел руками. Видимо, этим он хотел сказать, что ничего не выйдет и мне нужно прекратить попытки.

— На Дженовингии люди сейчас умирают от чумы, которую мы называем Чумой Ульрена. Эта болезнь очень похожа на Терзание. Все, что вы расскажете, может помочь нам спасти жизни.

— Я не сумел спасти людей в тот раз. Пятьдесят девять тысяч погибло на Пиродии. Я не сумел им помочь, хотя пытался изо всех сил. Почему сейчас должно быть по-другому?

Я всматривался в темноту, из которой доносился голос.

— Я не могу ответить на этот вопрос. Но думаю, что попытаться стоит.

Последовала длинная пауза. Устройство гудело в ожидании. Калибан кашлянул, и машина, щелкая механизмами, записала этот звук.

— Сколько?

— Простите, полковник? Я не понял вопроса.

— Сколько человек умирает?

Я глубоко вздохнул:

— Когда я покинул Лорхес, там было девятьсот погибших и полторы тысячи зараженных. На Дженовингии Минор — шесть тысяч мертвых и вдвое больше больных. На Адаманаксере дельта — две сотни, но там вспышка только началась. На самой Дженовингии… два с половиной миллиона.

Я услышал, как Баптрис потрясенно вздохнул. Надеюсь, он не станет разбалтывать эти цифры.

— Полковник?

Тишина.

— Полковник, прошу…

Холодный и резкий голос раздался снова. Теперь он казался даже более резким, чем раньше.

— Пиродия — всеми забытое место…

IV

Пиродия — всеми забытое место. Мы не хотели туда идти. Но Архивраг взял под контроль восточный континент, разрушил города-ульи, и северные области оказались под ударом.

Магистр войны Гет отправил нас разбираться с этой задачей. Сорок тысяч Ламмаркских Улан — практически все подразделения с Ламмарка. Двадцать тысяч Броненосцев Фанчо и их боевые машины, а также целый отряд Адептус Астартес, Орлов Обреченности в сияющей серо-красной броне.

Нас разместили в городе под названием Пиродия Поляр. Его построили в незапамятные времена. Циклопические башни и колоннады из зеленого мрамора, высеченные в глубокой древности, и не факт, что человеческими руками. Было что-то странное в геометрии этого места. Углы там всегда казались какими-то неправильными.

И холодно было, как в аду. Нам выдали зимнее снаряжение — толстые белые бронешинели с меховыми воротниками, но мороз добрался даже до лазвинтовок и ослабил их мощность, а проклятые танки Фанчо и не думали заводиться. А еще там был день. Все время день. Ночь не наступала. Сезон не тот. В общем, нас разместили на самом севере. Самым темным временем суток был закат, когда одно из двух светил ненадолго уходило за горизонт, и небо окрашивалось розовым. А потом снова наступал день. Мы проторчали там два месяца. В основном война сводилась к перестрелкам дальнобойной артиллерии на ледяных равнинах. Никто не мог нормально спать из-за постоянного света. Я сам знаю двоих парней, которые выкололи себе глаза. Один, к моему стыду, был с Ламмарка, второй — с Фанчо.

А потом появились они. Черные точки на льду. Тысячи их, под знаменами столь мерзкими, что…

Неважно. Мы не были готовы к бою. Выбитые из колеи, с мозгами набекрень от этого безумного света, недостатка сна, странной геометрии места, которое мы защищали. Силы Хаоса разбили нас и заставили отступить вглубь города. Гражданские, которых насчитывалось около двух миллионов, оказались более чем бесполезны — бледные, вялые существа, не имеющие ни страстей, ни желаний. Когда пришел их смертный час, они просто сдались.

Мы пробыли в осаде пять месяцев, несмотря на пять попыток Орлов Обреченности прорвать кольцо. О, как были великолепны эти гиганты, салютовавшие соударениями болтеров перед каждым боем! С какими кличами они неслись на врага! Пока мы убивали одного противника, они успевали прикончить пятьдесят.

И все же это напоминало борьбу с приливом, а Орлов, несмотря на всю мощь, было всего пять дюжин.

Мы запросили подкрепления. Гет обещал их предоставить, но он находился далеко на орбите, на своем корабле в тылу флотской блокады — на случай, если все пойдет плохо.

Первым, кто поддался Терзанию, был капитан моего 7-го взвода. Он как-то просто упал и забился в лихорадке. Мы отвезли его в госпиталь Пиродии Поляр, которым руководил Субъюнкт Валис, ротный апотекарий Орлов Обреченности. Через час капитан умер. Его кожа покрылась волдырями и нарывами. Глаза вытекли. Он разломал свою койку на куски и одним из них попытался убить Валиса. А потом истек кровью.

Знаете, как это было? Кровь текла из всего его тела, из каждой поры, каждого отверстия. Он превратился в мумию, когда это все закончилось.

На следующий день после смерти капитана заболели еще шестьдесят человек. Потом — еще двести. Потом — тысяча. Большинство умирали в течение нескольких часов. Другие держались… несколько дней, покрытые волдырями и охваченные болью.

Люди, которых я знал всю жизнь, на моих глазах превращались в мешки с костями. Будь ты проклят, Сарк, за то, что заставил меня это вспоминать!

На седьмой день болезнь добралась до Фанчо. На девятый — до гражданских. Валис приказал ввести карантин, но это не помогло. Он работал сутками напролет, пытаясь найти вакцину, остановить смертельную инфекцию.

На десятый день жертвой болезни пал один из Орлов Обреченности. Пораженный Терзанием, расплескивая кровь из решеток шлема, он убил двоих своих товарищей и девятнадцать моих бойцов. Болезнь пробилась даже сквозь печати чистоты Астартес.

Я заглядывал к Валису, надеясь услышать хоть что-нибудь хорошее. Он организовал в госпитале лабораторию. Там в колбах и дистилляторах хранились образцы крови и тканей. Апотекарий говорил, что Терзание будет остановлено. Он объяснял, что зараза не может разноситься в таком морозном климате, потому что для инкубации и распространения здесь слишком холодно. Он также верил, что она не сможет развиваться при свете. И потому приказал развесить множество светильников по всему городу, чтобы разогнать темноту.

Никакой темноты. В месте, где и так не было ночи, ее изгнали даже из закрытых комнат. Все вокруг сияло. Возможно, вы теперь понимаете, почему я избегаю света и предпочитаю сидеть в темноте.

Запах гниющей крови сбивал с ног. Валис работал, но безуспешно. На двадцать первый день я потерял тридцать семь процентов личного состава. Фанчо погибли почти все. Двенадцать тысяч гражданских умерли или умирали. Заболели шестеро Орлов Обреченности.

Вот вам факты, которые вы так хотели узнать. Чума выживала в климатических условиях, которые должны были ее убить. Мы не могли обнаружить способы ее передачи. Она не поддавалась никаким попыткам ее сдержать или ограничить. Не помогали ни карантин, ни зачистка зараженных зон огнеметами. Она была невероятно заразной. Даже космодесантники не чувствовали себя в безопасности. Заболевшие умирали в муках.

А потом одному из Орлов удалось прочитать богомерзкую надпись на одном из знамен Хаоса, развешенных за стенами.

Там было…

Там было одно слово. Одно мерзкое слово. Единственное проклятое, богохульное слово, которое я пытаюсь забыть всю свою жизнь.

V

Я вытянул шею в направлении темного дверного проема:

— Что за слово? Полковник, что это было за слово?

Он с большой неохотой произнес его. И то, что прозвучало, оказалось вовсе не словом, а непотребным бульканьем, иногда перемежавшимся согласными звуками. Имя-сигил чумного демона, одна из девяноста семи Мерзостей-Которые-Не-Могут-Быть-Записаны.

К горлу подкатила тошнота. Я отскочил, опрокинув стул. Калибан взвизгнул. Монахиня упала в обморок, а послушник сбежал. Баптрис отступил на четыре шага, развернулся, и его тут же обильно вырвало.

Температура в коридоре упала на пятнадцать градусов.

Шатаясь, я попытался поставить перевернутый стул на место и подобрал печатное устройство, которое послушник сбил, убегая. В том месте, где машина записала слово, пергамент начал дымиться.

Из множества камер донеслись вопли и стенания. А потом вырвался Йок.

Сидя в соседней камере, он внимательно слушал наш разговор, прижимая иссеченное шрамами лицо к прутьям клетки. И теперь эта решетчатая дверь, вырванная из креплений, загрохотала по полу коридора. Бывший гвардеец в ярости выскочил наружу и ринулся к нам.

Я не сомневался, что он хочет меня убить, но мои ноги отказывались двигаться. И тогда Калибан, благослови Император его отважное сердце, бросился на него. Мой преданный сервитор поднялся на коротеньких задних лапах и вскинул передние конечности, усиленные бионикой, в предупреждающем жесте, — так он возвышался над полом больше чем на три метра. Он растянул губы и зашипел, показывая длинные стальные клыки.

Роняя клочья пены с оскаленных зубов, Йок отбросил Калибана в сторону. Сервитор оставил в стене солидного размера вмятину.

Йок метнулся ко мне.

Я сумел поднять посох и нажать маленький рычажок под навершием.

Из наконечника вырвался поток электрических разрядов. Сумасшедший гвардеец задергался и упал. Продолжая корчиться, он лежал на полу и невольно обгадился. Баптрис поднялся на ноги. Вокруг завывали тревожные сирены, а послушники спешно забегали в коридор, таща с собой смирительные рубашки и шесты с захватами.