Улей

Он сразу увидел мумии, пытаясь стряхнуть с себя ощущение, что они тоже видят его.

Безумные мысли.

Они были растянуты на столах, как туши оттаявшей говядины.

Хижину тряхануло ветром, и Хейс вздрогнул вместе с ней.

Два экземпляра постепенно размораживались, с них капала вода в ведра для сбора. По большей части они все еще были покрыты льдом и затемнены, если только вы не хотели подойти по-настоящему близко и вглядеться сквозь этот чистый голубой акриловый лед и увидеть их вблизи и рассмотреть подробно. Но в этом и не было необходимости, так как другая мумия оттаяла полностью.

Оттаяла до такой степени, что начала по-настоящему вонять. Гейтс накинул на нее брезент, и Хейс знал, что ему нужно откинуть его, нужно откинуть и посмотреть на существо во всем его отвратительном великолепии. И само это действие забрало все мужество, которое у него было или когда-либо было. Потому что это был один из тех чертовски неприятных определяющих моментов в жизни, которые пугали тебя до усрачки и заставляли согнуться и спрятать голову.

Именно так и чувствовал себя Хейс... испуганным, одиноким, совершенно уязвимым, его внутренности наполнились расползающейся спиралью белого льда.

Он снял варежки, давая пальцам согреться, но вышло плохо. Взялся за брезент, что-то сжалось внутри него, и дернул... брезент соскользнул почти сам. Хейс попятился, издав легкий вздох.

Мумия оттаяла.

Она по-прежнему был уродлива, а может быть, даже немного хуже, потому что теперь выглядела искромсанной и изрезанной, потому что Гейтс и его ребята брали образцы и резали ее ножами и пилами.

И запах... ужасный, к вони гниющей рыбы добавилась вонь разлагающихся водорослей, обнаженных отливом, черной грязи и чего-то вроде гнилой капусты. Странный аромат газа.

"Гребанная штука портится, - думал Хейс, как испорченная свинина... - зачем Гейтсу это? Почему он позволил находке веков просто сгнить?"

Но ответа не было. Возможно, дело пошло быстрее, чем он ожидал.

Как бы то ни было, Хейс пришел не за этим.

Он подобрался насколько смог к чудовищу, ближе, чем собирался из-за вони. Оно выглядело почти так же, как и вчера, за исключением разрезов: как какой-то раздутый, мясистый баклажан. Оболочка была свинцово-серая, блестящая, похожая на панцирь краба. Хитиновая. Его крылья - если это были они, а не видоизмененные плавники - были свернуты по бокам, как зонтики, из них ручейками сочилась какая-то липкая жидкость, похожая на древесный сок, которая собиралась на столе. Ветвящиеся щупальца в центре тела теперь выглядели не чем иным, как корнями деревьев, спутанными и рудиментарными. А эти толстые, мускулистые щупальца у его основания почернели, обвисли, как мертвые змеи.

Да, оно было мертво, определенно мертво.

Тем...

Тем не менее, конусообразные руки этой причудливой головы в форме морской звезды были подняты, как разжатая, поднятая ладонь. Эти шарообразные глаза на каждом кончике, открытые и пылающие неоново-красным, наполнены невозможной, неземной жизненной силой. Они блестели, с крошечными черными зрачками, серые веки сморщились, по стеблям текло что-то вроде розовых слез.

Хейс забыл, как дышать.

Один глаз был вырезан, на его месте осталась черная выемка. Хейс отчаянно пытался быть рациональным, трезвым и сохранять ясным разум, но это было нелегко, потому что, взглянув в эти глаза, было очень трудно отвести взгляд. Это были не человеческие глаза, и не было ничего, что можно было бы даже абстрактно назвать лицом... Хейс смотрел в эти глаза и думал, что они наполнены абсолютной, почти тупой ненавистью, отвращением, от которого он чувствовал слабость внутри.

Отвернись, не смотри.

Но он смотрел, и внутри было ощущение того, что в нем проткнули дыру, высасывая все из него. Он должен был отвернуться. Как и с вампиром, вы не могли смотреть ему в глаза, иначе вам конец. Но он продолжал смотреть, чувствовать, переживать и ощущать, и это было там, определенно, что-то в его затылке. Сначала он не мог определиться... просто что-то агрессивное, чуждое, что не принадлежало его разуму. Но это пустило корни и растопырилось, как пальцы, - высокое свистящее жужжание, гудящий визг, как у цикады. Он становился все громче и громче, пока ему не стало трудно думать, что-либо вспоминать, вспоминать, кем и чем он был. В голове было только это жужжание, и оно исходило от этой штуки, оно было направлено в него, и он знал это.

Хейс даже не осознавал, как его трясло, как моча текла по его ноге, как слезы наполняли его глаза и текли по лицу теплыми ручьями. Было только жужжание, уводившее его прочь и... и показывая ему вещи.

Да, Старцев.

Не троих, как в хижине, и даже не десять и не двадцать, а сотни, тысячи их. Жужжащий, вибрирующий рой заполнял небо и спускался вниз, подобно саранче, прилетевшей опустошить поле. Они стремительно перемещались туда-сюда из низин, пустот и над остроконечными крышами, поднимаясь в это сияющее небо... только, да, это было не в небе, а под водой. Тысячи их, улей Старцев, плывущий сквозь и над каким-то геометрически невозможным затонувшим городом в кристально зеленом море, расправив огромные перепончатые крылья, чтобы парить. Он видел, как их тела непристойно раздувались, когда они всасывали воду, и сдувались, когда выбрасывали ее, как кальмары... двигаясь так быстро, насколько возможно. Теперь их должно был миллион, непрерывно показывающих себя, плавая и прыгая, поднимаясь и опускаясь...

Хейс шлепнулся на задницу.

Пошатнулся и упал, и, наверное, это было единственное, что могло спасти его, удержало его разум от превращения в грязь. Ударился об пол, упав на спину и ударился головой о стол, и жужжание исчезло. Не полностью, все еще был намек на него, но его хватка была сломана.

Он пришел в себя и понял, что оно завладело им, эта штука, и никто и никогда не заставит его поверить в обратное. Он мог слышать голос Линда в своей голове, говорящий: "Разве ты не чувствуешь, как это проникает в твою голову, желая украсть твой разум... желая сделать из вас что-то, не то, что вы есть?"

Хейс вскочил на ноги, чувствуя запах этого существа, и ненавидя его, и каким-то образом узнавая его из какого-то прошлого, и отвращение, которое он чувствовал, было выученным и инстинктивным, чем-то, вынесенное расой из очень далеких и древних времен. Затем он сделал то, что сделал бы любой дикарь, когда чудовище, зверь угрожал племени, вторгался в него, пытаясь ниспровергнуть и украсть все, чем оно было: он огляделся в поисках оружия.

Задыхаясь и наполовину потеряв рассудок, он брел по импровизированной лаборатории Гейтса, мимо двух оттаивающих ужасов и столов с инструментами и химикатами. Он хотел огня. Его примитивный мозг подсказывал ему, что эту штуку нужно сжечь, поэтому он искал огонь, но ничего не было. Кислота, возможно. Но он не был химиком, и не бы узнал кислоту, если бы увидел ее.

И в те драгоценные секунды, что он, пьяный, спотыкаясь, брел по хижине, он чувствовал, как жужжание в его голове снова растет, и он оглянулся через плечо на Старца, уверенный, что сейчас он поднимется, эти выпученные красные глаза найдут его, с прямой ненавистью и тянущимися к нему ветвящимися щупальцами...

Но нет.

Оно лежало там, мечтая о мясе.

Но его разум был жив, и он знал это сейчас, чувствовал, как оно подчиненно своей воле, и это было безумием, потому что прямо под этой головой в форме морской звезды был надрез, и он без сомнения знал, что Гейтс удалил его мозг. Что сейчас он был погружен в один из тех кувшинов, расставленных вокруг, мясистая и чуждая вещь, как замаринованное чудовище в цирке.

Тем не менее, его разум был живым и вибрирующим. Мысль об этом заставила пузыри истерического смеха подняться по задней поверхности глотки Хейса, а затем он увидел топор, висящий рядом с огнетушителем, и его руки сомкнулись на топорище с примитивным ликованием. Он помчался обратно к этой штуке, опрокинув на своем пути стол с окаменелостями. Он собирался разделать этого ублюдка, разрубить его на куски.

И он хотел.

Он встал над этим существом, поднял топор, а затем жужжание возросло, словно кулак схватило его мозг и сжало, пока агония не стала раскаленной добела, и он закричал.

Топор выпал из его пальцев, и он упал на колени.

Бей или беги.

Он пополз к двери, неуклюже открыл ее и выпал в пронзительную полярную ночь. Захлопнул дверь, хлопки ледяного ветра не слишком мягко вернули его в реальность. Нашел свои рукавицы, надел их и пополз по вешкам обратно в дом Тарга, дверь Хижины № 6 была широко открыта, стуча туда-сюда на ветру.

Он только раз оглянулся через плечо, думая, что увидел какую-то зловещую инопланетную фигуру, движущуюся на него сквозь метель...

12

Следующим утром, перед началом дня, парни болтались в кают-компании, жевали яичницу-болтунью с беконом, потягивая кофе и куря сигареты, и трепались.

"Я вам кое-что скажу, ребята, - сказал Рутковский, - ЛаХьюн просто помешался на всем этом. Ни связи, ни почты... я имею в виду, какого черта? Что за шпионские страсти? Из-за тех мертвых существ, которые могут оказаться инопланетянами? Иисусе, и что? Что, если они инопланетяне? Он не может запереть нас здесь, как заключенных. Это неправильно, и кто-то должен что-то с этим делать".

Сент-Оурс прикурил еще одну сигарету от окурка первой, вопиющим образом игнорируя табличку "НЕ КУРИТЬ" на стене и получая суровые взгляды от некоторых ученых, которые пытались есть.

- Да, надо что-то делать. И это должны сделать мы. Ты же знаешь, что эти чертовы яйцеголовые и пальцем не пошевельнут. Вы запираете их в чулане с микроскопом, и их все устраивает. Как мне кажется, ЛаХьюн малость спятил, и он примерно в шести дюймах от того, чтобы быть таким же сумасшедшим, как Линд. Он думает, что он главный? Хорошо, если бы мы были в море и капитан сошел с ума..."

- Мятеж? - сказал Рутковский, - Забудь.

- У тебя есть идея получше?

Если у Рутковского и была, то он не признал этого.

Майнер сидел, наблюдая за ними и размышляя. Он знал этих двоих. Он зимовал с ними полдюжины раз. Рутковский был болтлив не в меру, любил трепаться о пустом, но, в сущности, был безобиден. Сент-Оурс, однако, был трудный случай. Он также любил поговорить, но был большим мальчиком и не гнушался пускать в ход кулаки, если кто-то бесил или мешал ему. Выпив, любил подраться, и прямо сейчас его дыхание пахло виски.

- Мы не можем творить подобную хрень, - сказал Мейнер, хотя часть его и обрадовалась этой идее, - придет весна, они бросят нас в тюрягу.

- Черт, мы не можем, - сказал Сент-Оурс, - давай я сделаю это. Я хотел бы вывести этого маленького клеща ЛаХьюна на улицу и выбить из него сопли.

Майнер даже не удосужился это прокомментировать. Вид пары парней в этой минусовой темноте, танцующих в ECW, был забавным.

- Просто успокойся, - сказал Рутковский, - ЛаХьюн - мальчик-кнопка компании. Нажми кнопку А, он гадит. Нажми кнопку B, он запрет нас. Он просто делает то, что всегда делают гандоны вроде него. Все из-за мумий. Он следует протоколу NSF, и это из-за этих чертовых мумий.

- Это вина Гейтса, - сказал Сент-Оурс.

- Конечно. Но нельзя винить его из-за чего-то подобного. Как ребенок, впервые обнаруживший свой член, он не может не вытащить его и не потянуть за него. Кроме того, Гейтс неплохой тип. Вы можете поговорить с парнем. Дерьмо, ты даже можешь поговорить с ним о кисках. Он в порядке. Не то, что некоторые из этих мартышек, - Рутковский бросил взгляд на нескольких ученых за соседним столиком, чудо-мальчиков, которые бурили на озере Вордог, - он в порядке. Видите ли, парни, проблема в этих мумиях. Если бы они исчезли, ЛаХьюн мог бы вытащить дюйм или два стального прута из своей задницы и позволить нам снова присоединиться к чертовому миру.

- Ты собираешься их украсть? - спросил Сент-Оурс.

- Ну, может быть, потерять, назовем это так. В любом случае, нам есть над чем подумать.

- И чем скорее, тем лучше, - сказал Майнер, его рука дрожала, когда он поднес чашку с кофе к губам.

- Тебе... тебе все еще снятся эти кошмары?

Майнер слабо кивнул.

- Каждую ночь... сумасшедшее дерьмо. Даже когда мне удается заснуть, я просыпаюсь в холодном поту.

- Эти штуки там, - сказал Сент-Оурс, выглядел он неважно, - я не настолько крут, чтобы отрицать, что они добрались и до меня. Нет, не смотри на меня так, блять, Рутковский. Тебе тоже снятся сны. Нам всем снятся сны. Даже эти яйцеголовым.

- О... о чем твои сны? - Майнер хотел знать.

Рутковский поерзал на стуле, облизал губы. - Я не помню точно, но то, что помню... что-то о цветах или формах, движущихся существах, которые не должны двигаться.

- Я помню некоторые из своих, - сказал Сент-Оурс. Он вытащил сигарету, позволил дыму выплыть через ноздри и мимо этих широко раскрытых пустых глаз. - Город... мне снится город... но он не похож ни на один город, который вы когда-либо видели. Башни, и пирамиды, и шахты, соты, ведущие сквозь камень, никуда не выходят, кроме самих себя. Мне снится, что я лечу над городом, быстро двигаюсь, а со мной летят другие, и все они похожи на этих уродливых мудаков в хижине. Мы... мы летим, а потом ныряем вниз, в эти дыры и пустоты, потом... потом я просыпаюсь. Я не хочу вспоминать, что происходит в этих дырах.

- Мне тоже иногда снятся дыры, - признался Майнер, - как туннели, идущие вверх и вниз, влево и вправо... блуждаю в этих туннелях и слышу жужжание, как у ос, только это жужжание похоже на слова, которые я понимаю. Мне страшно до усрачки, во сне. Я знаю, что эти голоса что-то хотят от меня.

Он остановился. Ей-богу, этого было достаточно. Он не собирался идти дальше, он не собирался ковырять струпья своих кошмаров до тех пор, пока вся эта черная кровь не потечет снова. Он не собирался рассказывать им об остальном. Туннели и высокие каменные комнаты, эти существа стояли вокруг, пока Мейнер и десятки других лежали на столах. Существа... О Господи... эти существа собирались влезть в их головы и трогать их, втыкать в них вещи и взрезать их лезвиями света, проводя опыты над ними... и боль, вся боль... вонзающиеся в него иглы, режущие ножи, трубки, застрявшие в голове, и о, милый Иисусе, агония, агония, пока эти вибрирующие голоса продолжают говорить и говорить, руки, которые не были руками, а чем-то вроде веток или прутьев, которые разбирают его на части и собирают его снова...

Рутковский внезапно стал седым и старым: "Мне это не нравится, просто не нравится. Те сны... они такие знакомые, понимаете? Как будто я видел все это раньше, пережил все это дерьмо много лет назад. Это не имеет смысла".

Не имело. Не на поверхности. Но они все это чувствовали, это чувство знакомства, это дежавю, от которого они не могли избавиться. Оно преследовало их. Так же, как и в первый раз, когда они увидели мумии - все они безоговорочно знали, что видели их раньше, очень давно, и страх, который внушали эти существа, был врожденным и древним, обрывком воспоминаний из туманного, забытого прошлого.

"Да, я помню этих существ, как-то помню, - сказал Сент-Оурс, - ебать меня, но Гейтс точно открыл ящик Пандоры".

И, Боже, как это было правдиво.

Майнер знал, что это было правдой, как знал, что боится закрыть глаза даже на мгновение. Потому что, когда он это делал, приходили сны, и существа выплывали из темноты, эти жужжащие голоса в его голове, наполнявшие его, ломавшие его. А иногда, да, иногда, даже когда он не спал, когда просыпался от кошмаров в три часа ночи, весь в поту и дрожащий, чувствуя боль от того, что они сделали с ним или кем-то вроде него, он все еще слышал эти голоса. Высокие, вибрирующие и насекомоподобные, снаружи, разносимые ветром, зовущие его в бурю, а иногда и в хижину, где они ждали его.

Но он не собирался признаваться ни в чем из этого.

13

Конечно, Хейс не спал.

Он почти ничего не делал после своего возвращения из Хижины № 6, лишь пил много кофе с добавлением виски и принял несколько раз горячий душ, пытаясь стряхнуть это ужасное чувство осквернения, чувство, что его разум был захвачен и извращен чем-то дьявольским и грязным. Но все было напрасно, потому что чувство вторжения сохранялось. Что его самое личное и сокровенное место, его разум, было осквернено. Он задремал, может быть, минут на тридцать незадолго до рассвета - то, что считалось рассветом в месте, где солнце никогда не всходило - и очнулся от матери всех кошмаров, в котором бесформенные существа вонзали пальцы в его череп, копались и перебирали, заставляя его думать и чувствовать то, что не было частью его самого, а было частью чего-то другого. Чего-то инопланетного.

Нет, ничего из этого не имело никакого реального смысла.

Но то, что произошло в Хижине № 6, тоже не имело смысла. Это случилось, он был уверен, что произошло. Но какие доказательства? Минута за минутой оно гасло в его голове, как дурной сон, становясь расплывчатым и сюрреалистичным... как сквозь пожелтевший целлофан.

Хейс знал, что ему нужно было представить все это отстраненно, нужно было подчинить это себе и уничтожить. Потому что, если бы он не смог этого сделать, если бы он не смог заиметь себе яйца из бронзы и раздуть грудь... что ж, тогда он начнет бредить как Линд, его мысли превратятся в теплую фруктовую кашицу.

Хижина №6, Хижина №6, Хижина №6.

Господи, он начал думать об этом как о каком-то запретном месте, избегаемом месте, как дом с привидениями, наполненный злыми духами, которые сочатся из разрушенных стен, или заросшая паутиной могила какой-нибудь казненной ведьмы, которая ела детей и призывала мертвых, ищет вескую причину, чтобы восстать. Но он так это и видел: плохое место. Место не обязательно опасное физически, но психологически токсичное и духовно гнилое.

Дважды после возвращения из хижины № 6 он маршировал в лазарет, застывал у комнаты доктора Шарки, желая постучать в дверь, процарапаться сквозь нее, бросится к ее ногам и кричать о пережитых ужасах. Но каждый раз, когда он добирался туда, сила, воля сделать что-то большее, чем просто слушать собственный слабый, сокрушенный голос, визжащий в его голове, уходили.

Он не был полностью уверен, как он относится к Шарки... замужняя женщина, Христос на небесах... но он знал, в глубине души знал, что мог пойти к ней в любое время дня и ночи, и она помогла бы ему, была бы рядом с ним. Потому что связь между ними существовала, она была настоящей, сильной, натянутой туго и надежно, как канат. Но при всем при этом он просто не мог этого сделать. Не мог представить, как он вываливает этот гниющий воняющий беспорядок к ее ногам.

Она хотела бы, чтобы он сделал это.

Но Хейс все равно не мог этого сделать, просто не мог вот так обнажить свой фланг. Еще нет. Это чувство надругательства - давай скажи, тряпка, изнасилование, потому что именно так ты себя чувствуешь, как будто тебя жестоко изнасиловали - было еще слишком реальным, и он не мог увидеть это под другим углом. Ему нужно было время.

Во время своего второго визита в лазарет он просто стоял перед дверью Шарки с задыхающимся, безмолвным рыданием, застрявшим в горле. Прежде чем рыдания стали настоящими, он прошел в сам лазарет и дальше в комнату, где стояло несколько коек для больных.

На одной из них был Линд.

Он был связан и накачен Бог знает чем, чтобы оставаться спокойным и тихим, торазином или чем-то подобным. Хейс застыл в дверях, глядя на своего бывшего соседа по комнате, лежащего там, выглядевшего истощенным, старым и хрупким, так словно если он упадет с койки, то может разбиться на куски. Хейс хорошо видел его при свете ночника, как какого-то маленького старичка, пораженного раком, жизнь выходила из него хрипящим дыханием.

Это была полная херь, не так ли? Видеть его таким?

Хейс почувствовал, как в горле застрял ком чего-то нерастворимого, который он никак не мог проглотить. Чертов Линд. Тупой сукин сын, но безобидный, забавный и даже по-своему милый.

Линд, Господи, бедный Линд.

Линд, чей словарный запас был сильно ограничен, который думал, что гонорея - это одна из тех лодок, на которых они плавают по каналам Венеции, а волы - это женские груди. Утверждал, что у него есть незамужняя тетя по имени Хламидия, а его сестра вышла замуж за парня по имени Гарри Зеленопездный. Он все время смешил Хейса, рассказывая о своей сварливой жене и о том, как она так жестко выносит ему мозг, когда он бывает дома, что ему не терпелось вернуться в чертову Антарктиду, чтобы отдохнуть от нее. Он приравнивал тирады и сквернословие своей жены к анальному изнасилованию, например: "Господи, Хейс, она трахала меня три дня подряд, как только я вхожу в дверь, она нагибает меня и выбивает всю начинку. К тому времени, как я вернусь сюда, моя задница так разболтана, что я должен засунуть туда лимон, чтобы она снова сморщилась".

Линд. Господи.

Хейс вошел в комнату, остановился рядом с койкой Линда, и сразу же Линд начал метаться во сне. Он начал дергаться, его веки затрепетали. Хейс отступил к двери, и странное гудение в его висках, и Линд успокоились. Что, черт возьми, это было? Хейс вернулся к койке, и гудение снова начало накатывать грохочущими волнами, и Линд снова начал дергаться, как будто он чувствовал присутствие Хейса, и, возможно, так оно и было, а может быть, даже больше, чем просто чувствовал.

Голос в голове Хейса говорил: он реагирует не на твое присутствие, глупый ублюдок, а на то, что ты несешь. Это существо в хижине, этот сраный Старец, он коснулся тебя, проник в тебя, запятнал в тебе что-то такое, что ты никогда не отмоешь. Вот на что реагирует Линд... он чует это от тебя так же, как и от себя. Осквернение.

Вы несете Их прикосновение.

Это было безумием, но в этом был смысл. Как будто они посадили ему в голову какое-то семя, и так же они поступили с Линдом, и это пробудили в них что-то, что давно спало. Что-то мистическое, что-то древнее, что-то невыразимое.

Но что? Что это было?

Из-за того, что Хейс снова приблизился к Линду, тот начал дергаться и стонать, дрожа, как будто он вступил в контакт с какой-то энергией. Хейс попятился, слюна во рту высохла, появилась напряженная головная боль... только это было не то, это было что-то совсем другое. Ведь он мог -