Улей

Шарки снова кивнула.

- Я пробовала все, кроме приватного танца, Джимми. Это невозможно. Он сказал мне, что когда получит разрешение от воротил NSF, то вернет нам наш интернет и все остальное. Но не раньше. Правила Национального научного фонда.

- Разрешение? Разрешение для чего?

Она пожала плечами.

- Он не очень-то распространялся на эту тему. Но у меня такое ощущение, что это из-за открытия Гейтса и того, что он говорил. NSF не хочет, чтобы это вышло наружу, пока нет. До того момента, пока у них не будет времени подумать о том, как они будут справляться со всеми вопросами, которыми их завалят. Это большое дело, Джимми. Ты должны это знать.

- Я знаю это, док. Но, черт, я попадаю почти на тысячу с этими ребятами в Мак-Мердо. Я имею в виду, черт возьми.

Шарки сказала, что, по ее мнению, отчасти это могло быть связано с резкой критикой NSF, указаниями, над которыми все на Харькове смеются. Салонная лихорадка.

- Черт возьми, мы смеемся, - сказал Хейс, - вся эта чертова зима очень плохо пахнет, док. У меня плохое предчувствие с тех пор, как самолеты улетели и снег начал дуть как в аду. Очень плохое предчувствие, и не смей смеяться надо мной.

- Я не смеюсь, - сказала она.

Он пожал плечами.

- Как я сказал на днях, эти чертовы мумии - своего рода катализатор, большая уродливая ложка, чтобы мешать в горшке. А теперь в этом горшке все перемешалось, и суп пахнет дерьмом. Если в этом есть смысл.

Она улыбнулась, казалось, она поняла.

- Думаю, я хочу сказать, док, что план ЛаХьюна отрезать нас от внешнего мира очень тупой. С этими странными мумиями и нервным срывом Линда, команда сидит и думает о всяких забавных штуках, ты знаешь? Они сидят без дела и страдают ерундой, делая вид, что их это не беспокоит, но это не так. Ты увидишь это в их глазах. Они становятся испуганными параноиками. Они что-то чуют и это разъедает их нутро, только они не смеют в этом признаться, и их нельзя за это винить.

Хейс никогда бы не сказал ничего подобного никому другому, но это была правда. На такой станции, как Харьков, зимой обычно очень скучно. Конечно, была работа, но темп был далеко не таким безумным, как летом. В этом году скука сменилась чем-то другим... нервное напряжение, чувство ожидания, знание того, что что-то пойдет не так. Хейс чувствовал это. Хотя команда бродила с глупыми улыбками на лицах и привычно делала свое дело, все это было игрой. Вы сдираете эти улыбки, и под ними вы видите людей на грани, людей, съежившихся, сбитых с толку, встревоженных и, да, напуганных.

Атмосфера на зимней станции, запертой холодом, снегом и вечной тьмой, никогда не была легкой, давай-ка-устроим-парад, но даже в плохие годы, когда ты собирал группу, которая просто не ладила друг с другом, такого не было. Не было этого чувства опасения, этой почти духовной заразы, висящей в воздухе.

- О чем ты думаешь, док? - спросил Хейс, увидев, как голубые глаза Шарки устремлены в пространство.

Она пожала плечами.

- Мне просто интересно, хватит ли мне таблеток счастья, чтобы эти люди дотянули до весны.

- Таблетки не помогут, - сказал ей Хейс.

Шарки улыбнулась, посмотрев ему в глаза.

- Я просто подумала, Джимми, как легко для NSF было бы забыть нас здесь, а затем вбросить к нам что-то странное, вот так, чисто посмотреть, как мы с этим справимся. Своего рода проверка на пригодность. Группа людей, достаточно разнородная, от рабочего класса до научной элиты. Посмотреть, как мы реагируем на определенные вещи".

- Ты думаешь, это они придумали мумии? И руины?

- Нет, конечно, нет. Но это была бы интересная возможность для сильных мира сего. С нами, застрявшими здесь, сталкивающимися с философскими и психологическими проблемами, вызванными нашей изоляцией и открытием мумий Гейтса.

- Док, правда, не подпитывай мою паранойю.

Она рассмеялась. - О, я просто размышляю.

- Конечно, но это звучит пугающе точно, как по мне. Компания людей, пытающихся пережить эту чертову зиму, с обрезанными проводами связи. С богом проклятыми мумиями, которые пугают всех до чертиков... готовы они признать это или нет.

- Да, точно. И с нашим добрым мистером ЛаХьюном в качестве контролера. Потому что, знаешь, если бы не он, я бы не удивилась, если бы толпа решила собрать мумии Гейтса и сжечь их, как инопланетных ведьм.

Шарки нервно рассмеялась, как бы отметая все это, но Хейс не был готов отмахнуться. Он не особо разбирался в заговорах и тому подобном, но эти мумии оказывали крайне негативный эффект на команду. Они проникали людям под кожу, заставляя их воображать худшие из возможных вещей, а безудержное воображение было плохой вещью, когда вы оказались в ловушке на дне мира. Массовая паранойя, переходящая в массовое безумие, могла стать дикой и разрушительной в мгновение ока.

- Если у ЛаХьюна есть мозги, - сказал Хейс, - он снова откроет это место, пусть люди общаются с внешним миром. Не будет ничего хорошего, если они будут усваивать это дерьмо, пережевывать его и глотать целиком, позволяя ему кипеть в их животах.

- Это не так, - сказала Шарки, - с тех пор, как появились мумии, ко мне стали приходить люди, которым нужны успокоительные. Они не могут спать, Джимми, а когда засыпают, им снятся кошмары.

"О, держу пари, что снятся. Настоящая хрень, без сомнения".

ЛаХьюн знал, к чему все это вело, но он был человеком компании и следовал линии, независимо от того, что это делало с людьми. Даже если бы команда начала сходить с ума и нападать друг на друга - и на самих себя - с бритвами, его это не тронет. Он сидел там, как какая-то самодовольная ласка, на куче какашек, просто наслаждаясь вонью, гнилью и мухами.

Потому что он был таким парнем.

- Вот что я вам скажу, док, ЛаХьюну лучше уже вытащить руки из своих гребаных шорт и пустить этот поезд под откос, потому что у меня появилось неприятное ощущение, что путь впереди очень темный и очень ухабистый.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПИЯВКИ РАЗУМА

Голосу других эпох место на кладбище других эпох.

- Г.Ф. Лавкрафт

10

Но поезд не сошел с рельсов.

В туже ночь, около двух часов, в дверь Хейса сильно постучали, и по интенсивности стука можно было убедиться, что это не светский визит. Хейс проснулся, стряхивая с себя сон о горах из черного льда, и сделал глоток из бутылки с водой.

"Хейс!" - позвал голос. "Хейс! Ты собираешься просыпаться там, блять!"

Это был Катчен.

Хейс вылез из постели, услышав стоны ветра в темноте лагеря, холодные и вечные. Это звучало как что-то голодное, что хочет внутрь, что ищет тепла, чтобы украсть.

"Иду". - ответил Хейс.

Он нащупал замок - никогда раньше не запирал дверь, но в последнее время это вошло в привычку - и потянул дверь на себя. В коридоре стоял Катчен, невысокий седовласый мужчина с такой же бородой и темными волосами, испытующие глаза, которые, казалось, всегда знали что-то, чего не знали вы.

"Это Линд, - сказал Катчен, - Шарки сказала привести тебя. Линд действительно слетел с катушек. Давай, нам нужно идти".

Дерьмо, дерьмо и дерьмо.

Хейс влез в спортивные штаны и толстовку, откинул ладонью свои густые волосы назад, а затем последовал за Катченом по серым коридорам к другой стороне здания, где находился лазарет.

За дверью, в холле, собрались Сент-Оурс, Майнер, Рутковский и несколько других Славных Мальчиков, перешёптываясь, как маленькие старушки на похоронах, рассказывая грязные секреты.

- Видишь, Джимми? - сказал Рутковский Хейсу, - я же говорил тебе, что он сделает что-то вроде этого. Сумасшедший ублюдок.

- Что случилось? - спросил Хейс, его волосы были растрёпаны со сна.

- Он перерезал себе гребаные запястья, - ответил Сент-Оурс, - у него нож, и он собирается им воспользоваться.

- Он не позволит доку добраться до него, - объяснил Катчен. - Он потерял много крови, и, если она не сможет сразу заняться им, он будет готов. Она думала, что ты можешь поговорить с ним.

Хейс глубоко вдохнул и вошел туда медленно, тяжело, как будто тащил за собой шар на цепи. Прежде чем он увидел кровь, он почувствовал ее запах: резкий и металлический. У него скрутило живот. Он довольно быстро оценил ситуацию, потому что лазарет был не таким уж большим. Линд сидел в углу между двумя шкафами с лекарствами и инструментами, зажатый там, как будто застрял. Спина была прижата к стене, а колени подтянуты к подбородку. Было много крови... ею была испачкана его рубашка, и по плитке к его нынешнему положению тянулась размазанная дорожка. Его левая рука выглядела так, словно он засунул ее в бочку с красными чернилами.

И да, в руке у него был нож. Скальпель.

Шарки стояла рядом со столом для осмотра, ее обычно собранное и уверенное лицо выглядело изможденным и мятым, как будто она была на морозе. Голубые глаза были широко раскрыты и беспомощны.

"Линд, - сказала она очень мягким голосом, - Хейс здесь. Я хочу, чтобы ты поговорил с ним".

Линд дернулся, как ото сна. Он протянул окровавленный скальпель, предупреждая Шарки, с его запястья капала кровь. "Я ни буду ни с кем разговаривать... вы все заражены, и я чертовски хорошо это знаю. Я знаю, что здесь происходит... Я знаю, чего хотят эти твари, я знаю, как они заполучили вас".

Хейс стиснул зубы, потом разжал их, заставил себя освободиться, расслабиться. Это было нелегко. Господи, Линд выглядел как дерьмо. И дело было не только в крови. Он выглядел так, словно скинул двадцать фунтов, его когда-то круглое лицо, казалось, обвисло под взлохмаченной бородой. Просто свисало, как брыли у гончей, вялые и желтоватые. Его глаза вылезли из орбит, обесцвеченные и пронизанные крошечными красными венами. Они блестели, как мокрый хром.

Хейс присел на корточки примерно в четырех футах от него. "Линд? Посмотри на меня. Это я, это Джимми. Твой старый сосед по каюте... просто посмотри на меня, расскажи мне об этом. Расскажи мне, как они добрались до тебя".

Линд снова дернулся, казалось, он делал это каждый раз, когда кто-то упоминал его имя, как будто его подключили к батарее.

- Джимми... о, черт, Джимми... они... они в этой чертовой хижине, ты знаешь, что они делают? Ты знаешь, чего они хотят? Они приходят в твои сны, Джимми. Те самые мумии... Старцы... хи хи... они приходят в твои сны, Джимми, и начинают высасывать твой разум, потому что это все, что им нужно: наш разум".

- Линд, послушай меня, - сказал Хейс, - эти чертовы уроды мертвы уже миллионы лет.

- Они не мертвы, Джимми! Может быть, они больше не могут двигать своими телами, но их разум, Джимми, их разум, блять, не мертв! Ты знаешь, что это не так... они ждали нас здесь, во льдах, ждали нас все эти миллионы лет, чтобы мы пришли и освободили их! Они знали, что мы это сделаем, потому что именно так они это и планировали! - Линд очень тяжело дышал, задыхаясь или, может быть, задыхаясь отчего-то, чего он просто не мог найти, - Джимми... о Боже, Джимми, я знаю, ты думаешь, что я спятил, вы все думаете, что я спятил, но тебе лучше выслушать меня, пока не стало слишком поздно.

Хейс протянул руки. - Линд, ты истечешь кровью. Пусть док подлатает тебя, а потом мы поговорим.

- Нет. - Плоский, неподвижный. - Мы поговорим сейчас.

- Ладно, ладно.

Линд пытался отдышаться. - Они были заморожены во льду, Джимми, но их разум никогда не умирал. Они просто ждали... ждали, когда мы придем. Их разум... о, Джимми, их ужасный ебаный разум такой холодный, злой и терпеливый... они мечтали о нас, ожидая, пока мы не придем за ними. И когда мы это сделали... когда этот вялый хер Гейтс спустился в ту пещеру... их разум начал просыпаться, взывая к нашим... вот почему всем снятся кошмары... Старцы... этот их разум вторгается в наш, проникает в наши головы по дюйму за раз, и к весне, к весне здесь, не останется ни одного человека, а будут существа, похожие на людей с отравленным чуждым разумом...

Линд начал смеяться, но это был нехороший смех. Грубый, черный и резкий, визг отчаяния и безумия, эхом, отдающимся от его черепа.

- Они... они тоже приходили тебе во сне, Линд? - спросил его Хейс, чувствуя, как глаза Шарки прожигают его, зная, что ей не нравится, что он поощряет это заблуждение. Но, черт возьми, именно так с этим нужно было поступить, и он знал это.

- Сны, - всхлипнул Линд, - о, все эти сны. В хижине, помнишь, в хижине, Джимми? Это коснулось моего разума тогда и не отпускает с тех пор. Сегодня вечером...

- Да?

По лицу Линда катились слезы. - Сегодня ночью я проснулся... я проснулся, Джимми, и почувствовал холод, о, ужасное дуновение холода... и она было там, одна из этих штук... она стояла там, в изножье моей койки, думала обо мне... эти ужасные красные глаза смотрели на меня, и лед отваливался от нее кусками...

По спине и рукам Хейса побежали мурашки, он подумал, что тоже бы пошел бы за ножом. Но это был всего лишь сон, должен быть просто сном.

Линд выглядел так, словно хотел сказать что-то еще, но его глаза закрылись, и он сгорбился. Хейс быстро двинулся и выдернул скальпель из пальцев, весь в крови, но Линд не сопротивлялся. С помощью Шарки они положили его на стол, и она начала очищать его порезанное запястье.

"Глубоко, но почти не задел артерию", - сказала она, стирая кровь с его запястья и вводя прямо в него антибиотики.

Хейс смотрел, как она наложила швы, сказав, что ей придется сделать внутривенное вливание, ввести в него цельную кровь и плазму.

"Тогда вам лучше накачать его, док, - сказал Хейс, - и пристегнуть его задницу. Потому что, возможно, в этот раз он потерпел неудачу, но он попытается снова, и мы оба это знаем".

Затем Хейс вышел в коридор, к волкам, которые слонялись там, ожидая, когда он бросит им куски окровавленного мяса.

- Он мертв? - спросил Сент-Оурс.

- Нет, с ним все будет в порядке.

- Он сказал... он сказал зачем он это сделал? Почему он перерезал себе вены? - Майнер хотел, должен был знать.

Теперь все смотрели на Хейса. Даже Катчен. Все они думали о чем-то, может быть, о том, что они вообразили, а может быть, о том, что они видели во снах. Он мог видеть это на их лицах... невысказанные страхи, вещи, в которых они не смели признаться даже самим себе.

- Скажи нам, - попросил Рутковский, - скажи нам, что заставило его это сделать.

Хейс усмехнулся, показав зубы. Его тошнило от этого места, от этих людей и их омерзительного любопытства. "Да ладно, парни, вы чертовски хорошо знаете, что заставило его это сделать... кошмары. Вещи в его голове... те же самые вещи, которые рано или поздно заставят вас всех сделать это".

11

Хейс помнил, как ему приходилось делать то, что его пугало.

Мог вспомнить, что он чувствовал до и что чувствовал после. Как он звонил матери, когда ему было шестнадцать, из полицейского участка, чтобы сообщить ей, что его арестовали за продажу марихуаны, и она должна прийти и забрать его. Он вспомнил, как попал в автомобильную аварию, в девятнадцать, ушел без единой царапины, а его лучший друг Тоби Янг, который был за рулем, умер в отделении неотложной помощи. Когда пришли родители Тоби и спросили, как там Тоби, ему пришлось рассказать им, увидеть выражение их глаз - недоверие, шок, потом что-то вроде гнева, из-за того он был жив, а их сын мертв. И да, он вспомнил, как его старик лежал на больничной койке, изъеденный раком, а его сестра была вне себя от религиозной истерии. И ему пришлось давать согласие на отключение старика.

Все это напугало его, лишило его невинности и заставило что-то сгнить внутри него. Это были те вещи, которые вы должны были сделать, вещи, которые нельзя было обойти, и вы делали их, потому что от вас этого ждали. Это было правильно, и это нужно было сделать.

Но ни одна из них, ни одна из этих вещей, какими бы ужасными и необходимыми они ни были, не трогала его настолько сильно, как решение пойти в Хижину № 6, чтобы посмотреть на эти мумии, доказать себе, что они мертвы, и ничего более. Температура упала до минус семидесяти градусов ниже нуля, а ветер дул со скоростью шестьдесят миль в час, разбрасывая снег и ледяные кристаллы по всему комплексу. Антарктида в середине зимы: черная и неумолимая, ветер воет вокруг тебя, как призраки. Хейс пошел один.

Он не стал просить ключ у ЛаХьюна. Взял комплект болторезов, вставил его в свое снаряжение ECW - Extreme Cold Weather - и двинулся через комплекс, идя по вешкам через эту взрывную, минусовую бурю, зная, что, если он отпустит направляющий трос и сойдет с дорожки, он, вероятно, никогда не найдет дорогу назад. Что они найдут его свернувшимся весной, белым и застывшим, замёрзшим, как замороженное мясо.

Снег наметало в сугробы, и он пробирался по нему в своих белых кроличьих ботинках[12], схватившись за трос рукой в шерстяной рукавице, которая уже немела.

Ты спятил, раз так поступаешь, сказал он себе, и, аллилуйя, разве это не было чертовой правдой? Ибо, Господи, не то, чтобы он действительно верил тому, что сказал Линд. Но что-то там было... крупица здравомыслия, крупица истины... в том бреде, что он нес. Что-то в его глазах было неспособно лгать. И Хейс собирался узнать, что это было.

Снег хрустел под его ботинками, а ветер пытался сорвать с него парку Gore-Tex. Его очки запотели, но он продолжал идти, пока не добрался до Хижины №6. И застыл перед дверью, стоял, покачиваясь на ветру, как тяжело запелёнатый ребенок, который только учится тонкому искусству баланса.

Просто, черт возьми, сделай это.

И он знал, что должен, потому что что-то одновременно древнее и необъяснимое проснулось глубоко в самой глубине его существа и кричало опасность! в его голове. Здесь таилась опасность, и его полузабытое шестое чувство болезненно осознавало этот факт. И если Хейс не справится с ним, этот голос заставит его повернуться и бежать.

ЛаХьюн, или Гейтс, или оба заперли хижину на цепь и замок Masterlock (Masterlock - крупнейший производитель навесных замков во всем мире. – примечание пер,), и болторез справился с этим чертовски быстро. И, святой Боже, пришло время для шоу.

Ветер чуть не вырвал дверь у него из рук, да еще и руку из сустава. Через какое-то время он смог попасть внутрь и закрыть дверь, чувствуя, как жар хижины растопляет лед на бороде. Там было всего около пятидесяти градусов, но для Восточной Антарктиды в лютые зимние морозы это были настоящие тропики.

До того, как он включил свет, он мог почти поклясться, что в хижине было движение... бесшумное, скрытное.

Потом зажегся свет, и он остался наедине с мертвыми.