Помоги проекту - поделись книгой:
– Перестаньте кривляться, – процедил Шперк. – Возможно, я не испытал тех нравственных мук, которые выпали на вашу долю. Мой вывод касается только меня. Для меня подлинное искупление возможно только на Весте, в зоне Барлео-Альфа. Не мифическое искупление, а искупление черным и неблагодарным трудом.
– Допустим, – сказала Ирнолайя, возвращаясь к камину, – ссылка была для вас иллюзией искусственной личности. Тогда непонятно, какую цель преследовал суд, подменив наказание идиотским фарсом? Существуют тысячи более дешевых и эффективных способов морального и физического воздействия на преступников.
Шперк растерялся.
– Я устал, – с кислой улыбкой констатировал он. – Будем надеяться, что течение событий подскажет правильный ответ.
– Мне он не нужен, – тоном превосходства заявила актриса. – Я верю в реальность и действенность наказания. Тридцать лет изоляции и невозможности продолжать научную работу – достаточная плата за катастрофу на Делье-М. Надеюсь, и вас скоро оставят навязчивые идеи. Психотехники сотрут модельную личность Шперка и возродят капитана Арновааллена.
– С какой легкостью вы похоронили мое земное «я», – сказал Шперк, с трудом сохраняя внешнее спокойствие. – Неужели оно не имеет самостоятельной ценности?
– Это всего лишь психомодель гомозавра, выдуманная сценаристами! Она отжила свой срок и подлежит уничтожению. Не надейтесь прихватить ее с собой на Весту.
Шперк пристально посмотрел на Ирнолайю. Он не мог понять, откуда в этой рыхлой дамочке такая глухая ненависть к Земле, к ее культуре. Странный результат ссылки! Неужели прекрасные образы, которые актриса создавала на сцене, постоянное соприкосновение с шедеврами драматургии и поэзии оставили ее равнодушной? Трудно представить такую духовную слепоту некогда талантливого ученого. «Проклятые вопросы повисли в воздухе, – заключил Шперк. – Пора кончать комедию».
Ирнолайя покосилась на дверь и испуганно зашептала:
– Кажется, за нами следят. Т-сс…
Шперк прислушался. Дом был погружен в тишину, и только под полом тяжело дышал кондиционер.
– Успокойтесь, сударыня, – нарочито громко сказал он. – Мы одни.
Она дрожавшей рукой показала в сторону двери.
– Там кто-то ходит. Посмотрите, прошу вас.
Шперк лениво развалился на диване.
– Это шумит ветер, – сказал он, посмеиваясь над системотехником. – Просто ветер, мадам.
Ирнолайя покачала головой и по-птичьи поджала босую ногу…
Предчувствие не обмануло Ирнолайю. Скрипнув ржавыми петлями, дверь приоткрылась. Потянуло сквозняком.
От удивления Шперк следка подался вперед и глянул в образовавшуюся щель. Из темноты выплыло белесое пятно, и отсвет люмеона проявил черты испуганного женского лица – дрожащий детский подбородок, вздернутый нос «тюпочкой» и круглые стеклянно-голубые глаза. У Шперка неприятно заныло под ложечкой. Такие слащавые, лишенные индивидуальности мордочки он прежде замечал только у продавщиц ювелирных магазинов и у курсисток, одержимых манией всемирной эмансипации.
Не успел он приосаниться, как дверь распахнулась, и незнакомка, зашуршав платьем, вскарабкалась на трухлявый порог. Вид зала поразил ее воображение.
– Ишь ты! – ахнула она. – Милый шалашик.
Успокоившись, Ирнолайя бросила скептический взгляд на вестянку, с такой непосредственностью восхитившуюся техническими безделушками. Актриса приметила, что странная особа одета дорого, но безвкусно. Ее шелковое платье висело мешком на костлявых плечах, грязные кружева траурной рамкой обрамляли непомерно глубокое декольте, массивные купеческие перстни унизывали пальцы нервных жилистых рук. «Настоящее пугало, – заключила Ирнолайя. – Даже трудно вспомнить, где я ее могла прежде видеть».
Гостья довольно быстро пришла в себя. Она стала ходить по залу, радостно повизгивая и прищелкивая языком. Когда детали обстановки перестали ее занимать, она сунула пластиковую соломинку в рот и, повернувшись на каблучке, уставилась на капитана.
Шперк нахмурился. Ему было неприятно откровенное разглядывание. С другой стороны, появление новой эвакуантки неожиданно вселило в него надежду, что он сумеет взять реванш у Ирнолайи. Сама реальность в образе жалкой опустившейся особы опровергала веру актрисы в расовое превосходство вестян. «Милая, очень милая крошка», – пытался расчувствоваться Федор Исидорович, но, что было самым удивительным, сознание правоты не радовало. Хотя он и предполагал, что под воздействием земных условий «модель личности» может утратить часть защитных подпрограмм, такой катастрофический распад явился для него полной неожиданностью. «Как это могло произойти? – спрашивал себя Шперк. – Как могла вестянка превратиться в уличную девку? Дефект программы или результат кризиса древней вестянской культуры? Пока ясно только одно: “гомункулус” не выдержал тридцатилетнего испытания. Он развалился, и трудно представить себе, что может возродить его из пепла. Бедная крошка, – заключил Шперк. – Кто знает, что ждет ее в будущем. Витринная полка в музее космических культур или самое страшное: бесследное исчезновение в лабораториях генной инженерии. Неясно, необъяснимо, ужасно!..»
Мрачный вид Шперка разозлил вестянку. Она выплюнула огрызок соломинки и прогнусавила:
– Нос воротить изволите-с? Будто не признали. Ай-ай. Наденьте пенсне, папаша. Поднатужьтесь. Неужели во мне ничего не осталось от контактолога Леймюнкери?
Шперк растерянно молчал.
– Ну, а вы, мадам Ирнолайя, – вызывающе бросила через плечо эвакуантка. – Уж вам-то стыдно жаться в углу. Припомните лучше Делье-М. Бурное было времечко… Вы тогда частенько пользовались нашими рекомендациями. Не так ли?
– Пользовалась, – брезгливо ответила актриса. – И очень сожалею об этом. Ваша лаборатория, пресловутый «Гепар.Сульф» поставлял чистейшую липу. Не вижу повода для щенячьих нежностей.
– Понимаю… – Леймюнкери захлопала кукольными ресницами. – Шьете мне дело. Не выйдет-с, мадам. Я рассчиталась за прошлое и не намерена впредь лобзать пятки судейского. – Контактолог вновь смерила капитана уничтожающим взглядом. – Может быть, и у вас есть в запасе парочка рекламаций. Выкладывайте, капитан.
– К счастью, я не имел никакого отношения к вашему заповеднику, – выдавил Шперк.
– Грубая ложь, – возмутилась контактолог. – Где вы этому научились? Впрочем, немудрено – тридцать лет среди гомозавров плюс склероз и старческое слабоумие… Если хотите, могу напомнить некоторые исторические детали.
– Не стоит, – предупредительно заметил Шперк. – Мы только что договорились с мадам Ирнолайей не вспоминать о прошлом. Считайте, что я вам верю.
Леймюнкери вопросительно посмотрела на Ирнолайю.
– Ловко придумано, – заключила контактолог. – Только поясните, кэп, глупой женщине – о каком прошлом был уговор? О том или этом?
– Не все ли вам равно, – съязвила Ирнолайя. – Думаю, вам будет выгодно вообще помалкивать о своей жизни.
Эта небрежно брошенная фраза произвела на Леймюнкери действие неприкрытого удара.
– Вы забываетесь! – взвизгнула она тонким срывающимся голоском. – Вы, жалкая провинциальная примадонна! Я горжусь своим прошлым. Горжусь премией Координаторов, своей работой по экспресс-анализу палеоинформации. А вы!.. – Леймюнкери закашлялась, лицо ее приняло страдальческое выражение, худые плечи тряслись, как у куклы, подвешенной на веревочках.
– Черт с вами, гордитесь своим прошлым, – воспользовавшись паузой, огрызнулась Ирнолайя. – Только непонятно, что оно вам дает. Вам смягчили меру наказания, привили гены титулованной особы? Чушь!
– Не ваше дело!
Леймюнкери прикусила губу и спрятала лицо под черной вуалью. Она чувствовала себя униженной и разоблаченной. Встреча уже не радовала ее. Задохнувшись от обиды, она торопливо подошла к окну и жадно глотнула воздух. Ей не верилось, что земная жизнь подошла к концу, где-то там, по ту сторону ночи остались и хор цыган, и пьяный купчик, храпящий в дешевом нумере…
Леймюнкери вздрогнула. Она вдруг увидела сизую физиономию купца Третьей гильдии Гаврилы Карасева, который своим обликом чем-то напоминал «Гуртала» – примитива из планетарного заповедника «Гепар.Сульф», и ей стало страшно. Она закрыла глаза, но образ Гаврилы не пропадал, а только скалил белые зубы и беззвучно гоготал. Это был уже не купец, а самый настоящий монстр, покрытый толстой фибрионовой чешуей. Он грубо рвался из глубин насильно забытого прошлого, возвращая ее к последним дням работы в заповеднике, к отчаянной борьбе с Центром Координации, завершившейся полным провалом…
…Это было цепью случайностей. Катастрофа готовилась давно, почти с самого основания заповедника «Гепар.Сульф».
Когда Леймюнкери приняла лабораторию анализа палеоинформации, на всем лежал отпечаток запущенности и дезорганизации. Она была удивлена: крупный научный центр, имевший стратегическое значение, снабжался устаревшей аппаратурой, произведенной в глухой провинции. Но самую печальную картину представляло подопытное стадо гурталов – дикое, вымирающее. Постоянная нехватка пищевых капсул и плохой медицинский контроль способствовали вспышкам эпидемий, снизивших численность популяции до критического уровня.
Леймюнкери надеялась вернуть заповеднику былой престиж. Были смонтированы новые кормораздаточные автоматы, загнанное в силовые клетки стадо гурталов работало на пределе возможностей, и поступавшая с «Тиниуса» палеоинформация контролировалась в режиме полного насыщения.
Но достигнутое с трудом плато стабильности оказалось непрочным. Через три года почти вышла из строя линия силового заграждения. Почувствовав свободу, гурталы грабили склады пищевых капсул. Леймюнкери понимала, что, опустошив холодильные камеры, голодная орда двинется к лабораториям экспресс-анализа. Озверевших мутантов уже ничто не остановит.
Леймюнкери обратилась за помощью. Началась затяжная бюрократическая борьба с Центром координации, который вместо оборудования заваливал «Гепар.Сульф» бесполезными инструкциями.
В начале 596 года Взрывающегося Тысячелетия угроза разрушения стала неотвратимой. В отчаянии Леймюнкери пошла на рискованный шаг. Минуя каналы Центра координации, она обратилась в Службу катастроф, надеясь, что прогнозисты помогут заповеднику. Центр координации разразился угрозами. Руководству заповедника вменили в вину дезорганизацию научной работы, попустительство «разложившимся элементам, преступный срыв контроля палеоинформации.
Это была ловушка, сотканная из демагогии. Только Леймюнкери знала, какой ценой удавалось обрабатывать возраставший поток информации и тестировать его с помощью неуправляемого стада. Чиновникам, однако, мерещились коварные заговоры, тайная обработка сознания. Лидеры элитной пленки игнорировали любые аргументы, в том числе ссылки на элементарные законы биопрограммирования.
Жизнь в заповеднике стала невыносимой. Гурталы наступали, и самому последнему роботу-раздатчику было ясно, что «Гепар.Сульф» переживает последние дни.
Лишенная поддержки, Леймюнкери полностью утратила чувство реальности. Вопреки логике событий она отказывалась признать себя побежденной, судорожно цеплялась за пост, погубивший немало талантливых контактологов. Она была готова идти на любой риск, самое безрассудное предприятие. Именно тогда она разрешила зоопсихологу Наомортане осуществить рискованную вылазку.
Формально предложение Наомортаны было научно обоснованным. Многие годы зоопсихолог работала с гурталами и добилась больших результатов. Во время профилактических пауз Наомортана облачалась в легкий скафандр и бесстрашно шла в зону биоконтроля, где обитали забитые потомки протоцивилизации. Там на правах «нейтралитета и полного доверия», шаг за шагом преодолевая барьер отчуждения, она изучала формы разумного поведения примитивов. Это был нелегкий путь, но главное было достигнуто. Ей удалось доказать, что внутригрупповые отношения в стаде более совершенны, чем те, что были выявлены официальной экспертной комиссией. Новые данные, однако, замалчивались Центром координации, не заинтересованным в закрытии «Гепар. Сульф». Теперь, когда над заповедником нависла угроза, Наомортана решила практически доказать, что гуманное и честное отношение к мутантам способно без устрашающей техники управлять поведением стада.
Никто, кроме Леймюнкери, не верил в успех. Стадо было на грани взрыва, и любая оплошность могла сыграть роль запального устройства. И все же Наомортана отправилась к разрушенным линиям заграждения.
Все закончилось быстро. Полуразложившиеся пищевые капсулы сделали свое черное дело. На короткое время Наомортане удалось успокоить стадо, увлечь игрой с кормораздаточными автоматами, но вскоре пиршество прервалось. Приступы острого отравления проявились несколько часов спустя. Обезумевшие самки прижимали к бронированной груди парализованных детенышей. Примитивы окружили Наомортану, не оставив ей надежд на спасение. Попытки рассеять стадо окончились неудачей.
Когда гурталы скрылись в развалинах древнего города, команда стражей, телепортированных с «Тиниуса», смогла лишь обнаружить остатки скафандра зоопсихолога. Контакт не состоялся.
С этого момента началось стремительное падение Леймюнкери в черные слои Октавы, закончившееся ссылкой – изощренной пыткой, растянутой на три десятилетия. И вот сейчас, когда, казалось, гибель Наомортаны искуплена ценой опустошения и позора, Леймюнкери было тягостно ощущать откровенное презрение эвакуантов. У них не было на это никакого права. Она не нуждалась в их сострадании и их дешевой реабилитации…
…Отвернувшись от окна, Леймюнкери сказала тихим, но неприятным голосом:
– Если бы вы знали, как я ждала встречи. Вы оказались злыми и чванливыми, как гомозавры. Не могу понять, чем вы лучше меня. Хотя бы вы, папаша. Вам крупно повезло: отсиделись в норе, протерли парочку дорогих халатов. Все мы равны перед будущим. Муки, выпавшие на мою долю, вам и не снились.
– Вы ошибаетесь, сударыня, – растерянно пробормотал Шперк. – Мы разделяем ваши чувства. Лично я…
– Какой вы великодушный, кэп! – перебила его контактолог. – Прямо Конфуций в белых перчатках. Дешевый трюк. Вам ничего не стоит подбросить комплимент. Придется вам принимать Леймюнкери такой, какая есть. Так что слушайте, господа, слушайте трагикомическую историю моей земной прогулки. Это моя месть. Затыкайте уши, закройте глаза. Ничего не получится. Придется вам немного запачкаться, хотите вы этого или нет.
Было счастливое время, когда я еще верила в гуманность вестянской Фемиды. Да, был суд. Был оглушающий шок ингемотерапии. Затем наступил новый этап унижения. Психотехники вылепили мне чужую, по-видимому, глупую физиономию, записали мне в память матрицу банальных фраз, полный набор разнообразных оханий и аханий, жаргонных словечек. Перед ссылкой советник Эрнотерн ознакомил меня с актом, согласно которому каждое лицо, подвергнутое психическому переходу в иную пространственно-временную структуру, имеет неотторжимое право на полную обратимость всех параметров личности. Советник назвал это абсолютной гарантией. По истечении срока ссылки мне предоставят широкие возможности для возвращения в элитарные пленки Октавы…
Сейчас я понимаю, что это был обман. Думаю, что и вы, любезные соотечественники, это понимаете. Произошла отвратительная метаморфоза: мы, цвет вестянской элиты, обратились в студенистых расслабленных моллюсков, с тупой верой убежденных в прочности своей раковины. Вас оскорбляет такое сравнение? Посудите сами, господа, что может представлять из себя разумное и чувствующее существо, вырванное из всех подсистем кооперативного поведения. Нечто стократно худшее, чем моллюск, который все же принужден бороться за существование и прочно сжимает створки раковины при малейшей опасности. А что осталось в нас, кроме беззаботного ожидания, жалкой игры в поддавки, которую мы вели с чужим миром?..
В тысяча восемьсот восемьдесят втором году я обосновалась в захолустном городке М**. Это был типичный мещанский рай, где чиновник Пьеро томится в земской управе, Арлекин в полицейском мундире дубасит всех направо и налево, а богатая вдовушка Коломбина увлечена социальными утопиями и спокойно грабит мужиков. Искусство психотехников оказалось на высоте: мне стоило большого труда занять новую точку в том житейском многоугольнике. Крупный банковский вклад, записанный на мое имя, приносил солидные проценты. Я могла жить на широкую ногу, развлекаться и содержать в образцовом порядке каменный сарай, который гомозавры с завистью называли особняком. В общем, потекла сытая спокойная жизнь в странном космическом корабле, со скоростью годовых циклов мчавший меня сквозь бездну тридцатилетия…
Однако вскоре со мной стало твориться что-то непонятное. Неведомое чувство все чаще тревожило мою душу. Я не понимала его и прогоняла изо всех сил, но, как я ни мнила себя вестянкой, чувство это крепло и пускало глубокие корни.
С особой силой оно угнетало меня по вечерам, когда я усаживалась перед окном гостиной и, поглаживая ангорского кота, смотрела на улицу, полную непрерывного движения. Мимо проносились экипажи, шныряли мальчишки рассыльные, кричали коробейники, гуляли чинные парочки. Это был разноликий образ земной жизни, загадочный и непохожий на те абстрактные модели цивилизаций, которые рождались и умирали в недрах моделирующего комплекса на Фоногоре.
Вскоре я начала понимать причину нервического состояния. Я все больше становилась земной женщиной, и во мне пробуждались новые стереотипы поведения. Одним словом, я затосковала, как самая обыкновенная барыня, у которой болит голова от папильоток и фруктовой диеты.
Тогда же мне явилась коварная мысль осуществить микроконтакт с гомозаврами на самом высоком светском уровне. Правда, это было ненамного легче, чем приблизиться к стаду гурталов, но, взвесив все «за» и «против», я отважилась на рискованный эксперимент.
С этой целью я, по примеру многих, обзавелась компаньонкой – разорившейся дворянкой мадам Лампасовой, которая на правах «автомата-переводчика» согласилась вывести меня в свет. То была чрезвычайно опытная дама с колючими глазами, злым языком и широкими связями. С ее помощью я довольно быстро усвоила неучтенные психотехниками формы внутривидового поведения: жесты, манеры, репертуар мимических выражений – от болезненной томности до имитации предобморочного состояния.
Мои первые визиты, загородные прогулки и танцевальные па в дворянском собрании вызвали зависть среди провинциальных львиц. Зато мужская половина общества была покорена. У нас образовались постоянные визитеры, почитавшие за великое счастье ежедневно навещать меня, слюнявить мне ручки и пить отвратительную жижу под названием «кофий».
Очень скоро Лампасова научила меня жить на широкую ногу, сорить деньгами, поток которых казался неиссякаемым. Я наслаждалась контактом, феноменом отсталой земной культуры и все более смотрела на ссылку как на продолжение моей научной работы в необычном качестве.
Шло время. Незаметно в моих отношениях с Лампасовой наступил перелом. По-видимому, начальный курс интеркосмического общения был окончен, и ловкая старуха, овладев инициативой, стала мне навязывать новый очень рискованный тип поведения.
Я и раньше примечала в компаньонке наличие тайных, тщательно скрываемых свойств личности. Теперь Лампасова раскрыла все карты. С наглостью, свойственной гомозаврам, она втягивала меня в сферу своих авантюристических интересов. Она была слепа к краскам мира. Единственной страстью, воспламенявшей ее холодный мозг, была игра в рулетку.
Поначалу я сопротивлялась ее расточительному увлечению, но она находила любой повод, чтобы затащить меня в игорный дом, увлечь магией чисел, гипнотическими жестами крупье.
Я не очень опасалась невинного с виду развлечения. Однако несколько ночей, проведенных за игорным столом, имели для меня губительные последствия. Я заболела, когда лопаточка крупье унесла по ту сторону стола горстку золотых монет. Я задрожала, покрылась испариной точно от сильнейшей интоксикации. Биологические прививки не уберегли меня от вируса алчности, и в моем разгоряченном мозгу разом померкли в Альфа-Рау, и «Тиниус», и медовые лучи Фоногоры. Остались только скрипучий шепот Лампасовой и тихий стук костяных жетонов…
Казалось бы, старуха могла гордиться успехами своей методы воспитания. Но она все чаще ворчала и капризно морщила усеянный бородавками подбородок. Ее не устраивал номинал тех жетонов, которые имели хождение в провинциальных казино. Кроме того, она ничего не смыслила в теории стохастических процессов, ей казалось, что в мире существуют «точки кристаллизации», где колесо фортуны застревает в выигрышной позиции.
Преодолевая мое интуитивное сопротивление, она начала затяжную осаду. В качестве осадного орудия она использовала рыхлый, кишевший бактериями организм. У Лампасовой вдруг открылись многочисленные хвори и разного рода болезненные симптомы, из-за которых жизнь в моем маленьком «космическом корабле» стала невыносимой.
Потянулась вереница толстопузых врачей в пенсне, слетались стайки алчных сестер милосердия. Я содрогалась от запаха варварских лекарств, казалось, пропитавших каменные стены особняка. Я была поражена бессилием земной медицины, все достижения которой умещались в пузырек со льдом. А болезнь, между тем, затягивалась и грозила тяжелыми осложнениями. Мне пришлось уступить, и тогда, уповая на советы лекаря, было решено срочно уехать за границу, где мягкий климат и природные источники совершали чудеса исцеления.
Получив паспорта, мы укатили в центр континента на какой-то ужасной тепловой машине, которая, содрогаясь, исторгала из себя столбы пламени и дыма. Там, облюбовав самый модный курорт, мы сняли чистенький домик с фальшивыми окнами, купили выезд и обзавелись прислугой. Все устроилось так быстро и тихо, что я забыла об инструкциях психотехников и вела себя крайне безрассудно. Новые впечатления начисто затмили прошлое. Мы совершали утренние моционы по бульвару, пили тухлую воду из источника, а вечерами отправлялись в ближайшее казино.
Здесь, в полумраке, среди чахлых пальм и лакеев, я обнаружила необычный микромир, характеристики которого отсутствовали в каталоге Броккероуэлла. Это была необычайная замкнутая система, по сравнению с которой бледнел вестянский паноптикум на Санформане. Игорные дома маленького курорта порождали удивительное разнообразие монстров – нас окружали титулованные особы, родовитые бездельники, профессиональные шулеры, безумцы и финансовые тузы.
Многоопытная Лампасова знала, как трудно поразить этот мирок генеалогией и сверканием бриллиантов. Воспользовавшись моей наивностью и неприкосновенным капиталом, она вовлекла меня в такую крупную игру, что очень скоро мы стали настоящей сенсацией. О нас писали в прессе, нас преследовали репортеры и жадная до зрелищ толпа гомозавров.
Такой успех окончательно вывел меня из фокуса устойчивости, и Лампасова, перешедшая от минеральной воды к «мадере», точно тупой детерминированный робот, тащила крошку Леймюнкери к финансовому банкротству.
И критический момент наступил. Когда в одну ночь метелочка крупье подмела наши последние жетоны, наступил час расплаты. Спасаясь от позора, мы срочно упаковали чемоданы и поспешили вернуться домой.
Втайне я была довольна таким поворотом событий. Мой «космический кораблик», мой особняк, кружившийся под северными звездами, изящно сервированные обеды, журналы мод и ангорские коты были куда большей гарантией безопасности, чем прокуренные залы казино. Конечно, я совершила ошибку, но мне казалось, что ничего страшного не произошло – наверняка вестянская фемида предусмотрела защитные программы на случай небольших жизненных неудач. Увы, господа, это оказалось иллюзией.
Однажды ко мне заявился необычный визитер. Это был молодой крошечный гомозаврик с тоненькими усиками и пуговичными глазами. Он вежливо снял канотье и принялся бесцеремонно осматривать мебель, картины, столовое серебро. На мои удивленные вопросы он отвечал скорбным молитвенным тоном: «Очень сожалею, сударыня… Примите мои… И прочее… Ваша недвижимость пойдет с молотка-с в счет долгов… Очень сожалею…»
Вначале я приняла его слова за остроумную шутку и для приличия предложила ему отобедать. Но тут случилась совсем дикая сцена. В гостиную с шумом ворвалась Лампасова и, недолго думая, запустила в шутника початую бутылку «мадеры». Гомозаврик куда-то мигом исчез, а разъяренная старуха орала во всю глотку, пиная ангорских котов: «Мы нищие! Нас выбросили на улицу! В чулан! Я этого не переживу!» Ее монолог продолжался так долго, что я в конце концов поняла: легкомысленное отношение к законам ссылки обернулось подлинной катастрофой.
Вам не трудно представить, господа, что мне пришлось пережить, когда я столкнулась с грубым социальным механизмом, господствовавшим в этой звездной провинции. Я металась в поисках кредита, нанимала адвокатов, прятала драгоценности, искала защиты у влиятельных особ. Безрезультатно. Гомозавры, прежде широко раскрывавшие передо мной двери своих домов, брезгливо отвернулись от нищей вестянки. Они оказались более жестокими, чем гурталы. Их улыбки были страшнее оскала мутантов.
Когда старуха Лампасова ушла в приживалки к генеральше Путятиной, я осталась совершенно одна на чужой планете. Но как ни тяжело было мое поражение, ссылка продолжалась, на мне по-прежнему лежала обязанность жить, скрываться, играть навязанную психотехниками жалкую роль.
У меня еще оставалась мизерная рента, позволявшая кое как сводить концы с концами. Я сняла тесную каморку с видом на черный базар и с тех пор вела себя как затворница, избегала любых контактов с гомозаврами. Опасаясь вновь нарушить мнемоинструкцию, я постигала константы земной культуры, читая дешевые книги, которые за медяки брала в лавках букинистов. Это был единственный безопасный способ квазичеловеческого существования.
Что-то кардинально менялось в структуре моего мышления. Я стала все чаще задумываться о том месте, которое занимала в этой гигантской империи гомозавров. Инстинкт контактолога подсказывал, что все эти годы я была на ложном пути. Я пыталась примириться с жандармским миропорядком, тогда как мне надлежало противопоставить себя существующей действительности. Разумеется, с точки зрения ортодоксальной контактологии такая суперпозиция была запрещена. Но я больше не могла вести прежний паразитический образ жизни и теперь стремилась к поиску более гибких программ поведения.
К сожалению, у меня был узкий спектр возможностей. Путь в науку был наглухо закрыт шоковой ингемотерапией. Уровень моих профессиональных знаний опустился почти до нуля, я не могла воспроизвести по памяти даже простейший ряд некогерентных цивилизаций. Да и не нужны были гомозаврам мои знания. Голод, войны, разнообразные формы социального насилия, эпидемии, поголовная неграмотность, религиозный фанатизм – эти мощные барьеры, надо полагать, еще многие столетия будут способствовать консервации примитивного земного мира. Здесь я была бессильна. Реальной оставалась только сфера художественной деятельности. Похрустывая сухарями, я нисколько не сомневалась в том, что искусство не просто «мечта и сон», оно способно на самом тривиальном материале строить широкие концепции о смысле жизни, морали, истории. Искусство открывало простор творческой фантазии, свободно преодолевающей границы между временами, странами, культурами. Это очень вдохновляло меня. Я прекрасно понимала, что любая попытка осуществить эстетический контакт будет уникальной в истории отношений Большой Октавы и Земли. Понимала… Но дальше красочных мечтаний дело не шло.
А между тем стрелка космического хронометра отмеряла унылые годы, отравленные возраставшей дороговизной и полной бесперспективностью. Проценты, на которые я жила, едва спасали от голодной смерти. Я обносилась, ходила в лохмотьях, спала на куче старого тряпья, кишевшего отвратительными насекомыми – вечными спутниками гомозавров.
В конце тысяча восемьсот девяностого года доходный дом, где я жила, был продан, а новый владелец удвоил квартирную плату. Это было страшным ударом. Мне пришлось вторично нарушить индивидуальную мнемоинструкцию и броситься на поиски заработка.
Хотя это было непростым делом, мне неожиданно повезло. Мое тело, вылепленное психотехниками по формуле «золотого сечения», как оказалось, имело определенную эстетическую ценность. Я стала натурщицей. Правда, эта профессия издревле считалась у гомозавров предосудительной, но зато я была спасена. Возможность приобщения к миру искусства давало мне, наконец, надежду, что рано или поздно мне удастся осуществить эстетический контакт с гомозаврами и тем самым в опосредованной форме повлиять на темпы развития этого отсталого мира.
Студия Дементия Порфирьевича Поползова, где я начала позировать за полтинник в час, была довольно большой для уездного города. Дементий Порфирьевич сумел нажить солидное состояние, выполняя заказы на фамильные портреты, роспись залов и вывески доходных заведений. Гомозавры были в восторге от его полотен, на которых слепые казались зрячими, уродцы – олимпийскими богами, а костлявые старухи – девицами на выданье.
Поделиться книгой: