Помоги проекту - поделись книгой:
Туман укутал Ледневу влажной дымкой, ступни утопали в илистом дне, студеные струйки приятно освежали. Когда вода подступила к груди, актриса на мгновенье оглянулась и прислушалась. Чужой первобытный лес стоял в оцепенении. Невидимая птица пронеслась в вышине и с хриплым хохотом растаяла в ночном небе.
«Ну вот и все, – облегченно вздохнула Леднева. – По векселям оплачено, оранжад выпит. Теперь я имею право сбросить ненавистную двойную маску: смеющуюся маску актерки и грустную – одинокой женщины. Водевиль окончен… Не поминайте лихом, господа!»
Она стыдливо улыбнулась своим мыслям, и по ее лицу скользнули слезы.
Ночь выдалась прохладной и молчаливой. Лес стоял неподвижный, точно выплавленный из темно-зеленого стекла. Сквозь густой ельник пробирался белесый туман и стлался вдоль поросших камышом берегов обмелевшей речушки. Прогнивший мост соединял ее заболоченные берега, и почерневшие опоры, торчавшие из воды, казались фигурами отшельников, бредущих к далекому скиту.
Бывший профессор философии Федор Исидорович Шперк остановился посреди моста и задумался.
Его тонкому, отшлифованному логикой уму предстояло решить простую на первый взгляд задачу. Впереди обозначился широкий просвет между бревнами, и можно было без особого риска перебраться через него. Не то чтобы Федор Исидорович сомневался в своих акробатических возможностях или боялся утонуть. Просто в его руках находился увесистый сверток ценных книг: Конт, Шопенгауэр, Соловьев, и перепрыгнуть через щель с этой ношей было, по-видимому, невозможно.
«Не бросать же их здесь, – сокрушенно подумал Шперк. – Экое варварство». К тому же, он отлично помнил, что в последний момент сунул в стопку корректуру своей последней работы о позитивизме, которая предназначалась для «Русского богатства». Ее утрата казалась полной катастрофой.
Федора Исидоровича вдруг охватило холодком сомнения: «Все ли страницы я успел сгрести со стола? Неужто оставил?» Он тут же решил пересчитать листы. Пристроив сверток на березовом поручне, он принялся судорожно развязывать отсыревший шпагат. От его неловких движений мигом затянулся узел. Разозлившись, Федор Исидорович рванул тонкую бечевку. Перевязь с треском лопнула, и стопка книг, рассыпавшись, с шумом полетела вниз…
Шперк охнул. В самый последний момент ему удалось отчаянным жестом поймать белый листок бумаги, прилипший к бревну. Он бережно поднес остаток корректуры к глазам и по жирным крючкам исправлений догадался, какой фрагмент работы река оставила ему на память. Он торопливо зашевелил губами: «Контово понятие религии включает в себя курьезное утверждение, будто Христос был исключительно политическим авантюристом, который воспользовался универсальной идеей спасения в целях беспрепятственного распространения своего вероучения».
Изустно воспроизведя тяжеловесный период, Шперк едва не расхохотался. Смысл фразы, произнесенной здесь, в лесу, среди густого мрака, показался ему до предела пошлым. «Экая, право, чушь! – возмутился философ. – Неужели тридцать лет я мог беспрепятственно кормить читателей протухшей духовной пищей? Непостижимо!»
Скомкав листок, Федор Исидорович равнодушно бросил его вниз. Бумажный шарик упал в воду и, покрутившись, уплыл под мост.
«Такой бред и утопить не жалко», – заключил Федор Исидорович, небрежным движением стряхивая с рук невидимую грязь. Ему приятно было сознавать, что глупый случай так кстати позволил ему избавиться от тяжелой ноши. Стоило ли теперь, в его положении, жалеть о бессонных ночах, о спорах с критиками, о редакторском садизме. Это была нелепая борьба с призраками, жалкими скопидомами, охранявшими литеры наборных касс!
Он посмотрел на ртутный столбик луны, извивавшийся в воде, удивился своим мыслям и странным поступкам. Ведь все произошло так неожиданно…
Еще утром он с удовольствием вылизывал статью, ловил «блох». Потом все шло по давно заведенному порядку: он перелистывал «Максимы» Паскаля и дремал до полдника, который завершился двойным бульоном, ростбифом и французской грушей. Правда, он не ощутил после этого обычной блаженной сытости, и сигара, казалось, отдавала махоркой. Но в общем-то, ничего особенного не происходило, если не считать некоторого возбуждения, которое мешало ему насладиться одиночеством.
К вечеру, однако, его самочувствие резко ухудшилось. Он долго сидел на краю постели в длинной батистовой рубахе, щупал пульс и совершенно не мог понять, чем вызвано чувство гнетущей тревоги. Какая-то неясная мысль упрямо жужжала в его голове, точно муха под стеклянным колпаком. Помучившись, Федор Исидорович решил прибегнуть к кардинальному средству – снотворной микстуре. Он уже собрался звать экономку, но в этот момент ему послышалось, будто в глубине спальни трижды звякнули фарфоровые куранты.
Шперк вздрогнул. Он вдруг догадался, что таинственный источник звука не мог находиться в комнате. Во всем доме не было часов с таким холодным и странным боем. Он сорвал с головы ночной колпак и вытер им потное, точно помертвевшее лицо. Потом с удивлением посмотрел на засаленную тряпку, увенчанную облезлой кисточкой, и брезгливо отшвырнул: «Где я?.. Кто я?.. Какая грязь!»
Ему было больно и страшно. В одно мгновение лопнула невидимая защитная оболочка, в которой многие годы летаргически дремало его подлинное «я». Теперь оно, подобно злому джинну, вырвалось из плена и поднялось во весь свой рост, примяло фальшивую личину провинциального метафизика Федора Исидоровича Шпека. Все прошлое, все долгие десятилетия, наполненные бездарной академической суетой, высокопарным брюзжанием и хорошо оплачиваемой графоманией, уже казалось сплошным кошмаром. Но кошмар рассеялся, и перед ним открылся ясный путь спасения. Он понял, что должен действовать, бежать без оглядки из этого чужого мира, который был для него подлинной тюрьмой.
Шперк поднялся с постели и, стараясь не шуметь, начал собираться. Он натянул нанковые штаны, облачился в старый сюртук и быстро собрал со стола ценные книги. Выглянув в окно, он прикинул, стоит ли брать зонт, но решил, что лишняя обуза ему ни к чему, и, задув свечу, в одних носках пробрался к парадной двери. Здесь он ненадолго притаился и, лишь убедившись, что его никто не заметил, тихо выскользнул на улицу.
Как он и предполагал, кругом не было ни души. Шперк поднял атласный воротник и, воровато озираясь, быстро зашагал в темень грязных переулков. Он шел, не заботясь о направлении, целиком доверясь генетической программе, которая безошибочно вела его к предполагаемой точке встречи. Теперь, оказавшись вне удушливой атмосферы старого дома, он мог немного поразмыслить о событии, которое так резко и без предупреждения изменило его жизнь.
Собственно, никакой подлинной катастрофы не произошло. Он знал, что рано или поздно ссылка должна закончиться и наступит момент, когда он получит право покинуть Землю. Но он не предполагал, что сопутствующие духовному возрождению переживания окажутся настолько мучительными, что радость его будет омрачена чувством жгучего стыда. Да, ему впервые было стыдно. Даже тогда, во время судебного разбирательства, он не испытывал никаких угрызений совести, не чувствовал себя преступником. Но сейчас, когда память беспощадно рисовала ему картины вновь обретенного прошлого, он неожиданно для себя осознал подлинное значение своей вины. Теперь он понимал, что был настоящим преступником, и то, что произошло на «Торраксоне», навсегда останется грязным пятном на его совести.
Шперк шел все быстрее. На окраине города он пересек зловонную свалку и углубился в сырую мглу леса. Он спотыкался, падал, хватался за колючие ветки. Ему было больно, но он не щадил себя. С каждым шагом, казалось, росло его преступление, и он бежал от самого себя, бежал в будущее, надеясь, что оно, подобно смерти, навсегда освободит его от всех обязательств и сделает ненужным оправдание.
Сейчас, стоя на мосту, он был спокойнее. Ночь немного примирила его с совестью. Он уже не испытывал особой потребности в непрерывном самобичевании. Теперь он больше думал о цели своего внезапного побега. Всего несколько метров отделяло его от развалин барской дачи, и нужно было торопиться.
Шперк прикинул на глаз ширину просвета между досками – чуть больше двух аршин. После того, как река поглотила тяжелый сверток, преграда казалась пустяковой. Он откинулся назад и, взмахнув руками, перемахнул через щель. Гнилое дерево подозрительно прогнулось под ним, где-то внизу противно чавкнула вода. Федор Исидорович сбалансировал и, шумно отдышавшись, пошел через мост.
Вскоре лес расступился. Зеркально яркая луна, точно театральный прожектор, высветила беспорядочные развалины генеральской дачи.
Шперк остановился и машинально оправил сюртук. Он не сомневался, что перед ним стандартный эвакопункт устаревшей планировки. Декоративность строения резко бросалась в глаза, поражало обилие натуральной древесины, тонкого голограммного напыления, неказистых сараев из формопласта, заботливо разбросанного мусора. Полюбовавшись панорамой, Шперк побрел к веранде, поднялся по ее шатким ступенькам и предусмотрительно замер возле полуоткрытой двери. Изнутри тянуло сыростью и гнилью запущенного жилья. Жутковато… Он опасливо огляделся, не решаясь переступить порог. Но уже через несколько мгновений его страх рассеялся. Его подлинное «я», которое некогда принадлежало капитану-наставнику Арновааллену, взбунтовалось и потребовало решительных действий. Шперк отчаянно толкнул разбухшую дверь и, миновав заваленную хламом веранду, вошел в большой гулкий зал.
Было тихо. Где-то в темноте пустого помещения по-домашнему тикали часы. Стерильный воздух щекотал ноздри. «Кондиционер» – догадался Шперк. Глаза понемногу привыкали к темноте. Из широкого окна падал прямоугольник лунного света. Федор Исидорович чуть-чуть наклонил голову и увидел поверх крон одичавших яблонь набухшие, точно почки, светила. Их живое мерцанье поразило Шперка. «Как долго я не видел звезды, – подумал он. – А ведь все эти годы они горели над моей чернильницей!»
Ему стало грустно. Зверинец созвездий воспроизводил привычную картинку на обзорном экране корабля. Шперк вдруг вспомнил свой последний звездолет «Торраксон». Когда-то он был одним из лучших кораблей серии «Амфимакс», оснащенный мощными излучателями репликаторов и аппаратурой опережающего моделирования ситуаций. Вспомнил он и свой рабочий центр, где в ответственные моменты вел секретные переговоры с курьерами правящей элитарной пленки, где часто собирались его ученики, которым он передавал опыт экспериментальной космоархеологии. Их тени, точно живые, внезапно окружили капитана-наставника. Спокойной и доверчиво смотрели на Арновааллена системотехник Берильор, инженер по когерентным структурам Ингобертан, контактор Симплимаус, совсем еще молодой археолог Рунаморено… Не верилось, что все они бессмысленно погибли в центре свернувшегося аттрактора.
Федору Исидоровичу стало не по себе. Порывшись в карманах, он достал картонный коробок и дрожащими пальцами торопливо чиркнул спичкой. Пыхнув серным дымком, теплый огонек осветил странную обстановку зала: колченогие стулья с лезущими из дыр пучками морской травы, потертый кожаный диван, дубовый шкаф, украшенный ангелами, овальный стол, посыпанный сеном. Однако вся эта пестрая декорация почти не привлекла внимание Шперка. Хотя огонек горел всего несколько секунд, он успел заметить высокую темноволосую женщину, неподвижно стоявшую возле полуразрушенного камина и подозрительно наблюдавшую за новым посетителем.
Капитан с удивлением узнал ее. Нет, он не мог забыть эту статную осанку, холеные пухлые руки, блеск зеленоватых глаз… Уже тогда, в первый день после приземления, когда партия ссыльных пробиралась к «Даче генерала Завьялова», эта вестянка произвела на него яркое впечатление. Она резко выделялась из группы своим независимым, даже вызывающим видом. Никакие усилия психокосметиков не смогли изуродовать ее породистое лицо. Она и сейчас была красивой, точно груз тридцатилетия оказался для нее легкой ношей.
– Это вы?.. – пробормотал Шперк, изобразив на лице подобие улыбки. – Какая неожиданность! А я пешком-с и в неглиже… Прошу покорнейше простить.
Женщина молчала. Пока догорал уголек, она ограничилась пристальным разглядыванием Федора Исидоровича.
Шперк съежился от волнения. Равнодушие дамы слегка задело его самолюбие, но втайне он был рад встрече. Теперь отпали все сомнения в реальности генетического сигнала. Эвакуация действительно началась.
Уголек согнулся и обжег пальцы. Шперк бросил спичку и схватился за мочку уха. Зал погрузился в темноту.
– Не поленитесь включить люмеон, – внезапно произнесла вестянка довольно грубым тоном. – Справа от вас, под картиной, должен находиться пульт.
– Сию минуту, – засуетился Шперк, соображая, где у него правая рука. Он подошел к стене и долго возился в поисках картины. Потом стукнулся о раму, отодвинул ее в сторону и обнаружил фосфоресцирующий пульт с вестянской маркировкой. Через минуту затеплилась осветительная панель, замаскированная под облезлый лепной потолок.
Искусственный свет по-новому раскрасил убранство зала. Хотя декораторы старались создать атмосферу заброшенности, на всем лежал грубый отпечаток подделки. Штампованные кресла, огромный муляж шкафа с ангелами, у которых были почти вестянские лица, синтетическое сено на столе – все это кричало, поражая нелепостью. Но особенно неуместно на этом фоне выглядели дорогие часы, стоявшие на каминной полке. Их мраморный корпус в форме пьедестала украшала бронзовая статуэтка Фемиды. Как и полагается, богиня правосудия имела полный набор священных атрибутов – весы с шарами и обоюдоострый меч длиной не более мизинца. Можно было поразиться искусству литейщика, непринужденно передавшего в металле легкие складки хитона, ниспадавшего к изящным ступням. И все же не это удивило Шперка. Его буквально пронзил характерный «ослепленный» взгляд Фемиды сквозь повязку, закрывавшую ей глаза. Федора Исидоровича охватило волной страха. Он стыдливо покраснел и, стремясь подавить неприятное чувство самоунижения, торопливо обратился к вестянке:
– Мне кажется, мадам, что я где-то уже имел честь видеть вас. Гм… Я не имею в виду тот злополучный день, когда нас швырнули с орбиты. Это было позднее… – Шперк потер пальцем переносицу. – Да-да, припоминаю… Летняя гастроль театра Барсуковых. Шекспир. Леди Макбет… Если мне не изменяет память, вы выступали в заглавной роли. Не так ли?
– Прекратите! – вспыхнула она. – Я промокла насквозь, и у меня нет никакого желания копаться в прошлом. Это пошло, милостивый государь! И зарубите себе на носу: перед вами Главный системотехник Ирнолайя из Кроо. Ирнолайя, а не базарная Коломбина.
Федор Исидорович растерялся. «Что-то сказал лишнее?» – подумал он. Не имея особого опыта в обращении с дамами, он решил принести извинения, но что-то внутри него яростно взбунтовалось и заставило говорить точно с чужого языка:
– Ваша позиция, мадам, гм… Ирнолайя… Для меня это совершенно неприемлемо, – проворчал он. – Я не боюсь прошлого и не считаю жизнь на Земле позором. Скажу больше: если бы мне было дано право помнить о ней весь остаток дней, я был бы только счастлив. Да-с, дорогая соотечественница.
Ирнолайя вызывающе рассмеялась.
– А вы все такой же, капитан Арновааллен, витийствуете. Говорите так, будто не знаете, что ваше желание неосуществимо и даже противозаконно! Впрочем, вы и на процессе вели себя как неотесанный болван. Резали правду-матку в присутствии Эксперта-хранителя. Это было скандально и глупо. После кровавой мясорубки, которую вы учинили на «Торраксоне», будьте благодарны, что вам вообще сохранили жизнь, дали возможность исправиться… И упаси вас бог еще раз заикнуться о Шекспире, вы меня поняли?
Шперк нервно зевнул. Гордячка, кажется, задала ему солидную трепку. Поделом. Он слишком рано пошел на откровение. Надо было заранее предусмотреть, что женщине не так легко перенести муку второго рождения. Она еще не обрела свою подлинную личность и потому мечется, как затравленный зверек. Что ж, ему преподали неплохой урок общения с эвакуантами. Впредь он будет осторожнее.
Федор Исидорович сделал вид, будто не принял слова вестянки всерьез. Он размял папироску и глубоко, с наслаждением, затянулся.
В зале наступила тишина…
Часы пробили одиннадцать.
Шперк чадно дымил, искоса погладывая на Ирнолайю, зябко поджимавшую босые ноги. Он молчал, опасаясь продолжать разговор, и всем своим видом показывал, что для него ночная встреча – явление ординарное и ни к чему не обязывающее. На всякий случай он даже нашел подходящее обоснование для такого рода позиции. «В самом деле, – думал Шперк, – мы почти не знали друг друга до ссылки, так стоит ли обременять себя новым знакомством в столь сложной ситуации, перед самым отлетом? Не лучше ли ограничиться пустяковым обменом любезностями?»
Немного успокоившись, капитан смог лучше рассмотреть беглянку. В ярком свете люмеона она выглядела намного старше. Следы однообразной примитивной жизни отчетливо проступали на ее тщательно загримированном лице. Он невольно заметил в ней первые признаки возрастной полноты, рыхлость обнаженных рук, нервную складку, отпечатавшуюся в углу крупного алого рта. Спустя тридцать лет вестянка стала очень напоминать земную женщину, и это немного удручало Федора Исидоровича, верившего в устойчивость генетических признаков, характерных для древних космических рас.
«Черт возьми, – думал капитан “Торраксона”, – где уж этой разжиревшей бабе понять, что тридцать земных лет, пусть даже самых скверных, не так-то легко выбросить из жизни! Они вооружили нас опытом чужой цивилизации, позволили заново пережить зарю коллективного мышления, еще не отравленного могуществом науки… И разве не подобна смерти утрата этого опыта? А ведь именно это освящает жестокий вестянский закон, требующий полного стирания воспоминаний о Земле. Это считается гуманным актом, необходимым условием духовного возрождения исправившегося преступника. Какая утонченная ложь! Так почему не поговорить о прошлом в последние часы перед расставанием? Нет, ничего не выйдет. Дамочка панически боится прошлого и готова закатить истерику. Жаль», – вздохнул Шперк.
Он поймал себя на том, что предвзято относится к Главному системотехнику. Плохо. В такой ответственный момент необходимо отбросить типично человеческие мерки. Срок ссылки истек, и надо быть добрее к собратьям по несчастью, щадить их самолюбие. Главное: их объединяет единая цель – возвращение. Ради этого можно и промолчать.
Замысловатый ход мысли немного позабавил Шперка. Он невольно улыбнулся, обнажив белизну фарфоровых зубов. Его лицо при этом так быстро переменилось, что Ирнолайя не удержалась от любопытного взгляда.
«Что-то повеселел старый хрыч, – терялась она в догадках. – Наверно, смакует непристойности об актрисах, злорадствует. Хотя… Куда этой навозной элите в такие тонкости. Просто скрывает от меня неприятные детали предстоящей эвакуации».
Ирнолайя прошлась по залу и сделала вид, будто с живым вниманием рассматривает картину, на которой был изображен чудовищный женский торс с раздувшимся, как у утопленницы, животом. Выдержав паузу, актриса обратилась к капитану с провокационным вопросом:
– Вам не кажется, наставник Арновааллен, что эвакуация плохо организована? Уже четверть двенадцатого, а группа еще не собралась. Чем это объяснить? Кто за это отвечает?
– Гм… – неопределенно хмыкнул Федор Исидорович.
– Халтура! – заключила Ирнолайя несколько театрально. – Обычный беспорядок и полное пренебрежение к нежелательным последствиям. Вот вам и цвет научной элиты – разложившаяся масса, проходимцы...
– Простите, но мне непонятен смысл слова «халтура». – Шперк уклонился от прямого ответа.
Актриса самодовольно хохотнула:
– Люблю редкие слова. Ну, да не в этом суть. Я не ожидала от Службы надзора такой расхлябанности. Они должны были обеспечить синхронность генетического сигнала для одновременного изъятия преступников из социального обращения. Наконец, нам должны предоставить приличную одежду, медицинский контроль, скромный досуг. А что мы имеем? Грязь, холод, полное отсутствие сервиса. Вам это нравится?
Шперк сделал вид, будто ищет пепельницу. Не найдя, положил окурок в карман и спокойно ответил:
– Это необходимо для конспирации, мадам.
– Вот как! – Ирнолайя скептически посмотрела на Федора Исидоровича и передразнила его: – Для конспирации… Куча мусора, сквозняки, смрад. Скажите просто: вы что-то от меня скрываете. Я права? Говорите же!
Шперк растерянно отвел взгляд и некоторое время молча рассматривал летевших ангелов на дверцах дубового шкафа. Он не знал, что ответить. Федор Исидорович имел смутное представление о системе секретной транспортировки отбывших наказание преступников. Хотя прежде он имел доступ к закрытой информации «Код – 201», многие отделы были ему недоступны. Особенно тщательно фильтровались сообщения, относившиеся к вестянскому судопроизводству. Задавая каверзные вопросы, Ирнолайя прекрасно знала, что ставит собеседника в тупик. Но Федор Исидорович не хотел сдаваться. За тридцать лет, проведенных в казуистических спорах, он чему-то да научился. Глубоко вздохнув, Шперк с нарочито небрежной интонацией ответил:
– Мадам, прежде всего договоримся, что мы не в трактире и здесь нет полового, которому можно дать по физиономии куском говядины. Мы можем сколько угодно негодовать, но от этого ничего не изменится, вы согласны?
– Допустим, – фыркнула Ирнолайя.
– Это во-первых. – Капитан загнул пожелтевший от табака палец. – А во-вторых, смею вас заверить, что у меня нет желания что бы то ни было скрывать от вас. Причина очень простая. Два часа назад я оставил все, что связывало меня с прошлым: дом, теплую постели, книги… Я шел с открытой душой. Какой мне резон обманывать вас?
– Не уклоняйтесь от ответа, – предупредила Ирнолайя. – Я желаю знать, где остальные.
– Я и не думал уклоняться. – Федор Исидорович незаметно подмигнул крылатому ангелу. – Я шел сюда с надеждой, а обнаружил пугающее меня обстоятельство. Казалось бы, радостное событие: встреча соотечественников за сотни световых лет от родины. И что я встречаю? Холод, равнодушие, подозрительность. О чем это говорит? За тридцать лет мы изменились, и не в лучшую сторону. Фиктивное существование, утрата личности, постоянный страх разоблачения – за все это надо было платить. Вот мы и заплатили лучшими сторонами своей души.
Шперк назидательно покачал головой.
– Нет, мадам, не стоит удивляться пустоте эвакопункта. Даже если сигнал услышали все, нет гарантии, что на него немедленно откликнутся. Вернее предположить обратное. Кое у кого не выдержали нервы, кое кому все равно где доживать последние дни – в вакууме, в трактире, в курной избе…
Ирнолайя испуганно посмотрела на Шперка.
– Вы это серьезно?
– Вполне.
– У вас опасные шутки, капитан. Вы ведь знаете, что нарушение генетической программы невозможно. Неужели вы допускаете, что представители высшей цивилизации могут променять идеалы Взрывающегося Тысячелетия на водку с квасом? О таком даже подумать страшно.
– Идеалы у преступников? – Шперк развел руками. – Ну, знаете…
– Вот я вас и поймала! – Ирнолайя вздернула искусно приклеенные брови. – Прелестно, капитан. Значит, вы с легкой душой способны поставить нас, вестянскую элиту, на одну доску с гомозаврами, рецидивистами и прочим сбродом! В таком случае, позвольте спросить, к какой категории уголовных лиц вы причисляете лично себя?
– На этот вопрос я отказываюсь отвечать, – сказал Шперк, небрежно откинувшись на диванные подушки.
– Почему? – настаивала Ирнолайя. – Вы же шли сюда с открытой душой! Так извольте обнажиться.
– Хотите услышать от меня гадости? Пожалуйста, – проворчал Шперк. – Да, сударыня, я капитан-наставник «Торраксона» – самый обыкновенный преступник. Вас это устраивает?
– Обыкновенный? Ну-ну, валяйте.
– Я смею так утверждать, потому что не вижу особой разницы между преступником, сидящим в звездолете, и рецидивистом, укрывающимся на чердаке. Пусть у них принципиально разные возможности, масштабы и средства, но сущность одна – насилие. Преступление аморально в любой системе счисления, оно абсолютно в любой точке пространства и времени.
– Адвокатствуете в пользу землян? Этих вонючих гомозавров? Очень милую компанию вы себе избрали! Что, в таком случае, заставило вас прийти на эвакопункт? Если вы считаете себя рядовым преступником, то какая разница вам, в какой точке пространства осуществлять насилие? С такой философией можно жить где угодно, хоть у черта в жилетке.
Шперк достал папироску и нервно затянулся.
– Я пришел, повинуясь генетической программе. Но если вникнуть глубже, подсознательный автоматизм ни при чем. Есть более сильные мотивы. Возможно, вам они покажутся мелкими, для меня же они – ценный результат ссылки.
– Что же это? Любопытно, – насторожилась актриса.
– Стыд, мадам, обыкновенный стыд. Вам знакомо это чувство?
Ирнолайя отвернулась к окну.
– Да, мне стыдно, что я, капитан-наставник, совершил гнусное преступление, не понимая этого ни там, на «Торраксоне», ни потом, во время следствия и суда. Я доказывал, что действовал в рамках служебного долга, что гибель команды репликатора произошла не по моей воле, а в результате неуправляемого процесса, нарушившего устойчивость аттрактора. Теперь я понимаю, что это была отвратительная ложь. Понял я не потому, что стал лучше, а потому, что жил на Земле, научившей меня самому удивительному качеству души – состраданию. Для меня обретение этого чувства – главное в жизни. Человеческая жизнь научила меня стыду и пониманию того, что моя вина ничем не может быть искуплена.
Ирнолайя потерла озябшие руки.
– Чудак вы, право, или помешанный, – сказала она. – Послушать вас – так впору вскрыть себе вены. Выходит, тридцать лет мучений – недостаточная плата за наши ошибки? Да у вас горячка, мой милый.
– Формально мера наказания была установлена точно. – Шперк выпустил широкое кольцо дыма. – Но стоит вникнуть в детали, и многое становится неясным. Возьмем, к примеру, прожитое мной последнее тридцатилетие. Считается, что я отбывал наказание чуть ли не в аду, и мою бренную плоть ежечасно терзали гарпии. Чушь! Когда вспоминаю мою тихую кабинетную жизнь, приятное самокопание, сытую дрему в богатых гостиных, я начинаю сомневаться, было ли это вообще. Это и есть страшное наказание?
– Значит, для вас это была только игра воображения. – Ирнолайя покачала головой. – Теперь понятно, откуда у вас закомплексованность, ощущение неискупленной вины. Пожили бы хоть денек в моей шкуре, тогда я бы посмотрела, куда делся ваш стыд. Красная девица! Меценаты, антрепренеры, поклонники… Одни модистки чего стоили – ужас! Как вы можете сомневаться в действии вестянской системы наказания?
– Я не говорил, что сомневаюсь, – уточнил Шперк.
– Ах да, вы, кажется, искали утешения. Поплачьтесь, поплачьтесь…
Поделиться книгой: