Помоги проекту - поделись книгой:
Тем не менее не все еще потеряно, и время от времени Роза вновь обретает уверенность и безмятежность. Ни с кем не сравнимый друг, Мезонруж из кожи вон лезет, служа посредником; так как все письма, написанные почерком Розы, будут вскрыты, он, рискуя собой, предлагает писать вместо нее. Верный своему слову, он пишет каждую неделю, Мениль отвечает, но почти ничего не говорит о чувствах, возможно опасаясь, что письма будут перехвачены. Так проходят три месяца. Весной Мениль получает разрешение вернуться из Анжу в столицу. Сразу по приезде он находит королевского лейтенанта и задает ему множество вопросов о настроении мадемуазель Делоне; по словам Мезонружа, Мениль хочет как можно скорее вытащить ее из тюрьмы. Возможно, Роза предпочла бы объяснения в любви. Она наблюдательна, и ей кажется, что Мезонруж чего-то недоговаривает.
Что касается герцогини Мэнской, то ее известили о мужестве мадемуазель Делоне, которое она проявила, отказавшись выдавать какие бы то ни было тайны своей хозяйки, и герцогиня засвидетельствовала ей свое уважение, что было бальзамом для израненного сердца Розы. Друзья делают все возможное, чтобы вытащить ее из Бастилии. Наконец в начале июня 1720 года крайне взволнованный Мезонруж приносит письмо с королевской печатью, которое освобождает ее и предписывает незамедлительно отправиться в замок Со. Оба они в смятении: лейтенант радуется и в то же время грустит, потому что знает, что теряет любовь всей своей жизни, а Роза, покидая тюрьму, на протяжении полутора лет бывшую для нее неким приютом, тревожится о своем туманном будущем.
Выйдя на свободу, мадемуазель Делоне сразу же пишет шевалье де Менилю и просит о встрече. Встреча проходит в приемной Введенского монастыря, где живет ее покровительница и верный друг мадам де Грие, сестра покойной аббатисы. Роза тотчас же замечает, что шевалье озабочен: его дела идут плохо, объясняет он, дом продан в убыток. Нет, он не изменил намерений, но реализация плана их совместной жизни потребует больше времени, чем он предполагал. Да, он горячо желает увидеть ее снова, но он дал обещание навестить свою старинную близкую подругу, жену посла в Швейцарии. Роза не глупа; ей хотелось бы верить в его искренность, но в сердце проникают беспокойство и боль. Она готова приехать из Со в Париж для встречи с ним, когда он пожелает; она ждет новой встречи, которой нет; она тяжело переживает ожидание и очень страдает; конечно, ее любовник — «опасный» человек, но она не может с ним расстаться. Ей сказали, что шевалье явился к их общей знакомой, чтобы увидеться с Розой; он заходил накануне, но ему сказали, что мадемуазель Делоне куда-то отлучилась. Он собирается уехать из Парижа.
Чему верить? 12 июня Роза пишет:
Что бы вы ни говорили и что бы я ни делала, пытаясь обмануть себя, но вы очень сильно изменились. Я стала замечать это после вашего возвращения. <…> В общем, вы теперь другой; вы дорожите мной только потому, что помните, как когда-то дорожили. Во всех ваших поступках сквозит стремление расстаться со мной; почему бы нам не договориться об этом? Неужели вы считаете, что я хочу удержать вас против воли? Разве я не говорила вам много раз, что вы вольны взять свои обязательства обратно и что вы должны руководствоваться исключительно своими чувствами? Но если эти чувства заурядны и непостоянны, то, расставаясь с вами, я теряю меньше, чем думала. Ах, если доверие не выдержало испытания в несколько месяцев, что же говорить о всей жизни? Тем не менее я бы хотела получше узнать, что у вас на душе. <…> Прощайте, желаю вам столько же удовлетворения, сколько я получила боли; не могу пожелать вам большего счастья.
Написанные ею слова умеренны, но подоплека весьма хлесткая: хватило бы шевалье де Менилю мужества! Мадемуазель Делоне без всякой радости возвращается к работе у герцогини Мэнской. Вежливые излияния окончены, рабство начинается снова, и Роза с меньшим терпением, чем раньше, переносит капризы хозяйки. Конечно, в обществе принцев и ученых она находит некоторое вознаграждение за свою преданность; один из них, недавно овдовевший Дасье, знаменитый латинист, воспылал к ней страстью и предложил руку и сердце, дав оценить солидность своего положения и глубину чувств. Однако тут же вмешалась эгоистка герцогиня Мэнская и заявила, что отказывается расставаться со своей незаменимой «горничной». Роза отступила, и тем все и кончилось. У нее в душе давняя глубокая рана, сделавшая ее одновременно проницательной и аскетичной. По правде говоря, ее любовные чувства никуда не делись, они скрытым образом действуют в ущерб ее интересам: «Было бы неприятно, если бы мой муж испытывал ко мне чувства, на которые я не могла бы ответить». Она долго еще будет сожалеть о том, что не приняла ухаживания этого милого Дасье, который дал бы ей «отдых и свободу».
Ветреный шевалье де Мениль возвращается из путешествия. Их новые встречи становятся все более вялыми: «Тот малый долг, который он мне возвращал, был ему так в тягость, что я умоляла его не мучиться, а он не сопротивлялся». Мениль сетует, что письма Розы стали очень краткими, и просит не лишать его ее дружбы; она сухо отвечает, что речи, как и ручейки, пересыхают, когда их ничто не подпитывает. Иногда судьба их сводит. Общество болтливо, и Роза быстро узнает, что шевалье приютил у себя дальнюю родственницу из Анжу и что о его новой страсти всем известно. Но ему кажется дурным вкусом знакомить избранницу с той, которую он отверг. Роза явно с некоторым удовольствием пишет несколько строк о своей счастливой сопернице: «Она написала мне, пригласила на обед… Я приняла приглашение, видела ее: она высокая и хорошо сложена, вовсе не красавица и совсем не хорошенькая, ум и манеры провинциалки; у других о ней такое же мнение. Самым большим моим утешением было узнать, на чем держалась моя привязанность, которой я придавала такое значение, и теперь я думала только о том, чтобы стереть это грустное воспоминание». Переставая ждать, человек начинает излечиваться.
Роза не скрывает, что переживала тогда период ужасающей депрессии. Мезонруж, ее верный друг, с которым она в какой-то момент хотела связать свою жизнь, умер от тоски, когда она покинула Бастилию. Она была потрясена этой смертью, вплоть до полного отвращения к жизни и ненависти к свету. В сердце у нее пустота, разум ни на что не способен. Отныне она будет душить в зачатке все, что напомнит чувство любви, «ужас новой страсти». «Мемуары», которые она писала, — изящные, сухие и правдивые, — несколько смягчили ее огорчение. Герцогиня Мэнская, заболев, наконец признала ее достоинства и уверила ее в своем доверии и дружеских чувствах; однако ее дружба еще страшнее безразличия! И тем не менее именно герцогиня при посредничестве приятельницы познакомила ее с бароном де Стаалем, капитаном полка швейцарских гвардейцев. Встреча как будто прошла удачно: «Я ему понравилась больше, чем можно было на то надеяться», — пишет она не без кокетства. Этим браком по расчету в возрасте пятидесяти лет «Мемуары» заканчиваются. Роза де Стааль-Делоне обрела если не любовь, то, по крайней мере, свободу.
ДЖЕЙМС БОСУЭЛЛ СТРАСТИ ЛИБЕРТИНА
Любовь — это подлинная лихорадка ума.
Если по возвращении она будет проявлять прежнюю холодность, это означает, что она меня недостойна. Я не буду с ней ссориться — не в ее силах справиться со своими недостатками. Но я разорву сковывающие меня колдовские цепи.
Джеймс Босуэлл мог бы быть героем непристойного английского романа XVIII века. Любовь для него — это глинтвейн, которым он упивается. Переходя от страсти к страсти, он не может противостоять искушениям, клянется, что девица, которую он только что встретил на улице, — это любовь всей его жизни, вступает с ней в связь, охладевает, расстается с ней назавтра или три месяца спустя, мирится, снова расстается, впадает в запой, а потом с улыбкой уступает новому влечению.
Вся жизнь Босуэлла — непрерывные расставания, но он сожалеет о каждом разрыве отношений, сделанном в письме или при личной встрече, и, закончив очередной роман, впадает в нерешительность и меланхолию. Он не Казанова, еще в меньшей степени Дон Жуан. Он каждый раз хочет жениться. Скорее он походит на Руссо как автора «Исповеди», Руссо, воспитанного в аристократической среде и ежедневно доверявшего дневнику свои злоключения, чтобы лучше в них разобраться. Он эгоист, но не нарцисс, либертин, но не циник, одновременно наивный, искренний и развратный; его исповеди полны природного шарма, самоиронии и подлинных чувств. Впрочем, несмотря на всю эксцентричность, он не вне морали, по крайней мере не вне морали своей эпохи, и борется с противоречиями и сделками с совестью, потому что хочет быть мудрым и добродетельным: его лучший друг, Темпл, — пастор. Поскольку непристойность его откровений не могла понравиться пуританской Англии, его автобиография, затерявшаяся в архивах, стала доступна публике лишь в начале XX века, а на французский язык была переведена в 1950‐х годах, через сто пятьдесят лет после смерти автора.
Джеймс Босуэлл родился в 1740 году в Эдинбурге. Его отец, состоявший в родственных отношениях с самыми старинными шотландскими семьями, следуя шотландской традиции, принял титул лорда, стал судьей и «царствовал» в обширной области Окинлек, населенной многими сотнями жителей. Невозможно точно оценить размер его состояния, до некоторой степени обремененного долгами и залогами, как водится у крупных землевладельцев: содержание такой собственности требует значительных трат, и самым надежным средством для поддержания благоденствия семьи была бы удачная женитьба на девушке с приданым. Таким образом, Босуэлл-младший должен искать себе богатую невесту; он закончил изучать право, но мечтает быть писателем, путешествовать, жить в Лондоне и влиться в круг писателей, художников и политиков.
Отношения между отцами и сыновьями часто бывают бурными. Старый лорд Окинлек, овдовевший в 1766 году, еще достаточно бодр и подумывает о повторной женитьбе. Властный, принципиальный, он ничего не понимает ни в устремлениях своего странного мальчика с изменчивым характером, ни в его душевных кризисах: отцу хотелось бы, чтобы сын сделал успешную карьеру — адвокатскую, например, — или баллотировался бы в парламент, почему бы и нет. Чтобы завершить образование Джеймса и довести его квалификацию юриста до совершенства, Босуэлл-старший оплачивает его продолжительное пребывание в Лондоне в 1760 и 1762 годах, потом, в 1763 году, финансирует путешествие по Европе. Молодой человек, как и большинство аристократов его возраста, совершает «большой тур» по континенту. Имея разного рода рекомендации, он входит в высшее общество. В Лондоне он встречает романистов и поэтов — Лоренса Стерна, Шеридана, комедиографа Дэвида Гаррика, а также лондонского литературного «льва», доктора Сэмюэла Джонсона, который становится его другом и чью биографию он позже напишет. В Голландии, где Босуэлл изучает право, он влюбляется в Изабель ван Зюйлен, будущую подругу Бенжамена Констана; он посещает мелких немецких принцев и принцесс; в Швейцарии он наносит визит Вольтеру, потом встречается с Руссо; наконец, на Корсике знакомится с главой правительства Корсиканской республики Паскалем Паоли и увлекается его приключениями. Перед ним открыты все пути. В 1766 году он становится адвокатом и подолгу живет в Лондоне, выполняя профессиональные обязанности и проявляя другие многочисленные таланты. Встречаясь с выдающимися людьми своего времени, он стремится удовлетворить собственные амбиции и с некоторой долей тщеславия пытается показать себя с лучшей стороны.
Босуэлл — утонченный, изысканный молодой человек, временами меланхоличный, с нежным лицом, но с тяжеловатым подбородком, очень заботящийся о собственной элегантности — через пятьдесят лет его можно было бы назвать денди; добросердечие написано на его лице. В Лондоне он посещает модные клубы, аристократические салоны, игорные заведения; его интересует все, он хочет изучить нравы своих современников; он фланирует, и, несмотря на скромные доходы, ему удается воспользоваться разными возможностями, которые то и дело подворачиваются: в своем «Дневнике» он описывает удовольствие от посещения театров или дегустации устриц со стаканом доброго бордо. Однако его легкомыслие — лишь видимость: не меньшее удовлетворение он получает, когда, оставшись дома, облачившись в старую одежду и домашние туфли, пишет диссертацию или когда отправляется в церковь на воскресную службу, мечтая о тихой благочестивой жизни в отчем доме.
Любовное желание обрушивается на молодого человека, как буря. Когда он с убеждением говорит, что нет «большего счастья, чем настоящая любовь, разделенная с милой женщиной», он абсолютно искренен и готов целую зиму хранить целомудрие, чтобы найти супругу, достойную его любви, хорошенькую и бескорыстную. Это, однако, не мешает ему в то же самое время ухаживать за актрисой из театра Ковент-Гарден, которая принимает его у себя в уборной, «прекрасная в своем дезабилье». Свидание должно состояться на следующей неделе. Страсть двадцатидвухлетнего Джеймса разгорается, он чувствует то, что называет «сладким любовным бредом»; он признается молодой женщине в своем восхищении ею и отдает ей сердце. На третьем или четвертом свидании его охватывают «муки настоящей любви», и, в пылу страсти, он заключает ее в объятия; красавица отталкивает его с многообещающей улыбкой, и он еще больше влюбляется в эту «изысканную смесь стыдливости и чувственности». Наконец, через две недели после первой встречи, она соглашается провести с ним ночь; отужинав с несколькими бокалами вина, совершенно счастливый после долгих недель воздержания, он погружается в «неисчерпаемый фонтан любви». Назавтра делает запись в дневнике: «Я рожден для сладострастия».
Четырьмя днями позже Джеймс является к прекрасной актрисе, и та принимает его со всей любезностью. Однако его огонь горит уже не столь ярко, он испытывает даже некоторую холодность; он признает, что это приключение было лишь времяпрепровождением в ожидании встречи с великосветской дамой, которой он понравится. Обеспокоенный, встревоженный, он испытывает необъяснимый страх, колющую боль и «некоторый жар в той части тела, что предназначена для Купидона». Он задается вопросом: может ли такая прекрасная и утонченная женщина быть грязной потаскухой? Решение принято быстро. Он возвращается к своей актрисе и заставляет ее признаться: «Мадам, вы единственная женщина, с которой я встречался на протяжении двух месяцев. Сегодня утром я был у врача. Он обнаружил у меня серьезную инфекцию и сказал, что женщина, от которой я подхватил эту инфекцию, знает, что больна. Это тем более ужасно, мадам, что я получил ее от вас, а не от уличной девки…» Дама все отрицает. Босуэлл остается светским человеком и не изменяет своей привычной вежливости; добившись от нее признания вины, он гордо заявляет, что заканчивает эти отношения «с мужественной твердостью и холодной вежливостью». Расставание проходит без слез, и он флегматично подводит черту: «В любви как на войне…» Венерические болезни не прекратятся на протяжении всей его любовной жизни и будут расшатывать его здоровье. Воды, гимнастика, масла — чего только ему ни советовали, и все без толку.
Чаще всего расставания не проходят так быстро и с такой очевидностью. Чтобы расстаться с женщиной, которую он полюбил, Босуэлл нуждается в помощи друзей, в частности в одобрении Темпла. В 1766 году — ему уже двадцать шесть — он до безумия влюбился в дочь садовника Ефимию. Она красива, невинна и весела; они пишут друг другу записки и прячут под скатерть на его столе и вместе вытирают пыль в его комнате; она разрешила ему срезать прядь ее волос, и он бережет ее, как сокровище. Его воображение разыгралось, он испытывает волнение, как в ранней юности: не окажется ли она более послушной, более простой и более нежной супругой, нежели респектабельные дамы из высшего общества, которые думают только о благопристойности? Признательная милая малышка будет ему предана и подарит здоровых деток. Вот он мечтает об упоительной свадьбе — каприз сладострастного воображения; а 28 апреля пишет Темплу письмо с мольбой помочь ему избежать наваждения — отца это убьет! Три недели спустя наваждение развеялось, и Босуэлл со смирением признает слабость своего характера: в Моффате, где он принимает целебные ванны, некая свободная молодая женщина дарит ему райское наслаждение и разгоняет все его сожаления. «Это будет, — пишет он простодушно, — последняя моя внебрачная связь». Что же до Ефимии, то, обладая здравым смыслом, она не приняла всерьез экзальтированные заявления молодого барина.
Иногда жизнь сама прекращает отношения. Когда Босуэлл был в Утрехте, он познакомился с Изабель ван Зюйлен, дочерью губернатора провинции. В своем дневнике он называет ее Зелидой — она сама себе придумала такое имя. Приданого у нее почти нет, но она принадлежит к высшему голландскому свету, и она очень соблазнительна; блестяще образованная, она говорит по-английски и очень умна. Возможно, слишком умна для девицы на выданье: слушает свой разум, а не сердце, и мысль о вечных брачных узах ее ужасает. Но Джеймс влюбился, просит ее руки, хотя и побаивается ее колкости, а также беспокоится по поводу ее способности стать «достойной хозяйкой Окинлека». В «Дневнике» он скрепя сердце откровенно признается: «Она превосходит меня. Людям это не нравится!» История решает за него: отец Зелиды был бы рад принять его предложение, но, сообщает он весьма куртуазно, уже состоялся сговор с одним савойским маркизом, который только что отправил папе римскому просьбу разрешить ему брак с протестанткой. Босуэлл в глубине души испытал огромное облегчение. «Такому уму не место в Окинлеке. <…> Мой отец не смог бы этого выносить». Тем не менее нерешительный молодой человек не сжигает за собой мосты: «Возможно, Зелида исправится!» Зелида, по-прежнему незамужняя, проводит в Англии осень и зиму 1766/67 года, и муки выбора возобновляются; ничто пока не решено. На следующий год, в марте 1768-го — Зелиде 28 лет, и она засиделась в девушках, — она пишет ему из Утрехта, что он должен навестить ее: «Посмотрим, сможем ли мы счастливо жить вместе». Джеймс, с большим уважением относящийся к отцовской власти, а главное — желающий отложить принятие решения, пишет отцу письмо с просьбой разрешить ему поездку в Голландию. Путешествие не состоялось, но два месяца спустя Босуэлл получает письмо от Зелиды (необнаруженное), которое ему очень не нравится. Все кончено, и он жалуется верному Темплу: «Ну не мегера ли она или, по крайней мере, разве не будет она мегерой в сорок лет?» Девушка окончательно и без сожалений отвергнута; она выйдет замуж за господина де Шарьера, дворянина из швейцарского кантона Во, бывшего учителя своего брата, и будет писать романы, восхитительно высмеивающие положение женщин и убожество респектабельного провинциального общества; эти романы откроют ей двери в салон мадам Неккер[42].
В жизни Босуэлла появились невесты, отношения с которыми длились неделю или месяц: жгучая итальянка Джиролама Пикколини, шестнадцатилетняя ирландка Мэри Энн Бойд, мисс Босвиль, Венера из Йоркшира и другие девушки, сумевшие вызвать у него хоть какие-то эмоции. Любовь — лучшее лекарство от меланхолии, и молодой человек четко отличает тех, кто мог бы стать хозяйкой Окинлека, от тех, кто способен утолить его желания. Он не расчетлив, не умеет манипулировать людьми и не соблазнитель. От любовной горячки он теряет голову: он хотел бы иметь все, не привязываясь при этом ни к чему, чтобы потом не испытывать боли расставания. Он предпочитает не расставаться, а идти на попятную.
На протяжении многих месяцев в его любовной жизни будет играть существенную роль, не рассматриваясь при этом в качестве подходящей невесты, некая миссис Д[оддс]. В Моффате, где Босуэлл принимал ванны, желая «избавиться от следов венерической болезни», он завязал интрижку с миссис Д., молодой женщиной, муж которой оставил ее и воспитывал троих их детей. Миссис Д. — фамилию которой он из стыдливости не раскрывает — ведет свободный образ жизни. Это веселая брюнетка невысокого роста; Босуэлл довольно быстро поселил ее в доме, который снял и обставил; он нанял прислугу и «из галантности оплачивает все расходы». Таким образом он готовит любовное гнездышко, куда зовет его сердце. Ситуация его устраивает: он чувствует себя практически женатым человеком, не испытывая при этом никаких принуждений, которые навязывает брак. Он усердно работает в замке Окинлек, его речи в суде имеют успех, книга о путешествии на Корсику продвигается, и он проводит приятные вечера, сохраняя при этом свободу. Друг Темпл делает попытки пожурить его, напоминает о желании Босуэлла-старшего видеть сына остепенившимся, но привычки либертина сильнее разума.
Тем не менее связь с «чаровницей» не лишена горечи: до встречи с Босуэллом миссис Д. вела галантную, даже скандальную жизнь, любила многих, и это его уязвляет: как забыть, что ласкам его любовницу обучили другие мужчины? У него портится настроение, нападает меланхолия, и желание покидает его: «Я хотел бы порвать с ней, но это так сложно!» После пьяной ночи, проведенной в объятиях публичной девки, он признает, что его «состояние ума было как у человека, приговоренного к позорной смерти»; более того, наутро оказалось, что он подхватил нехорошую болезнь. Отвращение и стыд, которые вызывают у него подобные выходки, вред, который они причиняют здоровью, ловушка, в которой он оказался, — все это вызывает у него мысли о самоубийстве. Потом он успокаивается, но по-прежнему слаб и не способен на решительные действия; он дает себе неделю, потом еще одну: что делать, расстаться с миссис Д. и аннулировать аренду дома? Или же плыть по течению, поддерживая связь, в которой моменты счастья чередуются с волнами страха? Жить рабом, быть игрушкой бесстыжей девки или освободиться и снова стать собой? А может, стоит еще годик попользоваться моментами наслаждения? Чаши весов уравновешены: миссис Д. бескорыстна, щедра, нежна, но чуть позже она, безразличная к своим троим детям, начинает казаться ему бесчувственной, развратной и неотесанной. Он думал, что влюблен, но испытывает к ней лишь желание.
«Я решил измениться», — пишет Босуэлл в своем блокноте. Миссис Цирцее отправлено суровое прощальное письмо, а его черновик — Темплу. Только брак сможет его однажды освободить от беспорядочных страстей. Но какой-то тихий голосок шепчет ему на ухо: «У тебя еще есть время».
Майский день 1767 года; погода сырая; Босуэлл и его отец едут верхом по зеленым полям Окинлека — сопровождают почтовую карету, везущую домой их соседок, миссис Блэр и ее дочь Кейт. Дамы провели несколько мирных дней в Окинлеке — прогулки, легкие беседы и развлечения иногда прерывались молитвами в церкви, Джеймс работал. Кейт — богатая шотландская наследница, и старый лорд хотел бы видеть ее своей невесткой. Джеймс увлекается ею: Кейт — принцесса, ангел, богиня, наследница большого поместья Адамтаун; он хочет пасть к ее ногам. Как почтительный сын, он всегда старается угодить отцу: женитьба, дети и передача собственности по наследству — это его долг, а благополучие семьи не обсуждается. Однако Джеймс думает и о счастливой интимной стороне брака и призывает на помощь верного друга. Темплу предстоит нанести визит семейству Блэр, чтобы составить представление о матери и понаблюдать за дочерью: «Делайте записи». На этот раз намерения у Джеймса серьезные, девушка кажется подходящей партией. Однако Кейт не отвечает на его письмо, что кажется ему удивительным. Правда, содержимое самого письма он назовет немного странным, «далеким от разумных планов». Он также признает, что «не безумно влюблен», лишь слегка заинтересован. У него есть заботы более интимного плана: он узнал, что миссис Д. беременна, и боится, что мог ее заразить после той своей разгульной ночи. Приходится думать о долге и обязанностях.
Тем временем тучи развеялись, нашлось объяснение молчанию Кейт: почта пришла позже обычного, и она просит прощения. Темпл со своей стороны узнал, что у нее были и другие предложения: какой-то «набоб предложил ей корону», а она осторожно тянет с ответом, потому что хочет понять, каковы намерения Босуэлла. Отношения возобновились, Джеймс ухаживает, но тянет с официальным визитом, а она не сразу отвечает на его письма. Правда, он занят корректурой «Корсиканского дневника» — книга будет иметь большой успех — и не проявляет достаточного внимания к девушке. В ноябре он облачается в лучшую свою одежду и решается погостить у девушки несколько дней. Он ожидал не такого приема: она вежлива и держится на расстоянии, почти безразлична. Самолюбие Босуэлла уязвлено сильнее, чем сердце, однако неудача — хороший стимул: он был готов отказаться от намерения жениться, но теперь решил завоевать Кейт вопреки ее холодности. Накануне Рождества между молодыми людьми состоялся откровенный разговор, который Джеймс слово в слово пересказал Темплу: после осторожных намеков он признался ей в любви и спросил, испытывает ли она к нему какие-нибудь чувства. «Принцесса» ответила прямо: «Нет, у меня нет никакой особой склонности к вам. Есть немало людей, которых я люблю не меньше вашего. <…> Да, я признаю, что хотела бы, чтобы вы мне нравились так же, как Окинлек». И изволила слегка подсластить свой отказ: она сможет ответить на любовь мужа, но, ни разу в жизни не испытав любовного волнения, она не может предугадать, как поведет себя. Босуэлл не впадает в отчаяние, препятствия разжигают желание — но, впрочем, продолжает вести легкомысленную жизнь и даже пишет Зелиде! Путь к алтарю весьма тернист.
Эти любовные игры в начале 1768 года не предвещают ничего хорошего, но искренность имеет свои преимущества. В Эдинбург, где по возвращении из своего имения живет Кейт, только что прибыл мистер Фуллартон, тот самый набоб, и Босуэлл спешит с ним познакомиться. Мужчины пожимают друг другу руки; они решают установить между собой доверительные отношения и спокойно во всем разобраться, чтобы избежать ненужных проблем. Пусть победит лучший. Нимало не беспокоясь, Джеймс относится к ситуации с юмором и шутит, сравнивая уловки благородной семьи Блэр с ловлей лосося, — чтобы поймать в сети претендента с годовым доходом более тысячи фунтов, они в качестве наживки подпускают соперника. Кейт становится все более молчаливой. Что это — безупречное благоразумие или хитрый план, чтобы протянуть время? Однажды утром Босуэлл в нетерпении выводит ее на откровенный разговор. Конечно, девушка неопытна в любви, но он не теряет надежду однажды завоевать ее сердце. Он заявляет, что готов сделать все, чтобы ей полюбиться. И получает категоричный ответ: Джеймсу не стоит утруждаться. «Выходит, у меня нет ни малейшего шанса?» Нет, честно отвечает она. Расставание проходит мирно. Это был всего лишь один матримониальный план из множества…
Босуэлл отнесся к этому неплохо: окончательное решение о разрыве исходит не от него — тем лучше! Он с радостью покидает поле битвы. Его образование, его изысканность, прекрасные манеры смягчают удар. Набобу будет труднее, когда его, в свою очередь, спровадят, потому что он действительно любит Кейт. Джеймс же, наоборот, быстро воспрянул духом, довольный тем, что с делом покончено: у девушки оказалось множество недостатков, которых он прежде не замечал, и главный ее изъян — бесчувственность. Он может наконец перевести дух: от холодной шотландки удалось отделаться так же быстро, как и от неистовой Зелиды!
Темпла совершенно не расстроила развязка этой истории, но он опасается, что отец будет очень разочарован. Ключ к сердцу этой недотроги на самом деле принадлежит одному шевалье — еще одному искателю приключений. Год спустя Джеймс не без удовольствия сообщает Темплу, что свадьба Кейт с ее шевалье не состоялась по чисто финансовым причинам, в декабре 1768 года наследницу по‐прежнему зовут мисс Блэр!
Босуэлл продолжает поиск идеальной женщины, заполняя ее отсутствие случайными связями — ужас от мысли о том, что он будет связан узами брака, погружает его в бездонное «болото порока». Он тянет с выбором невесты, болеет, он погряз в разврате — все это приводит в ярость его отца, который даже рассматривает возможность передачи наследства по женской линии. Старый лорд со своей стороны подумывает жениться во второй раз, и отношения не улучшаются, когда Джеймс, вместо того чтобы жениться на приданом, объявляет отцу, что обрел настоящее счастье: избранница — его кузина Маргарет Монтгомери, Пегги, «драгоценный друг», «женщина с большим сердцем», очарование и привязанность, откровенность и остроумие которой он ценит на протяжении долгого времени. Брачный контракт был подписан 25 ноября 1769 года. Джеймс Босуэлл, замечательный биограф, окажется неверным и отвратительным мужем.
Сентиментальный либертин, Босуэлл позволял себе потакать собственным желаниям, мораль в нем смешивалась с чувственностью, что придавало ему несколько сомнительный шарм. При этом он не был умелым соблазнителем. Не в силах сопротивляться поворотам судьбы, он впадал то в безудержное пьянство, то в любовную лихорадку — в общем, плыл по течению. Ни в его победах, ни в расставаниях не было ничего воинственного, и сопротивление его никогда не длилось долго; решительным разрывам отношений он предпочитал меланхоличный отказ, а иногда и бегство. Дать задний ход и требовать, чтобы его считали ни в чем не виноватым, — хороша победа! Жена его не была с ним счастлива.
ЕКАТЕРИНА II И ГРИГОРИЙ ПОТЕМКИН
«ВЫ ПРИНАДЛЕЖИТЕ ГОСУДАРСТВУ, ВЫ ПРИНАДЛЕЖИТЕ МНЕ»
Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви.
Бога прошу, чтоб я умерла, кой час ты ко мне не будешь таков, как мне кажется, что недель семь изволишь быть.
Российская императрица Екатерина II меняет любовников, как Людовик XV — любовниц: обоим достаточно лишь заявить о своих желаниях, как они тут же исполняются. Екатерина могла бы быть воплощением реванша феминисток всех времен, потому что она сама решает, когда любить, когда расставаться; будучи государыней, она не боится нарушить сложившийся за тысячелетия закон, согласно которому инициатива в любви принадлежит мужчинам. Конечно, это привилегия императрицы, но привилегия с вариациями, свойственными любой связи: любовные излияния чередуются с упреками, ссоры сменяются примирениями, случаются сомнения и печали. Когда она влюблена, она может расстраиваться из‐за разлуки или возникших препятствий, как все женщины; расставание, желанное или вынужденное, — это неудача, но неудача, укрепляющая ее свободу. Свобода помогает императрице быстро восстановить свои права.
«Великая Екатерина» — личность поистине исключительная; чары этой женщины действовали на большинство ее западных гостей: мадам Виже-Лебрен[44], посетив Петербург, вспоминала ее «благотворный гений», ум и таланты, которыми «представительницы нашего пола могут гордиться»; даже критики должны признать, что все — друзья, придворные, дипломаты — видят ее мягкость, добродушие и толерантность. Пушкин, писавший тридцать лет спустя после смерти императрицы, сурово оценивает ее долгое царствование, длившееся с 1762 по 1796 год, разграбление казны ради обогащения многочисленных любовников за счет эксплуатируемого и порабощенного народа. Но, продолжает он, «ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали». Екатерина производила впечатление на Европу своей культурой и вкусом к философии. Ум и энергия помогали ей держать в руках гордую и неспокойную знать, поощрять образование и благоприятствовать первому промышленному рывку в России; активная, веселая, простая в повседневной жизни, она могла работать по пятнадцать часов в сутки. Привыкшая к похвалам, она хотела царствовать как «просвещенный деспот» и выступала в роли «великого человека».
Екатерина, этот «великий человек», терпела неудачи в личной жизни, о которых откровенно писала в «Мемуарах»: «Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и если б я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви»[45]. Едва сняв корону, она становится обычной женщиной — иногда победительницей, иногда жертвой собственных иллюзий.
Ничто не предвещало, что эта принцесса из мелкого немецкого княжества станет императрицей России. Чтобы дочь Кристиана Августа Ангальт-Цербстского, выбранная императрицей Елизаветой в качестве невесты для великого князя Петра, своего племянника и наследника, взошла на российский трон, потребовалось мощное стечение обстоятельств. Первое ее расставание произошло в пятнадцатилетнем возрасте, когда в 1744 году она оставила родину и уехала жить в Россию. При крещении она получила имя София, а приняв православие, стала Екатериной; она усердно учит язык и историю своей новой страны и через несколько месяцев после приезда, в 1745 году, выходит замуж. Супруг старше ее на год, он сын немецкого принца и Анны Петровны, дочери Петра I, которому, следовательно, приходится внуком. В 1762 году умирает его тетка Елизавета, и он вступает на престол под именем Петра III.
У супругов очень мало общего. Петр III, выросший при Голштинском дворе, страстно увлечен военной муштрой и является почитателем прусского короля Фридриха II. Взойдя на престол, он спешит отозвать русские войска, воюющие в Германии, и заключает союз с Фридрихом против Австрии. Лютеранин по происхождению, он презирает православную церковь. Малообразованный, трусливый и хвастливый, он не интересуется историей России и восстанавливает против себя армию. Его прогерманские взгляды, решение о захвате церковных земель, секуляризированных Елизаветой, настроили общественное мнение против него; он начал пить; сначала он вызывал у жены жалость, потом отвращение; между супругами разверзлась пропасть. Екатерина стала заводить любовников. В отличие от мужа она приняла свою новую страну; более русская, чем русские по происхождению, она переняла характер своей новой родины — живость, энтузиазм, эмоциональность и приступы веселья, за которыми может быстро последовать уныние. Она интересуется государственными делами и нравится двору. Муж, подозревающий жену в интригах, устанавливает за ней слежку.
Брак оказывается неудачным, однако Екатерина выполнила свой главный долг — родила наследника: в сентябре 1754 года родился великий князь Павел. Приближенные сразу же начали сомневаться в его законности; произносится имя Салтыкова. Камергер великого князя и отпрыск древнего рода «прекрасен как белый свет», умеет плести интриги и в состоянии соблазнить женщину, которой пренебрегает муж и которая является супругой лишь формально: если верить «Мемуарам» Екатерины, брак не был консумирован, хотя отдельные льстецы без умолку твердят о том, что маленький Павел похож на отца. Императрица Елизавета берет ребенка под свое крыло.
У Екатерины множество любовников, а молва приписывает их ей еще больше. Живая и полная сил, она не то чтобы хорошенькая женщина, но она красива, чувственна и улыбчива, у нее правильные черты лица, нежная розовая кожа; карие глаза отливают синевой, что делает взгляд испытующим; греческий нос и красивая посадка головы помогают создать впечатление имперского величия, бросающегося в глаза ее гостям, и она кажется выше ростом, чем есть на самом деле. Один обожатель отмечает: «В целом сравнить ее внешность с мужской было бы оскорбительным, но сказать, что она абсолютно женственна, тоже нельзя». Множество молодых дворян сражены ее шармом; ее приветливость и внезапный смех удерживают их у ее ног. После Салтыкова в 1755 году она встречает польского дипломата Станислава Понятовского, с которым с удовольствием говорит по-французски; она забеременела и родила девочку, отцовство приписывают Понятовскому. Однако он должен уехать из России. Пришедший ему на смену Григорий Орлов, гвардейский лейтенант, — русский богатырь-красавец, физическая мощь и веселый нрав которого заставляют забыть о недостатке образования; объятый страстью к Екатерине, он готов ради нее на все, он любит приключения; приключения удовлетворяют его амбиции. Что касается великого князя Петра, он тоже завел любовницу, довольно уродливую, «необразованную простушку».
Жизнь рядом со странным мужем, инфантильным и, как правило, исполненным ненависти, научила Екатерину скрывать свои чувства; пока была жива Елизавета, супруги сохраняли статус-кво, вуалируя ситуацию. Но смерть императрицы в январе 1762 года (по григорианскому календарю) предоставила наследнику всю полноту власти. Оглушенный радостью от произошедшего, он больше не скрывается: подумывает о том, чтобы развестись с женой или отправить ее в монастырь; он публично оскорбляет ее; уже готов для обнародования манифест, смещающий ее с трона; офицеры получили приказ о ее аресте; многие полагают, что Петр женится на своей любовнице. Постоянно пьяный, слабый, он повсюду заявляет, что скоро начнется новая династия, и за несколько месяцев своими неосторожными действиями отвращает от себя сановников.
Сила характера — одна из черт выдающейся личности Екатерины. Она только что родила от Орлова сына (своего третьего ребенка) и понимает, что ей грозит прямая опасность. Но многие в окружении Екатерины обеспокоены ничтожностью нового царя и его германофильством и возлагают надежды на нее. Верный Григорий Орлов с пятью своими братьями, все как на подбор, очень подходит для сложившейся ситуации; он готов рискнуть жизнью ради воплощения в жизнь идеи, которую Екатерина вынашивала на протяжении многих месяцев, — свергнуть императора, своего мужа. Орлов составляет план заговора и собирает свой полк. У заговорщиков появляется важный союзник — наставник маленького Павла Панин, который надеется таким образом защитить своего ученика, законного наследника Петра.
Началось лето. Пользуясь отсутствием царя в Ораниенбауме, 9 июля Орлов подстрекает четыре гвардейских полка к восстанию и руководит им. В сложившейся неразберихе верные Екатерине войска торжественно присягают ей, и она объявляет, что берет в свои руки власть «для защиты православной веры и во славу России». Она внушительно выглядит. После минутного колебания ее восторженно приветствуют; у нее есть своя армия. Петр III, который еще не знает о мятеже, приказывает ей присоединиться к нему в Петергофском дворце; прибыв туда, он обнаруживает, что дворец пуст, и узнает, что на него наступают войска, ведомые Орловым. Игра еще не окончена, он мог бы сопротивляться дворцовому перевороту; но он слаб и знает, что его ненавидят; заливаясь слезами, он предлагает жене разделить с ним власть. Императрица отказывается. Величественная и пленительная, облаченная в одолженную у одного офицера униформу, она верхом на лошади возглавляет триумфальное шествие и получает от мужа акт об отречении от престола. 14 июля ее карета торжественно въезжает в Петербург. Петр III отправлен во временную резиденцию, где неделю спустя умирает, скорее всего убитый кем-то из братьев Орловых.
В сонме обожателей, окружающих царицу, обращает на себя внимание один гигант. Он на голову выше толпы и под звуки фанфар громко приветствует императрицу; верхом на лошади раздвигая солдат, он проложил к ней дорогу, чтобы отдать шнурок, который она обронила и который повязывает на руку. Она улыбается ему. Ей тридцать три года; ему всего лишь двадцать три, и он ослеплен ее сияющей красотой, густой темной шевелюрой и проницательными глазами; в чужой военной форме она выглядит так же непринужденно, как на балу. Месяцем позже он получает повышение — личным указом императрицы ему присвоено звание подпоручика конной гвардии. В декабре он становится камер-юнкером и проводит много времени в дворцовых кулуарах. Его зовут Григорий Потемкин, и его имя вскорости внесено в список привилегированных особ, которые получают награды.
Орловы тоже не забыты и награждены. Григорий Орлов наверняка вынашивает идею жениться на императрице, а Панин, в свою очередь, мечтает протолкнуть молодого Павла на трон, чтобы править от его имени. Смута — благоприятная среда для заговоров. Но Екатерина не только энергична, но и умна; начиная с октября 1762 года она дает понять, что «хочет править и делать дела самостоятельно. Она присутствует на ассамблеях Сената и деспотично принимает решения по важнейшим пунктам…» (депеша барона Бретейля). Орлов, личный адъютант императрицы, — предупредительный любовник, советам которого она внимает; он стремится предупреждать желания своей царственной любовницы, исполнять приказы и развлекать ее. Однажды вечером он предлагает ей пригласить самого занятного, самого дерзкого из ее подданных, который известен своим талантом имитатора, — Григория Потемкина. Официально представленный государыне, молодой человек вступает в игру и начинает с легким немецким акцентом изображать речь императрицы. Что это, оскорбление величества? Раздается звонкий радостный смех. Екатерина любит естественность и откровенность, и этот забавный молодой человек снискал ее милость.
Чтобы изменить свой статус и из протеже превратиться в государственного деятеля, Потемкину потребуется еще четырнадцать лет. А пока в квартире этажом выше императрицы живет Орлов, оттуда ему удобно спускаться к ней и проводить с ней ночи; Орлов преданный, разумный в своих амбициях, обладает здравым смыслом, он несколько ленив, и она его любит, или верит, что любит. Он умелый любовник и иногда тайно развлекается на стороне. Его положение щедро награждаемого фаворита надежно, хотя он замечает, что вероятный соперник, обожатель Потемкин, движется вверх. Потемкин не скрывает свою страсть; он бросается Екатерине в ноги, целует ей руки, клянется служить ей, входит в ее свиту и мечтает доказать ей свою преданность, совершив военный подвиг. Его отправляют на войну с турками; став генерал-майором кавалерии, он отличился, взяв штурмом в июле 1770 года вражеский лагерь. По возвращении в Петербург в ореоле славы он тепло принят императрицей, она приглашает его снова и снова; но, похоже, она слишком очевидно выказывает свой интерес к герою дня, потому что генерал-фельдцейхмейстер Орлов тут же позаботился о том, чтобы отправить молодого триумфатора на новые подвиги подальше от императорского дворца.
Возможно, Екатерина решила подобрать Орлову замену, когда узнала о его неверности. Предыдущие императрицы имели преданных, быстро вознесшихся на вершины власти фаворитов, но стать любовником Екатерины означало занять государственную должность. Орлов продержался рядом с ней около десяти лет, что много для человека малокультурного и не умеющего поддерживать беседу. В 1772 году, вследствие нескольких оплошностей, он осыпан золотом и отстранен; его место занимает резвый и сладострастный прапорщик-гвардеец. Без сомнения разочарованный, Потемкин отправляется на войну. Чтобы разделить ложе с императрицей, ему придется ждать еще два года.
Екатерина, тем не менее, уже довольно давно начала выказывать ему благосклонность. Он не красавец; при странных обстоятельствах, в результате драки или несчастного случая, он потерял глаз. Его называют Циклопом. Однако этот недостаток забывается при взгляде на его живое и умное лицо и при ощущении мощи, исходящей от всей его личности. Высокий и сильный, он не заботится о своей внешности — чтобы нравиться, ему не нужны никакие ухищрения. Потемкин знаком с тяжелой крестьянской жизнью, далекой от столичной роскоши; у него сохранилась некая дикость и импульсивность, оригинальность и независимость мышления, нарушающие все условности. Как многие юноши из знатных, но бедных семей, он прошел армейскую школу, потом учился в Московском университете, где его память и ум произвели такое впечатление на преподавателей, что его отправили в Петербург; там он попал под покровительство фаворита императрицы Елизаветы и научился профессии придворного.
Его богатырская внешность скрывала чувствительного, робкого, смелого молодого человека, одного из тех славян, у которых сохраняется душа ребенка, готовая к романтическим подвигам, но которые при этом обидчивы и тревожны, из‐за чего нередко впадают в депрессию и отчаяние. Вдали от государыни, в мистическом порыве он подумывает о монастыре; когда же его призывают во дворец, он загорается и наполняется тщеславием. Амбициозный, он быстро учится понимать обращенные к нему призывы с полуслова и читать между строк; получив весточку от Екатерины, посланную ему на фронт, он мчится в столицу: «Как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу попустому не даваться в опасности». Вернувшись в Петербург, он замечает, что стал объектом императорских милостей, но место фаворита занято.
Императрица столкнулась со сложной внутренней ситуацией. Комиссия, которой надлежало улаживать на основании закона конфликты между различными слоями населения, в 1768 году была распущена за отсутствием результатов деятельности. Несмотря на гуманистические указания, система крепостничества укрепилась. Екатерине не удалось добиться того, чтобы дворянство заняло ее сторону, и великий князь Павел, достигший совершеннолетия, при поддержке своих сторонников может сместить ее с трона. Наконец, в 1773 году донской казак Пугачев, выдающий себя за настоящего царя Петра III, ведет за собой казачество, крепостных и рабочих. Восстание угрожает империи. В этих экстремальных условиях Потемкин проявляет себя. Императрица доверяет его энергии и здравому уму. В письме к Гримму[46] она хвалит этого своего из ряда вон выходящего воздыхателя, называя его «одним из самых великих эксцентриков, остроумцев и оригиналов нашего железного века».
Когда Екатерина и Потемкин стали любовниками? Альковные тайны остаются тайнами, и на этот раз роль алькова играет баня, которая станет излюбленным местом их свиданий и иногда трапез с глазу на глаз. Вчерашний любовник был безжалостно, но не бесплатно отстранен: согласно обычаю, в качестве отступных смещенному фавориту даются воинское звание, деньги, земли и «души» — крепостные крестьяне (считались лишь мужчины). Государыня пригласила Потемкина в свои частные апартаменты в Царскосельском дворце, что в нескольких километрах от Петербурга. Несмотря на усилия сбить всех с толку и скрыть ночные встречи, царский двор о них узнает. В конце февраля 1774 года Потемкин предстает в качестве официального любовника; он пятый или шестой по счету, но, в отличие от предыдущих, имеет небывалую власть. Ему тридцать четыре года, она на десять лет старше. Они оба — исключительные личности, оба амбициозны, умны, сильны, сладострастны, горячи; у Екатерины больше дисциплины, а у Григория — воображения. Но что бы ни происходило между ними, когда они были наедине, Екатерина никогда не отдавала власть.
В любви у величественной и вдумчивой повелительницы такой огромной империи рефлексы как у какой-нибудь Мими Пенсон[47]. Нам частично известна переписка Екатерины и Потемкина благодаря публикации архивов, обнаруженных в Петербурге Жоржем Увраром и долгое время остававшихся неопубликованными, «Любовная переписка Екатерины II и Потемкина» (1934), и благодаря недавним исследованиям Саймона Себага Монтефиоре «Потемкин» (книга переведена на французский в 2013 году)[48]. Нежность и чувственность Екатерины теряют берега, она придумывает для любовника живописные и экзальтированные диминутивы из мира животных или из словаря страсти: голубчик, тигр, лев, волк, кот заморский, птица, мое сокровище, душа… Французский язык порой мешается с русским, «ты» с «вы». Екатерина явно получает большое удовольствие, внезапно меняя регистр, прерывая признания в любви протокольным «сударь», употребляя слова из детской речи или говоря в третьем лице: «Генерал меня любить? Я очень любить генерал». Потемкин же, говоря о любви, называет ее «матушка Государыня»; даже в своих пламенных письмах к ней он почти никогда не отклоняется от почтительности к российской императрице, перед которой все подданные падали ниц.
Они неразлучны и по многу раз в день обмениваются любовными записками, которые надлежит после прочтения сжечь. Их сообщничество не лишено игр и манипуляций: Екатерина умеет быть притворщицей, а Григорий нередко изображает рассерженного мужчину. Когда между его визитами к ней слишком большие перерывы, она недовольна: «Прощай, друг мой, мы очень тоскуем без тебя. Я весьма желаю скорее увидеться с тобою», «Просто разстроил ты ум мой». Затем спохватывается: «А тебя как теперь, так и прежде от всей души люблю», «Дорогой, я сделаю все, что прикажешь»[49]. Она на уровне инстинкта знает, «как чувствительна кожа» и как не задеть мужское самолюбие; она произносит те слова и принимает те позы, которые традиционно ожидаются от женщины.
Удовлетворив ее сексуально, он смешит ее: «Миленький, какой ты вздор говорил вчерась. Я и сегодня еще смеюсь твоим речам». С ним ей не бывает скучно, ее развлекают его безумные шутки и свободные высказывания, она прислушивается к его советам. «Бога прошу, чтоб я умерла, кой час ты ко мне не будешь таков, как мне кажется, что недель семь изволишь быть».
Амбициозный Потемкин с удовольствием пользуется ее щедротами и как будто не опасается, что ему на смену придет кто-то другой. Осыпанный бриллиантами, утопающий в подарках, он гордо разъезжает в великолепной карете, запряженной шестеркой лошадей. Своей верностью и умом он заслуживает эти подарки и почести; однако осторожная Екатерина время от времени заставляет его ждать, и он сердится на эти промедления; наконец он принят в Государственный совет (кабинет военных вопросов), потом получает звание генерал-аншефа. Но он не изменил поведения и сохранил кое-какие из своих грубоватых манер. Беспорядочный, капризный, он может быть неприятным: упрямиться, гневаться, если вдруг ему покажется, что его унижают. Она призывает его к порядку, и их вечерняя близость успокаивает его. В гостиной императрицы стоял диван, на котором он лежит в ожидании ее возвращения: ранняя пташка, она ложится очень рано, а он дневным сном компенсирует ночные бессонницы. Вечером, в халате, едва прикрывающем его тело, и розовом ночном колпаке идя по коридорам в спальню государыни, он похож на огромное пугало! Он грызет ногти и причесывается рукой. Но его шарм, его ум, романтическое воображение не прекращают действовать, и она его обожествляет: «Душатка, cher Epoux [дорогой супруг], изволь приласкаться. Твоя ласка мне и мила и приятна».
Окружающие видят, что положение фаворита не прекращает укрепляться, и возникает слух, будто Екатерина и Потемкин поженились. На это указывает множество признаков, но нет ни одного веского доказательства. Себаг Монтефиоре считает вероятным тайный брак, которые нередки в монарших семьях; он отмечает, что императрица принимала племянников и племянниц любовника, как своих собственных детей, что в письмах она часто называла его «мужем дорогим» или «нежным мужем» и что более двадцати писем «горячо любимому супругу» она подписала словами «преданная супруга»; впрочем, выбор выражений может объясняться удовольствием от использования подобной лексики. Французский посол граф де Сегюр убежден, что союз между ними заключен, а Людовик XVI, иронизируя, иногда называет Екатерину II госпожой Потемкиной. «Дело» остается открытым; заинтересованные лица не мешают желающим высказываться, и все эти пересуды их забавляют.
Как бы там ни было, но весь 1775 год они работают вместе над планами реформы. Он фонтанирует идеями, она реалистична; она предлагает меры по реструктуризации управления, он исправляет ее статьи. Любовник ночью, советник днем. Его увлекают важные политические вопросы; он руководит в то время колонизацией украинских степей; восстание Пугачева подавлено, его предводитель казнен, но война с Высокой Портой только начинается.
Как могла длиться и не выдыхаться такая бурная связь? У Потемкина тяжелый характер, он «грустит, получая удовольствие, и несчастлив из‐за того, что счастлив», — пишет о нем принц де Линь. Его часто охватывает внезапный гнев, и он ревнив, а Екатерина женщина властная и ненасытная. Они друг друга опустошают. Она взяла себе нового адъютанта Завадовского — для развлечения? для отвода глаз? — и Потемкин угрожает ей уходом в монастырь. После ссоры последовало примирение: «Позволь, голубушка, сказать последнее, чем, я думаю, наш процесс и кончится. Не дивись, что я безпокоюсь в деле любви нашей. Сверх безсчетных благодеяний твоих ко мне, поместила ты меня у себя на сердце. Я хочу быть тут один преимущественно всем прежним для того, что тебя никто так не любил». По своему обыкновению, она отослала записку автору, нацарапав нежные слова: «Вижу и верю. Душою рада».
Помимо перепалок и других мелких признаков наступившего раздражения и ссор стало заметно, что Потемкин утомлен и нуждается в освобождении от этого ига. Излишне чувствительный, он больше не может выносить постоянного давления и иногда выходит из себя. Он закрывает за собой дверь, чтобы ускользнуть от ее давления, и придумывает этому подходящие объяснения; иногда он не ночует дома, и ей приходится задавать неловкие вопросы: любит ли он ее, любил ли по-настоящему? «Кто из нас воистину прямо, чистосердечно и вечно к кому привязан, кто снисходителен, кто обиды, притеснения, неуважение позабыть умеет?» — настаивает она. Их споры и переписка становятся раздраженными: «Вы на меня ворчали вчера целый день без всякой причины». Когда он вырывается на свободу, она упрекает его в молчании и холодности: «Вы меня внизу вовсе позабыли и оставили одну, как будто бы я городовой межевой столб», «Или ты сердит… <…> Мне кажется, ты отвык от меня». Упреки отравляют моменты близости, порывы нежности заканчиваются спорами; перспектива разрыва сводит царицу с ума, для нее это как «кинжал в грудь»: «Иногда, слушая вас, можно сказать, что я чудовище… <…> Все же этот ум, как бы зол и ужасен он ни был, не знает других способов любить, как делая счастливыми тех, кого он любит. И по этой причине для него невозможно быть, хоть на минуту, в ссоре с теми, кого он любит, не приходя в отчаяние…» Оба они несчастны: Потемкину отвратительна зависимость, а Екатерина хочет, чтобы он любил ее как женщину, а не как государыню. Она старается его успокоить, вернуть согласие между ними средствами, которыми располагает: зная его гордыню, она добивается от Австрии, чтобы его возвели в княжеское достоинство Священной Римской империи. Потемкин становится князем, и гроза проходит…
Двор ловит сигналы. Небольшой переезд настораживает любопытствующих. Потемкин не покидает Зимний дворец, но переезжает в пристройку, которая галереей соединяется с покоями императрицы. Они благоразумно селятся на расстоянии друг от друга: ей нужно спокойствие, а ему — свобода. В конце мая 1776 года Потемкин отсутствует в течение двух недель. Поползли слухи: что это? Ему найдена замена или она всего лишь хочет вызвать ревность любовника? Поговаривают, что Завадовский получил повышение. Но когда Потемкин возвращается, мир как будто восстанавливается, и он признается: «…без Вас мне скушно и несносно <…> Но, ежели, наконец, мне определено быть от Вас изгнану… не замешкаю я удалиться, хотя мне сие и наравне с жизнью». Двери будуара Екатерины всегда для него открыты; она только что подарила ему великолепный дворец, бывший свой собственный, и кругленькую сумму на его реставрацию. В конце июня Потемкин снова уезжает, на этот раз в Новгород, куда императрица отправила его с инспекцией: это официальная поездка, не имеющая ничего общего с немилостью. Вернувшись, он снова обустраивается в Зимнем дворце, к большому удивлению двора.
Екатерина, однако, слишком умна, чтобы не разбираться в себе и не чувствовать, что ее «конфетки»[50], как она со смехом называет своих любовников, начинают горчить. Письма ее неизменно очень трезвы; неудачи в любви почти всегда возвращают жертвам потерянную на время ясность ума. Две эти сильные личности часто противостоят друг другу; расставание неизбежно, но о разрыве речь не идет: по обоюдному согласию они хотят навести порядок в своих отношениях и придать им гармонии. Потемкин незаменим, и их начинающаяся дружба будет длиться — впрочем, не без потрясений — до его смерти в 1791 году. Страстные отношения переросли в супружеские.
Светлейший князь Потемкин стареет, скоро ему сорок лет, и со всеми своими шубами, драгоценными наградами, властью он ведет себя почти как царь; Екатерина располнела, но она по-прежнему величественна; она любит молодых мужчин — ее следующим любовникам Ланскому и Зубову в начале отношений едва исполнилось двадцать. Изгнанный из постели императрицы, супруг-любовник действует как незаменимый друг, а не как разведенный муж; он получает все чины, все почести и всю полноту власти. Во время войны с турками он выступает главнокомандующим и ведет дипломатическую работу. Он и не думает ревновать к мимолетным фаворитам, он проникается к ним дружескими чувствами, иногда выбирает их и, как добрый отец семейства, относится к ним как к детям, как к собственным созданиям, потому что у них, как правило, очень мало власти. У него самого есть любовницы, порой очень молодые, и он ждет от Екатерины такой же терпимости.
Их переписка продолжается. Они вместе решают вопросы, касающиеся военных операций, управления страной и дипломатии. Ключевая фигура власти, он назначен военным министром. По ее словам, она пишет ему как «лучшему другу», и из-под ее пера выходит нежное обращение «папа». Похоже, что расставание не сказалось на их взаимном доверии, пусть подчас они расходятся во мнении и спорят. Он может быть резким, угрюмым, депрессивным, а она никогда не теряет ни авторитета императрицы, ни хладнокровия; но он ей предан, и она, закрывая глаза на его «развлечения», возвращается к тону и выражениям маленькой девочки. Когда он не пишет ей в течение нескольких месяцев, она робко жалуется: «Я все это время была ни жива, ни мертва от того, что не имела известий», «Ничто меня не страшит, опричь твоей болезни», а заканчивает письмо таким признанием: «Вы принадлежите государству, вы принадлежите мне». Когда он воюет и рискует жизнью, она умоляет его быть осторожным: «Уморя себя, уморишь и меня. Зделай милость, впредь удержись от подобной потехи». Организованное им путешествие в Крым, в котором вместе с Екатериной принимают участие Иосиф II, Станислав Понятовский и принц де Линь, приносит ему титул князя Таврического.
Раздельное проживание иногда прерывалось визитами светлейшего князя в Петербург, где он иногда ненадолго занимал место в постели императрицы. Можно ли говорить о разрыве, когда у людей такое прошлое, а мимолетные любови не могут порвать связи, легко возобновлявшиеся уединением в бане? Однако отдаление друг от друга предпочтительнее для их согласия, нежели возврат к отношениям. У Потемкина постоянно меняется настроение, он амбициозен, быстро пресыщается, его обуревают черные мысли, душевные порывы сменяются апатией. К тому же он ревнив. Любовник Екатерины Зубов оказывается грозным соперником, уверенным в своей важности и в надежности своей молодости; напрасно Екатерина пытается приуменьшить его заслуги, называя «маленьким Чернявым» или «дитятей», и осыпает комплиментами отсутствующего Потемкина — он понимает, что его место занято и что он принесен в жертву на алтарь сладострастия: охваченный гневом, он галопом скачет в Петербург. Но место его действительно занято, ему приходится присутствовать при триумфе молодого соперника.
Страсти улеглись, но дружба и общие дела помогают зажить душевным ранам. Потемкин как может приспосабливается к новой ситуации: он по-прежнему получает подарки, он увенчан лаврами военных побед над Османской империей. Он фаталист, поэтому предпочитает быть великодушным: «Матушка моя родная, могу ли я не любить искренно человека, который тебе угождает». По правде говоря, он видит, что его авторитет ускользает. Прошло два года с их последней встречи с Екатериной, и, когда в январе 1791 года он пишет, что хочет «на малое время» приехать в Петербург, она просит его подождать. Может быть, из высокомерия, может быть, от самовнушения он не сомневается в ее ответе и «непременной милости». Старая любовь не умерла. Весной он вновь появляется в Петербурге во всем своем величии.
Лебединая песнь. Как во времена путешествия в Крым, гирлянды скрывают нищету. Посверкивающий бриллиантами Потемкин в конце жизни — это сатрап, изнуренный развратом, перегрузками, отчаянием и страстями. Зубов шельмует его, насколько это позволяет ему Екатерина, но царица ничего не забывает и не поддается никакому влиянию. Светлейший князь отбывает на юг для ведения переговоров о мире. В пути он заболевает, у него жар, лекарств нет; прибыв в Бессарабию, он умирает. До самого конца она ему пишет и интересуется его новостями; когда приходят его ответы, она читает их, рыдая. Он скончался в октябре 1791 года в возрасте пятидесяти двух лет; через пять лет она последует за ним.
Человеческие отношения, любовь или дружба, устояли, несмотря на напряжение и жестокость разрыва, потому что не зависели ни от секса, ни от союза интеллектов, как бы ни было прекрасно то и другое. Это были две исключительные личности в исключительных обстоятельствах: тиранические требования обоих, усугублявшиеся взаимным обожанием, совпадение чаяний и непомерных амбиций свидетельствуют о том, что связь их была очень прочна. В царствование Екатерины Россия обрела свое место в Европе; она доминировала на юге, на Черном море, и по договору 1774 года получила древнегреческую Тавриду — Крым; установила господство на части Украины, в Литве и Белоруссии, вместе с Австрией и Пруссией участвовала в разделе Польши. Советник, наперсник, возможно, морганатический супруг, Потемкин, князь Таврический, никогда — ни в веселье, ни в горести — не выпускал из виду интересов России и славу Матушки, своей императрицы.
ЖЮЛИ ДЕ ЛЕСПИНАС «ЭТО ПОХОЖЕ НА СМЕРТЬ, И ЭТО ХУЖЕ СМЕРТИ»
Пусть вас утешает то, что вы небезутешны.
Настоящий разрыв отношенй, ужасающее удаление друг от друга, — это потеря души; это похоже на смерть, и это хуже смерти, потому что чувствуется долго.
Зимний вечер 1774 года, ложа в опере: Жюли де Леспинас сидит на диванчике рядом с графом де Гибером в маленькой гостиной, примыкающей к большой ложе, которую она сняла. Слушая музыку, они ведут тихую беседу; их сердца и чувства под воздействием «божественного искусства» пения вибрируют в унисон. Когда спектакль заканчивается, очарованные влюбленные продолжают сидеть неподвижно: они испили «чашу восхитительного яда» и опьянели.
Они познакомились двумя годами ранее на приеме у откупщика Вателе и полюбили друг друга. Жак-Антуан де Гибер, полковник королевской армии, в то время был очень популярен в свете, все им любовались. Он написал «Исследование об общей тактике» (Essai de tactique generale), обошедшее весь Париж; Вольтер, которого он посетил в Ферне, интересуется его «гениальной работой», хотя и осуждает то, что «мужчинам почему-то постоянно необходимо убивать друг друга». Гиберу едва исполнилось тридцать лет, и его военное прошлое блестяще. Он не красавец, но крепкого сложения, у него изящные манеры и величественная осанка, в которой тонкие психологи могли бы усмотреть некоторое фатовство. Главный его талант — красноречие. Его теплые и нежные речи соблазняют, женщины обожают его, убежденные в его достоинствах. «Он мне нравится», — сдержанно пишет Жюли. Единственное «но»: порой кажется, что страсти, которые он вызывает, освобождают его от необходимости быть внимательным и обходительным, чего представительницы слабого пола ждут от галантного мужчины.
Что касается Жюли де Леспинас, то ее образ более сложен. Она была «без имени, без денег, без красоты», напишет позже Сент-Бёв, восхищавшийся при этом феноменальным успехом ее салона. В самом деле, Жюли высокая и худая, «как лошадь, везущая карету», писала о ней герцогиня де Дюра, граф де Гибер говорил, что она «вовсе не красавица»; ее живое и не лишенное шарма лицо было испорчено оспой, и в 1774 году ей уже сорок, но едва она оживляется и начинает говорить, она становится способна наэлектризовать самых апатичных: веселая или задумчивая, горячая или нежная, оригинальная и увлеченная, она оказывается в центре любого разговора благодаря искренности суждений и точности мыслей; она естественна, она «настоящая во всем». Конечно, она не может подавать гостям роскошные блюда, но все спешат в ее скромный дом «с деревянной лестницей» на улице Сен-Доминик, в ста метрах от монастыря Сен-Жозеф, где живет маркиза Дюдеффан, которая в течение десяти лет была ее покровительницей и с которой они теперь в ссоре. Завсегдатаями ее салона с красными шторами были Даламбер, Тюрго, Мармонтель, Кондорсе, энциклопедисты. Влюбленный в нее Даламбер снял квартиру в том же доме, и их отношения «без задней мысли», как говорит Руссо, являют собой пример нежной, если не сказать мирной, дружбы.
На воспитание чувств Жюли наложило отпечаток ее детство; к страданиям ей не привыкать. Она незаконнорожденная дочь мадам д’Альбон, а имя ее отца долго оставалось неизвестным. Сегодня мы знаем, что ее биологическим отцом был брат мадам Дюдеффан, граф де Виши, таким образом, Жюли — племянница маркизы, что объясняет, почему она увезла девушку в Париж и сделала своей компаньонкой. Статус незаконнорожденного ребенка давил на нее на протяжении всей юности: ее мать, вдова, заботилась о ней, беспокоилась о ее будущем и подумывала отправить девочку в монастырь. Когда мать умерла, дочери еще не было шестнадцати лет. Граф и графиня де Виши предлагают ей поселиться в имении Шампрон и заниматься их детьми: она попадает в двусмысленное, подчиненное и часто унизительное положение, ей постоянно напоминают о пятне на ее происхождении; ей кажется, что с нее живьем содрали кожу: «Детство у меня было неспокойным: слишком уж сильно испытывали мою чувствительность. Мне были знакомы страх и ужас еще до того, как я научилась думать и рассуждать» (из письма Кондорсе). Ее как бы подготовили к тому, чтобы быть несчастливой, но она скрывает свои раны и ожесточенность и изо всех сил пытается обуздать свою страстную натуру, смиряясь с куцей жизнью, которую ей навязывают.
В 1754 году мадам Дюдеффан берет девушку с собой в монастырь Сен-Жозеф, где в ее распоряжении просторные апартаменты, — Жюли носит тогда фамилию Леспинас, которую ее мать, мадам д’Альбон, сообщила нотариусу. Если верить письмам, найденным в 1820 году, она могла знать тайну своего рождения. Ее способности произвели впечатление на полуслепую мадам Дюдеффан; в доме у своей покровительницы девушка встречает блестящее общество и быстро очаровывает всю компанию. Видимо, очарования у нее слишком много, потому что друзья мадам Дюдеффан, прежде чем ближе к вечеру появиться у нее, заводят привычку подниматься в маленькую комнатку Жюли, где их встречают одновременно молодость и грация, теплота и живость. Мадам Дюдеффан узнает об этом; она возмущена подобными «предварительными вечерними встречами»; наступает немедленный, жестокий и бесповоротный разрыв. В 1764 году Жюли покидает монастырь Сен-Жозеф; благодаря щедрости некоторых друзей она имеет возможность поселиться в ста метрах оттуда; она уводит с собой часть гостей мадам Дюдеффан, начиная с Даламбера, своего верного рыцаря. Ее гостиная за короткий срок становится блестящим салоном, где собираются философы и энциклопедисты и где нет светской мишуры, праздных и испорченных людей, этих «ледяных душ», которым «ничто не нравится»; у Жюли есть вкус к идеям, не столько к природе и пейзажам, окрашенным в цвета ее меланхолии; гости ценят кругозор и интеллект хозяйки салона.
Другая тайна Жюли касается сферы чувств. Она нуждается в любви; она влюбляется поздно, причем в более молодых мужчин, чем она сама. Она относится к тому поколению женщин, на которых подействовал роман Руссо «Новая Элоиза». Глубоко искренняя, она сознательно живет ради любви, прекрасно зная, что «это чувство почти всегда приносит большую боль». В 1766 году она встретила маркиза де Мора, овдовевшего испанца, который на десять лет моложе ее, и влюбилась. Ради него она презирает все социальные условности и жертвует своей репутацией, не боится публично демонстрировать чувства. Похоже, только Даламбер не замечает всю глубину отношений этой пары. Мора обожает ее и подумывает о том, чтобы предложить ей руку и сердце, но у него чахотка, и он медленно угасает; как и Жюли, он инстинктивно знает, что любовь и страдание неразделимы. Болезнь молодого человека потрясает ее, его отъезд на лечение в Испанию душераздирающ для нее. Бессилие перед лицом рока, экзальтированная натура, бурное и в то же время тревожное воображение снискали ей заботу друзей. Подлечившись, Мора возвращается во Францию, но в августе 1772 года наступает новый кризис, более серьезный, чем предыдущий, и он вновь вынужден уехать. Они пишут друг другу письма дважды в неделю. Жюли убеждает его, что как следует ухаживать за ним сможет лишь она. Возможно, она не знает, что сочувствие — второе имя любви. Несмотря на слабость, влюбленный молодой человек в мае 1774 года отправляется в Париж, но, обессилев, вынужден остановиться в Бордо; через несколько дней он в полном одиночестве умирает в гостиничном номере.
Жюли опустошена. У нее приступы мигрени, головокружение, жар, нервные спазмы, которым не помогают большие дозы опиума; ее организм подвергается сильным испытаниям. Она становится раздражительной и недоверчивой. Друзья безуспешно пытаются хотя бы успокоить ее, коль скоро не удается облегчить страдания, но она не хочет ни утешения, ни отвлечения; кое-кому даже кажется, что она может наложить на себя руки. Все убеждены, что она впала в отчаяние и отдалась страданиям. Жюли хранит свою тайну: потрясенная смертью Мора, она оплакивает любовника, но в большей степени — собственную неверность. Два года назад в ее жизнь вошел Гибер, друзьям об этом неизвестно, и она презирает себя за то, что уступила другому мужчине. Гибер одновременно ее утешитель и губитель, именно ему она доверяет свои интимные мысли, именно ему рассказывает о причинах своих несчастий и об угрызениях совести, и именно ему в конце концов отдается телом и душой.
Гибер, как бы он ни был влюблен, относится к их связи отнюдь не так серьезно. Он популярен, его чествуют и хвалят. Светская суета, мимолетные приключения, природная легкость притупляют его эмоции и подпитывают наивное тщеславие. Он уверен в том, что любим, поэтому не очень внимателен к мелочам, которые нас выдают. Жюли, без сомнения, одна из умнейших и проницательнейших женщин своего времени, у нее широкие взгляды, и она привлекает талантливых писателей или «дам высочайшего уровня»; но Гибер слишком занят собой, чтобы оценить все ее достоинства и ответить на столь экзальтированную страсть. Он держится за свою свободу, такая пылкость сбивает его с толку. Нетрудно догадаться, что иногда он был бы не прочь ослабить тиски и что встреча с хорошенькой женщиной не оставит его равнодушным.
И Гибер иногда ускользает: он пускается в путешествия. Он не стал скрывать от Жюли, что у него уже давно есть любовница, мадам де Монсож, и обещает порвать с ней, но это пустые, ни к чему не обязывающие слова. Жюли двадцать раз напоминала ему об этом обещании. Он признает свою вину, успокаивает ее и снова ограничивается обещаниями. Подозрения и жалобы растут, как сорняки. Жюли старается смириться с его потребностью к периодическим исчезновениям, но просит его писать регулярно и часто. Кто-то говорит ей, что видел его в Париже, тогда как она полагает, что он в провинции, и в ее душу закрадывается беспокойство. Он часто бывает у графини де Буффлер, и она начинает бить тревогу. Гибер оправдывается, но это лишь усиливает ее страхи. Ревность омрачает ее самые большие радости, но она все еще пытается скрывать грусть, потому что никто не должен знать об их связи. Образ Мора, брошенного и умирающего, вызывает у нее чувство стыда. Она винит себя, старается взять себя в руки и обратить свою любовь к Гиберу в дружбу и, будучи честной, задает ему вопрос: «Я уже не знаю, что я вам должна, не знаю, что даю вам. Я знаю, что ваше отсутствие давит на меня, и не могла бы объяснить, что хорошего мне дает ваше присутствие. Какая ужасная ситуация! И удовольствие, и утешение — все становится ядом! Скажите мне, что делать. Как вновь обрести покой?»
Постепенно Жюли начинает все же прозревать. Она замечает, что ее любовник суховат, ветрен и даже пуст; в его светской жизни ничего не изменилось: он «с энергичностью белки» добивается успеха, продолжает видеться с мадам де Монсож и уклоняется от вопросов и разговоров на «горячие» темы. Никакая рутина, никакие договоренности не защищают любовников; существует лишь природный импульс, но достаточно ли лишь сил природы, чтобы обеспечить страстную и длительную связь? Изменяет ли он ей во время своих отлучек? В их близость проникло недоверие; она с горечью понимает, что любовь для него лишь «издержки возраста», иначе говоря, способ провести время. Он наконец порвал со своей старинной возлюбленной, но наносит ей так называемые дружеские визиты и по-прежнему услужливо и неловко расхваливает ее; на этот раз Жюли выходит из себя и устраивает ужасную сцену. Гибер и не думает ее утешать, отвечает презрением; скрывается, увиливает от свиданий, без предупреждения исчезает из Парижа; она сходит с ума от беспокойства; он не бросает, но и не удерживает ее. Вместо любовных излияний она встречает холодность и непонимание: «Вы причинили мне острейшую боль, способную глубоко ранить честную душу. <…> Я прекрасно знаю, что не найду в вас утешения, в вашей душе нет ни нежности, ни чувств…»
Жюли, независимая женщина редкого интеллекта, чей салон привлекает величайшие умы современности, — теперь всего лишь растерянная жертва; она испытывает стыд и ярость, оттого что любит пустого человека, но не в ее власти разорвать эту тираническую связь. Она раскаивается, но и Гибер не бесчувственный человек. Бури в их отношениях сменяются нежным игом, более желанным, чем райские удовольствия. На этот раз Гибер отсутствует по уважительной причине: он уехал в провинцию навестить родителей. Его письма вновь становятся нежными и меланхоличными; он привязан только к ней, она занимает все его мысли. Однажды утром он врывается к ней, и она падает в его объятия; все протесты затухают: «Какие ужасные намерения у меня были! Не видеть вас больше! Это было бы невозможно, и вы это прекрасно знаете». Минутная слабость уничтожила все попытки обрести разум, ей стыдно вновь и вновь проваливаться в забытье. Любовь-ненависть, страсть против страсти. Конец 1774 года ужасен: оплакивает любовь Мора, чувство вины потихоньку разрушает ее, Гибер продолжает быть неверным хозяином ее сердца. Все это изнурило ее, и она заболела; в письме, которое она датирует «всеми мгновениями своей жизни», она упивается любовью, неотделимой от страдания; ее мучает чахотка: «Друг мой, я страдаю, я люблю вас, я жду вас». «Я люблю вас так, как следует любить, сверх меры, безумно, отчаянно». Любить, ждать, мучиться, молчать — такова участь ее «огненной и страдающей души».
Жюли с детства знает горький вкус несчастья. Она не стремится ни к счастью, ни к мирному союзу, предложенному Даламбером. Одна лишь страсть делает ее живой, но страсть — это болезнь. Когда она узнала, что Гибер снова увиделся с мадам де Монсож и провел с ней всю вторую половину дня и весь вечер, пока она, Жюли, ждала его, ее ревность разгорелась с новой силой; ей не приспособиться к этим лживым отношениям, только решительный разрыв может ее спасти. «У меня одно желание, одна потребность — никогда больше вас не видеть наедине. Оставьте меня. Не рассчитывайте на меня больше». «Друг мой, избавьте меня от несчастья любить вас». Она ловит каждый свой вздох и не скрывает чувств, ложь и лицемерие для нее — страшное предательство, и жалкие оправдания любовника кажутся ей очередным издевательством. Ее решение на этот раз кажется бесповоротным. Для чего продолжать, если «по вечерам кажется, что назавтра лучше бы не просыпаться»?
После этого вся ее жизнь сводится к отчаянному усилию животного вырваться из капкана. Жюли знает, что просит у любовника невозможного: как она может удержать этого еще молодого мужчину, соблазнительного, вызывающего всеобщее восхищение, который в свете буквально нарасхват? После двух недель молчания она немного успокоилась и, вглядываясь в себя, снова взялась за перо: «Я пришла в себя, я судила себя и вас, но обвиняю только себя». В этих строках есть потребность в искуплении, но и гордыня героини; она — Федра, страстная любовница, такой любви, как ее любовь, не знал никто, и фатальность, внутренняя неизбежность удручает ее. Так, когда Гибер сообщил ей, что родители хотят, чтобы он женился, она готова к жертве, к мукам даже, при условии, что он не будет ей лгать и что их любовь останется незапятнанной: «Скажите мне, что любите другую; я этого желаю, я этого хочу». Он осторожно — и, вероятно, из жалости — говорит, что это будет брак по расчету, практически навязанный ему семьей, и на их союзе этот брак практически не отразится. Она не подозревает, что любовник уже дал согласие, что, отсутствуя у нее, он в это самое время навещает красавицу, за которой ухаживает, и что дата их свадьбы вот-вот будет назначена.
Избраннице, мадемуазель де Курсель, семнадцать лет; она умна, богата, красива и преклоняется перед претендентом на ее руку и сердце. Семьи обо всем договорились. Время поджимает, и Гибер не может больше скрывать сложившуюся ситуацию. Он наконец признается. Боль Жюли так сильна, что лишь смерть кажется ей избавлением: «Я не могу больше жить», — пишет она ему назавтра. Она изнурена и признает себя побежденной. Она может лишь созерцать свои страдания; ей давно известно, что любит Гибера не за какие-то его таланты, а за качества, которые сама ему приписала. То же самое уже было с Мора, до Гибера. Обманутая супруга могла бы сохранить достоинство, благородно простив изменника, но у несчастной Жюли нет такого статуса. Она не смиряется с поражением, а соглашается на него и тем утверждает себе свою свободу: «Я жду, я желаю, чтобы вы женились», — повторяет она. «Я как больной, ожидающий операции». Возможно, она все еще надеется выздороветь…
Как большинству женщин, Жюли интересно узнать, какова ее соперница. Однажды в мае 1775 года она узнала, что Гибер ждет у себя мадемуазель де Курсель и ее мать, и, не в силах противиться желанию застать их, без предупреждения приходит к хозяину квартиры. Жюли приветлива, полна очарования, какой она умеет быть, когда желает кому-то понравиться; ее любовник может не волноваться. Мадемуазель де Курсель говорит «очень приятно», и Гибер тает от признательности, сраженный великодушием подруги, делающей последнее усилие любви.
Конечно, Жюли не лжет, ей несвойственно притворяться, но беды сломили ее волю. Назавтра она оказывается всего лишь обессиленной брошенной женщиной, отдавшей неблагодарному и неверному мужчине больше, чем жизнь: ради Гибера она пожертвовала чистотой любви к Мора и спокойной совестью. Она понимает, что творится у нее в душе, но это не служит ей ни утешением, ни тормозом, и она отказывается отвлекаться от случившегося, от всего того, что называет «расточительством». Посыпались упреки, полные горечи, порой жестокие; она пробует все — дерзит, угрожает, грубит, заносится; каждое ее письмо к любовнику сочится «желчью и ядом»; ей больше не нужна его жалость, и она свирепо обвиняет его в «черствости», «варварстве», «низости»; ее «приступ отчаяния длился шестьдесят часов». Когда речь идет о разрыве столь страстных и подчас неистовых отношений, о правилах приличия можно забыть.
Поделиться книгой: