Помоги проекту - поделись книгой:
Тем не менее не все препятствия устранены, и возможны новые ошибки. Например, 12 января 1674 года король захотел провести особенно пышный праздник, и маленькая дочь Луизы с воздушной легкостью танцевала в черном бархатном платье, усыпанном бриллиантами. Это было исключительное зрелище, и сердце матери не могло остаться равнодушным. Сопротивляясь искушению, Луиза укрылась у кармелиток, чтобы набраться сил. Исход близок. Подготовка идет медленно, мягко, но решительно, и вот она уже готова, хоть сердечные раны еще не затянулись: «Наконец я покидаю свет — без сожаления, но не без боли».
Остается последняя и самая страшная пытка: пойти к королю, в очередной раз рассказать ему о своих чувствах и добиться его разрешения. Его величество стоит рядом со своим креслом молча, но выглядит напряженно: ему не хочется обо всем этом думать. Луиза удалится в монастырь в конце апреля — в тот день, когда двор переместится в Бургундию. 20 апреля она слушает королевскую мессу, после чего король отбывает в армию, а Луиза садится в свою карету; она направляется к королеве, чтобы публично, стоя на коленях, попросить прощения за все то зло, которое она ей причинила; потом она обнимает мадам де Монтеспан; это восхищает мадам де Севинье, которая отмечает: Луиза испила чашу до дна. Потом она еще раз обнимает обоих своих детей. Все присутствующие охвачены волнением, но красивое лицо Луизы спокойно, никакие муки на нем не видны. Проникнув в монастырь кармелиток, она бросается в ноги настоятельнице: «Матушка, я плохо умею распоряжаться собственной волей, поэтому вручаю ее в ваши руки».
В июне мадам де Лавальер дает неотменимую клятву и облачается в одежды кармелиток; начинается ее жизнь кающейся затворницы; ей едва исполнилось тридцать лет. «Я совсем не страдаю, я спокойна, — пишет она маршалу де Бельфону, — а если страдаю, то радуюсь этому». Загадочное торжество духа!
Неизвестно, что испытал король в момент разрыва с Луизой. Все видели его «покрасневшие глаза». Но он уже далеко, он ее забыл. Его начинает раздражать вспыльчивость Монтеспан. Иногда он сомневается в правильности своих поступков; его не оставляют равнодушным гневные проповеди великого Боссюэ, который мужественно заявляет: «Какой смысл в ваших победах на полях сражений, Сир, если в душе вы побеждены и взяты в плен? Молите Бога, чтобы он отпустил вам грехи». Перед Пасхой 1675 года мадам де Монтеспан согласилась покинуть двор, чтобы король смог без скандала причаститься на Страстной неделе. Несколько недель спустя, в начале июля она снова рядом с королем, торжествующая, однако ненадолго. Она, в свою очередь, познает горечь разрыва: ее красота потускнела, она располнела, а ее капризы надоели. Когда в 1679 году разражается «дело о ядах», пошли слухи, что фаворитка пользовалась «любовной пудрой», чтобы отстранить соперниц и обеспечить себе королевскую благосклонность. Людовик XIV замял дело. Место в его постели заняла мадемуазель де Фонтанж.
СИДОНИЯ ДЕ КУРСЕЛЬ АДЮЛЬТЕР ЛИБЕРТИНКИ
Не верьте, что я здесь, потому что совершила что-то плохое. Дело в том, что мой муж меня хочет, а я его не хочу.
«Если верен слух о том, что у француженок две души, одна — чтобы запутывать, другая — чтобы распутывать, одна — чтобы желать, другая — чтобы отказывать, то у мадам де Курсель их три — третья для того, чтобы уметь как следует защищаться…» — писал Грегорио Лети Сидонии де Курсель в августе 1679 года. Грегорио Лети — это итальянский писатель, живший в Женеве, когда маркиза де Курсель скрывалась там от французского правосудия: она остроумна и рассказывает ему свою жизнь; он влюблен в нее, но она предлагает ему лишь дружбу, в обмен на которую он учит ее итальянскому языку. Покоренный ее красотой, Грегорио, немного безумный говорун, регулярно наносит ей визиты и передает письма от любовника. Во время последнего процесса Сидонии в 1679 году их переписка рассказывает о судьбе женщин, желающих самостоятельно строить свою жизнь.
Сидония, маркиза де Курсель — либертинка, а также, возможно, одна из самых отважных француженок, открыто восставшая против порядков, придуманных мужчинами или для мужчин. В 1663 году в возрасте тринадцати лет она выходит замуж, в течение двадцати пяти лет ведет светскую жизнь с перерывами на отбывание тюремных сроков и умирает в тридцать пять. Любовь для нее как кислород. Для нее почти не существует моральных преград, но она по-своему искренна. Она познала страсть, удовольствие, отвращение, капризы, гнев, ложь, расставания, одиночество, судебные процессы, заключение. Она знает о своей пылающей чувственности, которая бросает ее в объятия мужчин и ввергает в разврат. Но чья в этом вина? Всматриваясь в свою жизнь, в первую очередь она видит корыстные манипуляции родственников, потом свою наивность — «детство», как она выражается, объясняя отсутствие зрелости. На свое несчастье, она сирота, очень богатая единственная наследница именитой лотарингской семьи Ленонкур; также на беду, мать девочки, происходившая из не менее благородной семьи, состоявшей в родстве с немецкими принцами, имела репутацию женщины беспутной, и благодаря недругам матери эта репутация закрепилась и за Сидонией. Наконец, все ее любовники говорят о ее красоте: «Все во мне дышит любовью», — заключает она долгий рассказ о своих прелестях.
Жизнь Сидонии — это приключенческий роман; сознание собственного исключительного шарма побуждает ее написать «Мемуары», и ее беспощадный рассказ — это защитительная речь, подчас сатирическая, обвиняющая положение вещей, при котором для женщин действует принуждение, а правосудие существует только для мужчин. Ее судебные процессы гремят на весь Париж; мадам де Севинье наслаждается ими, а Бюсси-Рабютен высмеивает их. «Мемуары» Сидонии де Курсель, написанные примерно в 1670 году, при ее жизни не издавались — это было бы для нее рискованно. Первое издание появилось лишь в 1808 году, следующее — в 1855‐м; оба прошли почти незамеченными. Мемуары будут прозябать в безвестности вплоть до недавних времен, когда начнется бурное развитие женского движения, — тогда они заинтересуют некоторых фрондерок, достаточно образованных для того, чтобы писать собственные мемуары и задумываться о положении женщин.
Когда Сидонии было тринадцать лет, король Людовик XIV приказал забрать ее из монастыря и выдать замуж за Молеврие, младшего брата Кольбера. С первых дней жизни в свете ее буквально рвут на части разные «защитники», якобы желающие ей добра и под этим предлогом пользующиеся ее красотой, деньгами и благосклонностью в собственных интересах. Принцесса Кариньянская устраивает ее в особняке Суассон, который она делит со своим сыном и который в то время был центром парижской галантной жизни. Там царит Олимпия Манчини, племянница кардинала Мазарини и супруга принца Кариньянского; «хозяйка праздников и милостей», как называл ее Сен-Симон, была также любовницей короля. Не самое подходящее место для того, чтобы учиться нравственности. Спустя неделю после появления при дворе осыпаемая комплиментами желающих увидеть ее посетителей Сидония начинает испытывать «ужасающее отвращение к этому союзу» с Молеврие, человеком, которого она считает недостойной себя по происхождению посредственностью; не осмеливаясь прямо отказать претенденту на ее руку и сердце, которого предлагает сам король, она ловко выходит из положения, проявляя удивительное для столь молодой девицы умение интриговать.
Когда Молеврие получил отставку, принцесса Кариньянская обратила внимание на другого кандидата — племянника маршала Вильруа Шарля де Шампле, маркиза де Курселя, воспитывавшегося вместе с королем. Шампле небогаты и не очень знатны, но Шарль хорош собой, хоть и немного бесцветный, и Сидония дает себя уговорить, получив обещание, что будущий супруг не увезет ее в деревню и не заставит ее покинуть двор, и это в неполных четырнадцать лет! Брачный контракт подписан королем. Свадьба с большой помпой празднуется в особняке Суассон. Королева ужинает с молодыми и оказывает новобрачной честь, подарив ей рубашку перед брачной ночью. Поначалу восхищенная, Сидония быстро понимает, что человек, с которым она имеет дело, несмотря на величественную внешность, на самом деле грубый мужлан. Слова иногда как пощечины: говоря Сидонии о любви, маркиз припомнил скандальную жизнь ее матери и попросил жену не вести себя как она. Кое-кто утверждает, что той ночью она не получила от своего мужа-грубияна ничего, кроме имени.
Сидонии потребовалось не более недели, чтобы все понять. По утрам в дверь звонят кредиторы; маркиз, погрязший в долгах, не вдаваясь в объяснения, заставляет ее подписывать долговые обязательства; на лицах окружающих она видит презрение. Ее недоверие быстро перерастает в ненависть: «Я стала испытывать такое отвращение к нему, что через месяц об этом узнала вся Франция. Я еще не знала, что ненависть к мужу и возможность любить другого — почти одно и то же».
Более того. Лицемерка-свекровь решительно настроена извлечь пользу из богатой невестки, окруженной мужским вниманием. Обучая молодую невестку премудростям супружеской жизни, свекровь настоятельно рекомендует «как следует» отнестись к господину де Лувуа, восходящей звезде из королевского окружения. Сидония в очередной раз действует талантливо. Хотя бы потому, что свекровь так бесстыдно бросает ее в объятия Лувуа, у того нет шансов на успех, зато Сидония знакомится с кузеном мужа, будущим герцогом де Вильруа; сердце ее впервые начинает биться сильнее. Она тешит заговорщические взгляды мужа и свекрови, притворившись, что отвечает на многообещающие авансы Лувуа и тем самым получает почти полную свободу крутить тайный роман с Вильруа; муж ничего не замечает и невольно лишь разжигает пламя страсти.
Лувуа, однако, человек опытный и быстро понимает, что маленькая нахалка водит его за нос. Однажды вечером он застает Сидонию на коленях у Вильруа и достаточно спокойно, без особой злобы вычеркивает ее из своей жизни. Но злобой исходит семья. Курсель обо всем узнает и мстит: третирует жену, запрещает ей охоту и прочие светские удовольствия, отправляет ее в провинцию и даже, вступив в сговор со служанкой, ставит на туалетный столик отравленную воду, которая должна изуродовать ее. Сидония умылась, и ее лицо тут же покрылось волдырями. В бешенстве она приказывает девушке выпить остатки воды, та отказывается, и тогда Сидония отдает команду двум лакеям держать служанку: «Я заставила третьего открыть ей рот и влить воду. Сама не своя я побежала показаться господину де Курселю». Девушка на полу бьется в конвульсиях; Курсель проводит ночь рядом с ней, давая какие-то лекарства. Таков полутрагический-полуиронический рассказ Сидонии. Сама она тяжело заболевает и полтора месяца проводит в постели, лицо ее покрыто струпьями. У нее выпали волосы, она дрожит от слабости; полагают, что она «вот-вот умрет». Муж и свекровь тем временем одумались: молодая женщина не оставила завещания — и ничего тут больше не поделаешь, прощайте, мечты о богатстве. Исчерпав все способы для ее лечения, они обращаются к Богу, «которого прежде они мало знали», и дают зарок пешком дойти до Шартрского собора, если Сидония выздоровеет. Что же до Лувуа, то он регулярно справляется о ней, а когда навещает больную, едва узнает ее — до такой степени она изменилась. Сидония понемногу приходит в себя и в ожидании возвращения красоты решает удалиться в монастырь, где провела детство.
В семнадцать лет юная маркиза узнала, что жизнь состоит не только из удовольствий. Любовник Вильруа постепенно отдаляется от нее, но она о нем уже забыла. Муж из корыстных побуждений стремится сблизиться с ней. Лувуа регулярно наносит ей визиты, а она играет с ним в кошки-мышки: «Я так вошла во вкус, обманывая его, что уже не могла без этого обходиться». Она пускается во все тяжкие, окруженная такими же любителями удовольствий, выходцами из старейших семейств королевства или элегантными прихлебателями. Чем больше ее смех звенит в великосветских гостиных, тем тише становится муж: мечта о получении состояния велит ему терпеть до тех пор, пока он не получит исчерпывающих доказательств безнравственности супруги, чтобы иметь основания для ее судебного преследования и получить наконец право на ее богатство. На этом «Мемуары» Сидонии заканчиваются. Следующие двадцать лет она будет из кожи вон лезть, чтобы вернуть себе любовь, свободу и состояние.
Месть — это блюдо, которое подают холодным. Лувуа не смог терпеть насмешки и в конце 1667 года добился приказа короля заточить легкомысленную Сидонию в монастырь визитанток на улице Сент-Антуан. Это хороший урок, но урок контрпродуктивный: заточение и скука вызывают желание взбунтоваться и подпитывают вкус к беспутству. В монастыре Сидония встречает Гортензию Манчини, которая ждет там исхода возбужденного ею судебного процесса по поводу раздельного проживания с мужем; они на пару веселились и соревновались, которая из них сделает невыносимее жизнь монахинь, пытавшихся наставить их на путь раскаяния: наливали чернила в чашу со святой водой, бегали по дортуару с криками «ату!», когда добропорядочные дамы засыпали, наливали воду в сундуки, и она капала оттуда на пол, и выкидывали прочие фортели.
Несколько месяцев спустя обе узницы выходят на свободу. Они стали лучшими подругами, но однажды летом 1668 года Гортензия пришла навестить Сидонию и обнаружила у дверей карету маркиза де Кавуа. Раздраженная тем, что ее не примут, она рассказала обо всем мужу Сидонии, которого встретила по пути. Тот в приступе гнева и ревности вызывает Кавуа на дуэль, забыв о том, что вообще-то они добрые друзья. Об этом стало известно; помирившись, по крайней мере с виду, они бросились в ноги королю, крайне сурово относившемуся к дуэлям. Решением парламентского суда оба были отправлены в тюрьму Консьержери, где их посадили в одну камеру. Там их дружба возродилась, в результате чего судьи проявили к ним снисхождение и освободили досрочно.
Пока Курсель, так сказать, мотал срок, его супруга находилась в замке Курсель в графстве Мэн, под надзором свекрови, однако бесстыдница сумела обойти препоны. В январе 1669 года Сидония больше не может скрывать беременность. Свекровь тут же предупреждает сына и называет имя соблазнителя: это Жак Ростен, паж из свиты дяди маркиза де Курселя, который имеет доступ в замок.
3 апреля 1669 года маркиз де Курсель подает в суд жалобу на Сидонию за супружескую измену и ходатайствует перед судом о проведении расследования имеющихся фактов. 14 апреля королевский судья по уголовным делам Шато-дю-Луар предписывает двум врачам и повитухе посетить Сидонию и отчитаться о визите к ней. Молодая женщина содержится в замке Курсель под надзором и 20 июня подвергается первому допросу. Она признает факты, заявляет, что ее муж не имеет отношения к беременности — потому что он находится в тюрьме, но отказывается назвать имя своего «соблазнителя».
Курсель следит за процессом из Консьержери. Он не хочет, чтобы изменница оставалась в его родовом замке, и поручает королевскому судье по уголовным делам перевезти ее из замка Курсель в Шато-дю-Луар. Сидония рыдает, говорит, что ее младенец не переживет переезда, и умоляет, чтобы ей дали возможность исповедаться. Расчувствовавшийся судья предлагает перевезти ее поближе, в какое-то место в двух лье от замка Курсель. Напрасно хирурги заявляют, что она нетранспортабельна. Приказ есть приказ. По пути Сидония теряет сознание, и ее возвращают в Курсель, но ненадолго. Три дня спустя ее перевозят в замок Сансоньер, прокурор достал для нее кресло для путешествий и не удержался от вопроса: «Это правда, что вы собираетесь рожать в доме человека, которого обесчестили?»
Сидония плачет, пытается подкупить его, но ничего не получается. 5 июля она рожает. Ребенка крестили; запись в церковной книге гласит: родился «от мадам де Ленонкур и неизвестного отца». 11 августа ее отвозят в Шато-дю-Луар; младенец через несколько дней умирает. 7 сентября она отказывается от своих признательных показаний, полученных под давлением, и подает новое заявление в суд: уверяет, что отец ребенка — ее муж. Не в силах выносить заключение, с согласия тюремщика маркиз якобы некоторое время отсутствовал в Консьержери и приехал к ней; во время этого визита она «забеременела и потом родила этого ребенка». Этой версии никто не верит, доводы признаны неприемлемыми, и процедура продолжается. В этот же день, 7 сентября, Ростен — тот, кого считают любовником и сообщником, — за неявку в суд приговаривается к смертной казни, а его изображение сжигается; имущество его конфискуется. Сидония признана виновной в адюльтере и «сроком на два года отправляется в королевское аббатство Бонлье ордена св. Бернара, где ей предписывается вести мирскую отшельническую жизнь», после чего муж сможет забрать ее. Ее состояние присуждается маркизу, она лишается приданого, наследства, права на получение доли имущества; из ее имущества вычитается жалкая ежегодная пенсия в 3500 ливров на содержание комнаты, которую она будет занимать в Бонлье. Вместе с Ростеном она приговаривается к уплате судебных издержек. Ей девятнадцать лет. Вот пример быстро проведенного судебного процесса и ловкой передачи состояния.
Сидония никогда не страдала нехваткой воображения. Она не строит планов, ее решения всегда обоснованы эмоциями и нервами, но она находит солидную поддержку в лице кое-кого из своих обожателей. Друзья помогают ей сбежать из Шато-дю-Луар, «дверь которого оказалась незапертой», и в ночь с 16 на 17 сентября она оказывается в Люксембурге. Ее супруг подает новый иск в суд, и 19 мая 1670 года королевский прокурор выносит более тяжелый приговор: пенсия Сидонии урезается до 2000 ливров, а сеньор де Шампле получает разрешение «заточить даму в монастырь Св. Елизаветы в Лионе». Маркизу де Курселю все это не прибавляет чести: куплетисты и завсегдатаи салонов мадам де Севинье и мадам де Монморанси высмеивают его, и не столько за рога — это атрибут стольких мужей! — сколько за смехотворную дуэль, алчность и неуклюжесть.
Через полтора года после побега, 20 февраля 1672 года, Сидония возвращается в Париж и становится узницей Консьержери: «Она красива как никогда. Она пьет, и ест, и смеется, и жалуется лишь на то, что до сих пор не нашла себе любовника в Консьержери», — рассказывает дочери мадам де Севинье. Сидонии двадцать два года, и она решает притвориться прямодушной: она настаивает на своей версии, рассчитывая на собственный шарм и на снисходительность судей, ведь судьи — мужчины! Ростен арестован, их показания сопоставляются и перепроверяются. Курсель подает иск за иском; выросли горы документов, писем, исков и прочих бумаг.
Тем временем заточение наводит ужас на Сидонию. В тюрьме, на грани потери состояния, она словно птица в клетке, а процесс все длится и длится. Ее может спасти лишь побег. Благодаря помощи преданной горничной Франсуазы созревает план: Сидония переодевается в платье Франсуазы, которая занимает ее место, и, симулируя сильную зубную боль, замотав голову платком, завязанным под подбородком, без проблем покидает Консьержери. Ее исчезновение обнаруживают лишь семь часов спустя, около двух часов дня. Она скрывается в местечке Гре, во Франш-Конте, потом в Дижоне у одной из родственниц. Муж тут же отправляет за ней всадников, она снова бежит, сначала в Авиньон, потом в Англию, где встречает свою подругу мадам Мазарини.
Суд тем временем не может решить, чью сторону выбрать. 17 июня 1673 года выносится заочное решение, зачитанное Ламуаньоном. Ростену наказание смягчено: он больше не приговаривается к смерти, но изгоняется из провинций Анжу и Мэн, судебные издержки с него снимаются. Что же касается Сидонии, то ее заточение подтверждается, а по окончании его, через два года, «вышеназванная Ленонкур примет постриг, облачится в монашеские одежды и останется в монастыре до конца своих дней». Ее наследство и супружеская доля общей «суммой в сто тысяч ливров переходят в собственность сеньора де Шампле, а что касается остального имущества вышеназванной Ленонкур, то Шампле будет пользоваться ими только до конца жизни». Курсель не удовлетворен заочным приговором и жаждет наказания супруги.
Но Сидония по-прежнему скрывается, постоянно ищет себе компаньона для удовольствий и неуловимую любовь: любовь, расставания, новая любовь — так проходят год за годом. Франсуа Брюлар дю Буле, ее новый любовник, — светский человек, капитан орлеанского полка; он отдает «самому чарующему созданию в мире» всю свою нежность и обожание: «Видеть ее и обожать — это одно и то же», — говорила мадам де Севинье. Однако, зная ее «легкую натуру», он не совсем потерял голову от ее прелести. Их связь, начавшаяся, по всей вероятности, в 1674 году, держится в тайне по крайней мере в течение года. Сидонии удается инкогнито пробраться в Париж в 1675 году и воссоединиться с любовником; из осторожности по возвращении она живет в семейном замке Люзини в окрестностях Осона, в Бургундии. Полагая, что ее безопасность под угрозой, дю Буле увозит ее в Женеву, поселяет в гостинице «Три короля» и приходит к ней в свободное от службы время. Но даже в Женеве Сидония находится не в полной безопасности, потому что, как она пишет, «представители местной власти не мешают ловить беглых преступников».
Сидония влюблена, сгорает от нетерпения, постоянно начеку. В Женеве ей скучно, несмотря на то что там нашелся еще один обожатель — Грегорио Лети и что ее изящество, манера разговаривать, ее красота соблазняют большинство мужчин, вплоть до самых рьяных кальвинистов: «Это все очень хорошие люди; но мне с ними до смерти скучно». Охота на птиц по снегу, беседы с подругой, какой бы прелестной она ни была, ожидание любовника — все это не делает жизнь полной; головные боли и боли в желудке укладывают ее в постель; она плохо спит и в письмах к дю Буле признается, что у нее часто бывает плохое настроение, иногда накатывают приступы гнева и сильная грусть. Судьба мадам Мазарини, ее подруги по несчастью в монастыре, заставляет Сидонию задуматься: ее преследует муж, у нее нет никакого пристанища, принцесса Савойская не желает оказывать покровительство женщине, находящейся в ссоре с мужем. За ней ходят по пятам двадцать мужчин, беседующих с ней о музыке и охоте, и она побеждает невзгоды «приступами безумия»; но это «несчастье, когда тебя отовсюду выгоняют!..». Сидония страдает в изгнании, страдает от своего невыгодного положения: она живет под вымышленным именем мадам де Болье и с горечью признает, что коль скоро никто не подозревает о ее подлинном имени, то это потому, что у нее «нет того величия в лице, о котором ей когда-то говорили, и ей с легкостью удается скрыть свое благородное происхождение». Балованное дитя салонов, она потеряла былую пылкость: ей не удается скрыть унижение и желание плакаться.
Пока длится их связь, дю Буле остается великодушным и внимательным кавалером. У него тоже случаются приступы гнева, и за неимением писем, которые он писал любовнице, мы не знаем, что стало причиной разрыва. Чья в нем вина? После их расставания он стремится собрать письма Сидонии — до такой степени его восхищает ее ум; по его словам, это будет способ ее реабилитировать и вернуть ей «уважение порядочных людей, которых она отвратила от себя своим поведением». Может быть, он хочет прогнать грусть, вызванную беспутной жизнью, за которую чувствует себя в какой-то мере ответственным. Что же касается писем Сидонии — их двадцать, — стиль их изящен, они написаны свободно, порой забавно и всегда легко. Главное — Сидония в них всегда очень искренна и не скрывает недостатков собственного характера. Подчас она предстает «в дерьме, в безвестности, без друга, без семьи», иногда боящейся самой себя: «Какие только жестокие мысли не приходили мне в голову», а иногда она кажется себе лучшей из людей: «У меня доброе сердце и прекрасная душа».
Сидония все время ждет дю Буле, а он появляется лишь изредка, когда у него есть такая возможность. Почта приходит дважды в неделю, иногда наступает долгое молчание, вызывающее мрачные мысли. Мучительный судебный процесс продолжается, Сидония по-прежнему в розыске; сидя без денег, она приходит в ужас при мысли, что Курсель вовсю пользуется ее состоянием и что, если она умрет бездетной, все ее имущество перейдет к дяде, герцогу де Виллару, который, зная о ее нищете, не присылает ей ни копейки. Она хотела бы оставаться для дю Буле и для всего его окружения этаким идолом, прекрасной и благородной любовницей, которую он обожает, а приходится говорить с ним о деньгах и о переводных векселях. Ей стыдно, она волнуется и оправдывается: «Приезжайте скорее, ради всего святого, побудьте рядом со мной не только в качестве полезного друга. Сегодня мне кажется, что я люблю вас меньше, чем два месяца назад. Если я буду получать меньше удовольствия от вашей любви, моя жизнь станет безрадостной». В этих строках отражается прошлое женщины, которую использовали. Признавая, что «ее сердце в сто раз моложе ума», она не потеряла своего первоначального взгляда на честь и достоинство: любовь должна быть чистой, свободной от корысти и интриг, похожей на религию. «Во имя всего святого, приезжайте быстрее…»
В начале декабря 1675 года дю Буле приезжает на неделю в Женеву. После его отъезда она в слезах «целыми днями ищет его». Чтобы любить, она нуждается в его присутствии, в его комплиментах: «Я в отчаянии, когда не слышу, как вы хвалите то, что я говорю; после вашего отъезда… я не чувствую себя молодой и беззаботной; я так несчастна, как, кажется, никогда еще не была. <…> Прощайте, мой бедный Буле, прошу вас, любите меня всегда, а если мои письма вам отвратительны, не скрывайте этого от меня; я уверена, что мои искренность и честность победят это отвращение…» (24 декабря). «Прощайте, Буле, я нежно люблю вас, с утра до вечера думаю о вас и о вашей красоте и о том, как сильно вы отличаетесь от других мужчин» (31 декабря).
Почему эта любовь закончилась плохо? Сидония задается этим вопросом. Она признает свои ошибки, свою «живость» и легкомыслие: «Простите мне, мой бедный друг, мои недостатки, и, если вдруг вас ранит мое беспутство, подумайте о том, что я скрывала бы его, если бы не была абсолютно искренна с вами, а искренность дороже всего. Приезжайте вечером, отвлечемся от печали. Я в один миг утешу вас от всех неприятностей, которые доставила вам сегодня». Это, конечно, не первый раз, когда зарождается подозрение, предвестник разлада в отношениях. Дю Буле не пишет в течение нескольких дней, и ее воображение рисует картины одна хуже другой. Тон писем делается раздраженным. Она скрыла от него, что год назад в Париже виделась кое с кем из своих друзей-либертинов, например с Роганом, и в результате возникла неприятная ссора: «Не стоит рисковать и ссориться с любимым человеком из‐за его забывчивости». Настала ее очередь сердиться по пустякам, ведь, как известно, лучшая защита — это нападение: «Ну что ж, положим конец взаимным обязательствам, коль скоро с тех пор, как у вас сложилось плохое мнение обо мне, они больше не приносят вам радости…» Она производит впечатление легкомысленной, но из них двоих не он ли жестокий изменник? «Признаюсь, я так боялась проявить непостоянство, что мне даже приятно, что вы первый нарушили клятву, которую мы друг другу дали». В их посланиях друг другу уверения в нежности чередуются с упреками.
Сидония решилась покинуть Женеву и теперь готовится к отъезду. Для нас остаются загадкой обстоятельства принятия этого решения, мы не знаем, чья в нем вина. Связь длится уже два года, и, очевидно, страсть иссякла. Может быть, дю Буле застал Сидонию на месте преступления? Или же речь идет о недоразумении, предательстве или усталости друг от друга? Молодая женщина делает акцент на своем достоинстве, ловко упоминая о своих невзгодах:
Дайте мне, сударь, возможность порвать с вами, когда вы так нужны мне — я лишь от вас могу ожидать помощи в моих делах. В этом способе прекратить наши отношения нет ничего, что нанесло бы удар вашей чести, как и моей. Так мне легче пережить боль потери, и если благодаря этому я смогу сохранить все уважение, которое я к вам испытывала, то, думаю, и вы не потеряете уважение, которое испытывали ко мне. Не стану оправдываться в невнимании или охлаждении, которое вы ставите мне в упрек, тем более разубеждать вас в ваших страхах по поводу моей неверности. С момента вашего отъезда я не видела ни одного мужчины; я думала только о вас и до прошлой пятницы любила вас со всей нежностью, которую вы получали от меня, когда были мною довольны. С того несчастливого дня я только и делаю, что с чувством сильнейшей горечи перечитываю ваше письмо. Три первые ночи после той пятницы я испытывала неописуемую боль… (17 января 1676 года).
В делах любви всегда все сложно, и резкая перемена в поведении Сидонии не способствует упрощению ситуации. Она упрямится. Иногда она изображает жертву и теряет терпение, потому что дю Буле не удается достаточно быстро устроить ее дела, потом берется за ум. Иногда она грубит ему, угрожает уехать из Женевы и вычеркнуть его из жизни: «Если мне суждено вечно быть несчастной, я выберу монастырь», иногда чувствует, что бывает зла и жестока: «Забудь нашу ссору… Не буду говорить, что люблю только тебя, потому что мне кажется, что ты и не можешь думать иначе». Возможно, он считает, что она любит его за оказываемые услуги? Она тут же оправдывается: «Для меня существует разница между любовником и другом, и услуги, которые мне оказывает один, не имеют никакого отношения к признательности, которую я испытываю к другому» (4 февраля 1676 года). И делает якобы наивную попытку помириться: «Как же вы правы, что не доверяете моей неблагодарности и легкомыслию! Как же они беспомощны против вас и как же я вам обязана за то, что освободили меня от желания порвать с вами и от необходимости придумывать, как бы это сделать!» (4 февраля 1676 года).
Неблагодарность, легкомыслие. Эти слова произнесены, и связь понемногу подходит к концу. Условия соглашения, которое дю Буле советует Сидонии принять, чтобы как-то наладить ее жизнь во Франции, вызывают у нее протест: вернуться в Париж, чтобы продемонстрировать свою добрую волю, добиться получения охранного свидетельства и явиться в суд для снятия заочного приговора, согласиться на возмещение ущерба в 100 000 ливров в пользу одиозного мужа — все эти предложения означали бы признание собственной вины и удвоили бы уже вынесенное наказание. Она считает, что ее недооценивают, и сердится: «Ну и дорогу вы предлагаете мне, чтобы выбраться из положения, в котором я оказалась! Ах! Сударь! Не давайте мне таких ужасных советов…», «Ничего хуже этого не могло со мной случиться», «Я не соглашусь на приговор, который обесчестит меня и оставит почти без гроша»; подобный приговор покроет ее позором — она повторяет это в марте 1676 года. Она также упрекает его в «охлаждении» и «вспыльчивости». Почта не всегда доставляется вовремя, и дю Буле отказывается иногда от коротких свиданий, во время которых их любовь могла бы вспыхнуть снова, и в свое оправдание пишет «какую-то галиматью, похожую на отговорки». Когда же он пишет ей нежные слова и просит прощения, она сомневается в его искренности.
Но иногда наступают проблески. Игривый тон и уверения в любви компенсируют их споры. Сидония знает свою необузданность и вспыльчивость; обидев любовника упреками, она признает свое «природное легкомыслие», быструю смену настроения и то, что она называет «проблемой темперамента, которую ей надо пережить в одиночестве». Она призывает его к согласию и радости, испытываемой ими, когда они оба довольны друг другом: «Я приняла решение — буду делать то, что хотите вы, и любить вас, что бы вы мне ни посоветовали». Что это — попытка разжалобить его или искренняя привязанность? Вероятно, и то и другое; она все чаще подумывает о том, чтобы уйти в монастырь; многие знаменитые любовницы именно там закончили свои дни. Но так трудно поверить, что эта блестящая молодая красавица может отказаться от всего, что она любит, — разве что она выбрала дорогу, по которой он больше не хочет следовать.
Дю Буле не отвечает. Застал ли он Сидонию в объятиях другого или ему надоели ее фокусы? Она умоляет его вернуться, хотя бы для того, чтобы объясниться: «Ради бога, сударь, возвращайтесь и не отказывайте женщине, которой вы обещали все на свете». И настаивает: «Разве можно бросать несчастную, даже не сказав ей почему? Как же все те обещания, которые вы мне давали?» Читатель этого не узнает. Дю Буле удалился в замок Сен-Жюльен, находящийся в нескольких лье от Женевы. Молчание — оружие жестокое, но эффективное. Многим парам для разрыва не требуется объяснений, все и так уже сказано.
Сидония собирается в Анси, который, по всей видимости, должен был стать остановкой на пути в Шамбери, к мадам Мазарини, но тут узнает, что ее муж только что умер. Она может свободно ехать в Париж. Однако дело против нее не закончено. Ее зять Камиль де Шампле в качестве наследника своего брата поддерживает обвинение, выдвинутое покойным, под предлогом того, что маркиз де Курсель так и не получил 100 000 ливров, присужденных ему решением суда от 1673 года, в котором ему противостоял герцог де Виллар, дядя Сидонии. В декабре 1679 года Сидония оказалась в тюрьме; на допросах она поддерживает свою версию и заявляет о невиновности. Две недели спустя, в январе 1680 года, ей присуждается оплатить судебные издержки и выплатить шевалье де Курселю 60 000 ливров. Но о лишении свободы речь уже не идет.
Сидония проживет еще пять лет. Она проведет их не как монашка, потому что к чему заботиться о репутации, если она уже потеряна? Она выходит замуж за своего любовника, капитана драгун. Их счастье, если оно было, продолжается недолго: в декабре 1685 года в возрасте тридцати пяти лет она умирает.
Истина многолика, и судить о ней — дело рискованное. Была ли Сидония предшественницей Манон Леско, любящей лишь роскошь и удовольствия? Для одних она пылкая, кокетливая, забавная, умная, неспособная усидеть на месте, пусть, быть может, и неверная. Другие скажут, что она вероломная и лицемерная развратница. Но она остроумна и искренна, она жертва нравов своего времени. Лучший ответ на вопрос, какова была Сидония, дает дю Буле: «Мужчины и женщины, осуждавшие меня за то, что, зная репутацию Сидонии, я так ее любил, прочитав ее письма, устыдятся своих слов…»
Потрясение, вызванное гибелью любви и разрывом отношений, может быть настолько сильным, что под его воздействием изменяется ощущение жизни, вплоть до полной потери возможности общаться с людьми. Однако, несмотря на все риски, XVIII век реабилитирует животворный огонь страстей. Да, страсти вызывают непрестанную боль, но боль лучше, чем апатия. Нестабильность, эмоции, воображение обостряют чувства, а слезы часто помогают сердцу возродиться. Чувствительность, «хорошо усвоенная и правильно ведомая, из всего умеет извлекать мед» (Жубер, «Письма»[32]).
И мужчины, и женщины в XVII веке анализировали свои чувства; чувства эти разбирались по косточкам и тщательно изучались в литературных произведениях. Текли реки умилительных слез: читатели рыдали над «Андромахой» и «Береникой»[33]. Но не все печали равноценны; «добропорядочный человек» должен уметь владеть собой; ему известно, что грусть неприлична. Приемлемы лишь очищающие слезы кающегося грешника, обращающего взор к Богу. «Мы должны учиться не впускать к себе чувства», ибо они ведут к греху, утверждают верующие. В следующем веке чувства выставляют напоказ и плачут с большей легкостью; отныне это прерогатива женщин: слезы мешают очерствению, а иногда обезоруживают насилие, призывая к прощению и даже примирению. «Страсть подпитывается слезами», — констатирует мадемуазель де Леспинас. Слезы говорят о том, что плачущий смирился с тем, что его ранило, что он признает, что лучше кому-то пожаловаться на свою беду, чем грустить в одиночестве, а также о том, что человек не безутешен. Даниэль Рот в книге «Слезы и утешение во Франции в XVII веке» (Larmes et consolations en France au XVIIe siecle, 1997) вспоминает об успехе слезливых комедий: «Поражает количество сцен примирения с начала XVIII века. <…> Театральные пьесы полны сцен прощения в супружеских отношениях. Прощение отменяет разрыв отношений, и проливаемые при этом слезы играют воспитательную роль: „Не стоит игнорировать урок, даваемый слезами“» (Жозеф Дора, «Несчастья от непостоянства», 1772). Слезы разоблачают лукавство и пробуждают сострадание.
Слезы сносят преграды стыдливости и открывают поле для проявлений чувствительности. В эволюции языка XVIII века мы находим характерные признаки культурных изменений: Анна Кудрез отмечает обогащение лексики, что подтверждает корпус французского языка Frantext, фиксирующий 1820 вариантов употребления слова «чувствительность» (sensibilite) во второй половине века: «К середине века (1750–1760‐е годы) слово перестает нуждается в дополнении». В то же время слово «чувство» (sentiment) в конечном счете приобретает значение «состояние любви, идущее от сердца, более длительное и стабильное, чем страсть» и при этом теряет значение акта чувствования. Что же до «сентиментальных женщин» (femmes sentimentaires), то, по насмешливому неологизму Кармонтеля, они «изображают чувство, без конца говоря о его сладости», чтобы стать модными. Чувства, чувствительность со страниц романтической литературы, главной темой которой они являются, распространяются на повседневную жизнь и трогают струны счастья, которое объединяет, или несчастья, которое разделяет.
С расцветом сентиментальности принуждений в браке становится меньше, однако до Руссо невозможно еще говорить о браке по любви. Жан-Луи Фландрен находит лишь шесть упоминаний о супружеской любви в тридцати двух тысячах работ, зарегистрированных администрацией Librairie в промежутке между 1723 и 1789 годами (см.: Familles: parente, maison, sexualite dans l’ancienne France, 1999); речь идет не о любви, а скорее о привязанности или склонности; имеется в виду нечто среднее между соответствием друг другу, нежностью, уважением и признательностью. Фундаментальная роль брака по-прежнему заключается в том, чтобы упрочить дом; защита материальных интересов исключает вспышки страсти. Впрочем, многие родители пытаются сделать так, чтобы их отпрыски заключали гармоничные браки, — духовники напоминают скупым и властным отцам, что «женить сыновей и выдавать замуж дочерей против их воли — тяжкий грех»; молодежь располагает относительной свободой, до тех пор пока ее поведение не ставит под угрозу потомство. Буржуазные и крестьянские семьи стремятся к благополучию, супруги эмоционально привязаны друг к другу. Даже в либертинской среде встречаются верные счастливые пары, дающие пример супружеского согласия, например маркиз и маркиза де Бомбель или барон и баронесса Шембер. Барон не выносит расставания с женой, даже кратковременного: «Мне тебя не хватает, потому что ты — мое все», — пишет он ей (1773).
Несмотря на то что нравы постепенно менялись, репутация у брака была не очень хорошая, потому что «кто же захочет жениться, если разрешено сожительство вне брака?» — вопрошает Монтескье. В высших сферах, где брак рассматривается как дружеская сделка, адюльтер — весьма распространенное явление; в Париже модные пары чувствуют себя обязанными жить врозь, ревность считается проявлением дурного вкуса, и никто не скрывает внебрачных союзов. Мадам Дюдеффан констатирует с некоторым презрением: «В простонародных семьях еще встречаются взаимная привязанность и верность, а в высшем обществе я не могу привести ни одного подобного примера». Возможно, она пытается таким образом защититься: ее измученный супруг, господин Дюдеффан, предпочел покинуть семейный дом и никогда больше туда не возвращаться, отделившись от жены официально. В своем «Историческом и критическом словаре» Пьер Бейль отмечает, что адюльтер в городской среде стал общим местом: «Если бы всеми этими безобразиями занимались представители юстиции, адвокаты и прокуроры стали бы самыми богатыми людьми в королевстве».
Либерализация нравов? Распущенность? Полюбовное расставание? Несмотря на недовольство Церкви, прошения о раздельном проживании по взаимному согласию, поданные нотариусам, удовлетворяются достаточно легко, при условии, что это раздельное проживание будет временным. Обращение к органам правосудия с целью получить право на раздельное проживание имеет место все чаще; исследования по регионам — например, Алена Лоттена (север Франции, XVII и XVIII века) или Жан-Пьера Гюттона (провинции Лионне и Божоле, XVIII век) — показывают, что, как правило, решения выносятся в пользу раздельного проживания (без права повторной женитьбы или замужества, потому что разводов не существует), что подобные прошения чаще подают женщины, на протяжении долгого времени занимавшие «более низкое с юридической точки зрения положение», и что отныне это касается всех социальных слоев. Например, в епархиальном округе Камбре, который по историческим причинам зависел от канонического права, две трети прошений были поданы женщинами, многие из которых имели среднее или низкое происхождение. Ходатайства касались измены или жестокого отношения со стороны мужа, и решения суда оказались в пользу жен: с 1710 по 1791 год из четырехсот шестнадцати приговоров триста сорок пять давали право на раздельное проживание. То же самое видим в Лионне: прошения часто исходят от женщин, им удается добиться возвращения приданого и прочих прав, «треть прошений подается в первые пять лет супружества». Мотивы всегда одни и те же: импотенция, измена, финансовая несостоятельность, скупость, разврат… Болезнь, даже заразная, не является поводом для раздельного проживания, хотя некоторые суды делают исключение для венерических заболеваний и психических расстройств. В «Кратком перечне знаменитых дел» (Abrege des causes celebres) рассказывается о некоторых необычных расставаниях, например, приводится история одного ремесленника, который, устав от семейных ссор, после четырех лет неудачного брака решил тайком уйти от жены. Он отправился в Германию и устроился там лакеем к одному барону, потом научился отливать колокола и отсутствовал в течение сорока лет. Его супруга подделала свидетельство о смерти, чтобы иметь возможность повторно выйти замуж: в отсутствие удостоверений личности и идентификации по изображению случаи двоеженства (или двоемужества) не были редкостью.
В конце века Луи Себастьен Мерсье отмечал, что «закон неявно благоприятствует женщинам», и шутливым тоном сообщал, что супругам «достаточно щелкнуть друг друга по носу в присутствии двух свидетелей, и им тут же присудят раздельное проживание». Но каковы бы ни были мотивы и длительность этого раздельного проживания, женщина была обязана хранить супружескую верность, в противном случае ее могли преследовать за адюльтер. Вне юридического поля следует отметить, что начиная со второй половины XVIII века постепенно увеличивалось количество незаконнорожденных детей, о крещении которых делались записи в приходских книгах, — в 1760 году таких было два-три процента. Согласно историку Эдварду Шортеру, эта цифра в метрических книгах стремительно растет в первые годы XIX века, с началом промышленной революции и до прогресса в сфере контрацепции: солдаты, моряки, домашняя прислуга, компаньоны, рабочие, ищущие работу и вырванные из своей привычной среды, дают обещания жениться своим забеременевшим «невестам», связь с которыми продолжается несколько недель или месяцев, после чего «женихи», как правило, исчезают; принуждение жениться «по необходимости» редко выносилось судом.
Иногда расставание оборачивается драмой: когда брак был заключен против воли молодых, случались преступления на почве страсти, предумышленные или спонтанные. От этого не была застрахована ни одна социальная группа. Среди самых тяжелых случаев — истории жен, отравивших мужей: в Бургундии в 1732 и 1733 годах три женщины были приговорены к смертной казни — к сожжению на костре или к виселице. В 1769 году на рассмотрении в уголовной палате парижского парламента находится двадцать девять дел по поводу отравлений и убийств в супружеских парах. В случае измены по письмам с печатью[34], затребованным мужьями, несчастные неверные жены заточались в монастыри, напоминавшие исправительные дома. Очень драматична была месть господина де Стенвиля, узнавшего об измене жены, бывшей на двадцать пять лет моложе его, с актером Клервалем, которого она без памяти любила. Обманутый муж добился получения письма с королевской печатью. Молодая женщина была арестована в момент, когда она собиралась выходить из дома, в драгоценностях и бальном платье. Ее препроводили в монастырь в Нанси, где и закончились ее дни.
Многие монастыри играли роль тюрьмы, но еще больше было таких монастырей, которые служили убежищем для женщин, желавших получить независимость, скрывавшихся от принуждения со стороны родителей или ожидавших окончания судебного процесса. Женщине практически невозможно жить одной, и многие монастыри, располагающие помещениями в прилегающих зданиях, вне монастырских стен, предоставляют убежище вдовам или женщинам, порвавшим отношения с мужьями. Мадам Дюдеффан устроилась в 1748 году за небольшую плату в монастыре Сен-Жозеф и зачастую приглашала туда своих друзей на званые ужины.
Волна сентиментальности, заставляющая лить слезы, сопровождается стремлением к получению удовольствия, этой новой светской забавой. После кончины Людовика XIV Филипп Орлеанский, узаконенный сын мадам де Монтеспан, стал регентом; он — человек свободных нравов; либертинаж пришел во власть. Париж и Пале-Рояль заменили Версаль. Утонченный высший свет купается в роскоши, разврате и непостоянстве, так что «то, что и мужчины и женщины называли любовью, было какими-то совсем особыми отношениями, в которые они вступали часто даже без всякой нежности друг к другу, неизменно отдавая предпочтение удобству, а не влечению, корысти, а не наслаждению, пороку, а не чувству»[35] (Кребийон, «Заблуждения сердца и ума», 1736). Люди поддаются моменту, а назавтра расстаются без каких бы то ни было объяснений, если только конкуренция со стороны соперника не подвигнет немного продлить отношения. Выступить инициатором расставания — означает взять ситуацию в свои руки. Либертинка в этом не ошиблась.
Поскольку страсть — вещь иррациональная, молодые щеголи не желали за что-то отвечать в своих любовных играх: не чувствуя ни вины, ни ответственности, повинуясь зову природы и получая удовольствие от своей дерзости, они потакают собственным капризам. Существует модная разновидность либертинажа — обучение светской жизни: молодые люди испытывают свои возможности без каких бы то ни было обязательств. Это проходит вместе с молодостью. Зато цинизм Вальмона, героя «Опасных связей», расстающегося с президентшей де Турвель, имеет моральное и философское значение: «Прощай, мой ангел, я овладел тобой с радостью и покидаю без сожалений: может быть, я еще вернусь к тебе. Такова жизнь. Не моя в том вина»[36]. Эта знаменитая реплика высмеивает любые ссылки на сознание добра и зла, парализует внутреннюю работу и разрушает малейший намек на идеализацию любовных порывов. У либертинов конца XVIII века было желание поработить другого, лишить его чести, приличной репутации, а более всего — уважения к самому себе. Главной целью либертинов является не столько победа и обладание кем-то, сколько нарушение правил — вспомним Дон Жуана, выбиравшего себе очередную жертву.
Любовь как война, в которой есть победитель и побежденный; победитель презирает побежденного, манипулирует им, использует и приносит в жертву своему удовольствию, находит прелесть в том, чтобы удивлять и заставать врасплох. Эта опасная игра, стратегически выверенная, как действия офицера-артиллериста, нигде не описана так хорошо, как в романе Шодерло де Лакло «Опасные связи» (1782). Писатель возвещает о конце изнуренного света, в котором физический разврат приводит к развращенности духа. Разворачивается методичный план наступлений и отступлений охотника и его жертвы, вплоть до апофеоза — разрыва отношений; речь идет не только о разрыве с добродетелью и невинностью, но и с трансцендентностью любви.
Соблазнив добродетельную и робкую мадам де Турвель и овладев ею, три месяца спустя после начала их связи Вальмон посылает ей изящное прощальное письмо, из которого молодая женщина узнает о своем унижении: ее счастливая соперница — проститутка! Уверенный в своей неотразимости, он возвращается к ней, после того как она в последнем порыве добродетели решилась закрыть перед ним дверь, потому что, по злой иронии, он «не считал для себя приличным быть брошенным»; он снова бросает ее, когда ее нежность почти пленила его; последнее прощальное письмо ему продиктовала его дьявольская сообщница, мадам де Мертей. Мадам де Турвель, мучимая угрызениями совести и отвращением, умерла в монастыре. В этой войне полов маркиза де Мертей одержала победу, но победило зло. Схожую роль играет соблазнитель Роберт Ловелас, персонаж англичанина Ричардсона. Счастливая любовь — иллюзия, верность — химера, а невинных сердец не существует.
Добродетельная президентша де Турвель познала безразличие и жестокость — все то, чего смогла избежать принцесса Клевская, не давшая волю своим эмоциям. Подлинное чувство, легкая и щедрая жизнь, тихая радость медленно наступающей любви невозможны в ледяной фикции, в которой находят себя представители развращенного привилегированного меньшинства. Конечно, речь идет о литературном произведении, но в письмах его героев, стиль которых искусно меняется в зависимости от адресата, есть место и вопросам, и противоборствам — и все это придает повествованию правдоподобие, психологическое богатство и трагическое звучание.
Не все мужчины склонны губить женщин, но многие из них бывают непоследовательны. Женщины же лелеют мечту о любви, в которой, за неимением возможности общаться с миром, они видят цель своей жизни. Запертые в домах, они с радостью читают романы и идентифицируют себя с их героинями; с точки зрения врачей, книги распаляют воображение читательниц, вне зависимости от того, искушены они в литературном отношении или впервые открыли книгу. Мариво изящно и остроумно описывает соблазны, раздирающие самую благоразумную матрону: сначала она отвергает сомнительные предложения, затем уступает им, находя для себя тысячу оправданий: «Достоинство, с которым она испытывает угрызения совести, утешит ее в ее падении… вся ее добродетель отступает перед страстью; и вот уже не остается такого соблазна, какому не поддалось бы ее благородное и добродетельное сердце» («Французский зритель», 1722). Влюбленная женщина склонна приписывать своему чувству свойства великих историй любви, о которых она читала. Ее достоинства измеряются способностью к любви. Если тело женщины принадлежит мужу, то «сердце наше — нам», — утверждает мадам де Пюизье[37] устами своей героини, графини де Зюрлак.
Роман не только отражает жизнь общества, но и моделирует его, а эпистолярный роман — в особенности, потому что искренность, с которой он пишется, придает ему автобиографические черты, в результате чего возникают реальные устремления и желания. Любовный опыт почти всегда оказывается болезненным. Независимая в начале связи женщина упивается своим шармом, чувствительностью и соблазнительностью; власть над любовником примиряет ее с неравенством полов. Из любви она отказывается от стыдливости и сдержанности — качеств, которые на протяжении веков составляли ее достоинства. Но вот ее письмо осталось без ответа, по салону пробежала сплетня — и в ее душу закрывается беспокойство: любовник, отвлекшийся на какие-то внешние обстоятельства, охладел. Раб своих чувств, он демонстрирует непостоянство, слабость, а иногда и фривольность. Поначалу женщина находит в страданиях какую-то сладость; затем ее начинают обуревать тревожные мысли, и, вынужденная ждать, она жалуется на отсутствие любимого и счастлива будет простить его в момент воссоединения. Но она уже подозревает его в неверности. Любовь терпеливая, упрямая не отпускает бедную женщину и понемногу становится умопомешательством; она заболевает и, как Жюли де Леспинас, может даже умереть.
Разочаровавшись в любви, которой они отдали свои жизненные силы, женщины-писательницы в XVIII веке берутся за перо — в этом выражается их протест. Мадам де Риккобони, мадам де Графиньи, мадам де Шарьер не довольствуются анализом собственных чувств, а описывают проблемы и раздрай, заполонившие их жизнь: любовник, нерешительный и малодушный, скорее трусливый, чем жестокий, избегает выяснения отношений, придумывает отговорки, никак не объясняет своего отсутствия. Только презрение может освободить влюбленную женщину от ее оков: «Возможно, я буду презирать вас достаточно сильно, чтобы не сожалеть о потере неблагодарного мужчины, способного злоупотреблять доверием любившей его женщины, предать ее и привести в отчаяние» («Письма мисс Фанни Батлер»). Автор, мадам Риккобони, познала боль разрыва, в результате чего в 1757 и 1758 годах из-под ее пера вышли три прекрасных романа, в которых она описала испытанную горечь: нас задевает за живое неверность любовника и «рассеивающиеся чары», но еще сильнее поругано само наше «удовольствие от любовного чувства» («История маркиза де Кресси»). Такова печальная судьба влюбленных женщин, в особенности женщин одаренных, таланты которых не находят применения.
Благодаря Руссо, творчество которого на сотню лет вперед стало символизировать приход новой культуры, на выжженной земле, где дух либертинажа командовал чувствами, подул свежий ветер и стало легче дышать. Романист и философ, Руссо выступает за гармоничный, длительный брак, заключенный по зову сердца и ума, основанный на природном влечении и чувствах. «Эмиль» (1762), последнее сочинение Руссо о воспитании, посвящено воспитанию Софи и ее браку: «Дело будущих супругов — выбирать друг друга. Взаимная склонность должна быть их первою связью: их глаза, сердца их должны быть первыми руководителями»[38]. В основе счастливого союза — взаимная склонность; если правила жизни согласуются с законами природы, они жизнеспособны; таким образом, Софи должна научиться делать выбор на основе собственных предпочтений, при условии, что эти предпочтения будут прежде сформированы, воспитаны.
Что касается «Новой Элоизы», она, по идее Руссо, должна заменить в памяти людей средневековую возлюбленную, любовь которой трагическим образом разбилась о конфликт между страстью и религией и о неспособность Абеляра обуздать свои бурные желания. Чувственная страсть, соединившая невинную Юлию и учителя Сен-Пре, необратима, она противоречит морали и условностям общества; любовники расстаются, но будут любить друг друга всегда; в любви они черпают силы, чтобы быть добродетельными. Юлия будет свято выполнять обязанности жены и матери: она становится романтической героиней, борющейся со своим долгом и с социальными кодами. Брак — самый важный из этих кодов, но если в основе его лежат чувства, то он представляет собой триумф природы над условностями.
Уйти от морального конформизма и классовых предрассудков, от кокетства и от показной добродетели — одним словом, жить по правде, в согласии со своим сердцем и чувствами — таков будет выбор женщин XVIII века, которые рискнули полюбить. Роза Делоне, мадам Дюдеффан или Жюли де Леспинас познали горечь расставания, обвиняли себя в том, что слишком многого ждали от любви, но в то же время признавали, что ощутили ослепительные моменты абсолютного счастья, какими бы краткими, полными иллюзий или раскаяния они ни были. Мужчины же, скептики или циники, предпочитали искренности разного рода увертки. Большинство из них смирились с необходимостью расстаться, думая прежде всего о том, чтобы суметь удержать чувства под контролем разума и не потерять свободу. Так устроен мир; можно с уверенностью утверждать, что убийственные слова Вальмона «это не моя вина» вызывают отклик в сердцах мужчин, отнюдь не являющихся либертинами.
РОЗА ДЕЛОНЕ И ШЕВАЛЬЕ ДЕ МЕНИЛЬ ПОРАЖЕНИЕ РОМАНТИЧЕСКОГО ХАРАКТЕРА (ИДИЛЛИЯ В БАСТИЛИИ)
Вы дорожите мной только потому, что помните, как когда-то дорожили.
Когда-то мне льстило, что ваша неправота по отношению ко мне освобождала меня от вас. Эта ваша неправота убила вас в моих мыслях — в моем сердце вас нет. Эта зависимость тем более тяжела, что я не могу найти ей никакого оправдания.
Для мужчин и женщин в XVIII веке рассказывать о своих любовных переживаниях было делом бесполезным, более того — неприличным. Какого читателя могли бы заинтересовать душевные терзания человека, на счету которого нет ни совершенного подвига, ни захватывающих приключений, который не фигурировал бы в «большой истории» и которого не выделяло бы из общего ряда что-то исключительное? Судьба мемуаров — давать уроки потомкам, а не становиться частью жизни обычных людей, а понятие «я» все ненавидят. Когда в 1755 году, вскоре после ее смерти, вышли в свет «Мемуары» мадам де Стааль-Делоне, Фонтенель[39] пишет своему другу: «Я очень зол на нее: не думал, что она будет писать такую ерунду… Все это написано с природным изяществом, но не заслуживает того, чтобы быть написанным!» Вольтер иронизирует еще более жестоко: «Я прочитал „Мемуары“ мадам де Стааль; кажется, ее больше заботят события в жизни горничной, нежели заговор принца де Челламаре (испанского посла). Ходят слухи, что вскоре появятся мемуары мадемуазель Рондель (горничной ее горничной)!»
Таким образом, мадам де Стааль-Делоне стала родоначальницей жанра — описания себя. Она не пишет историю, как иные авторы мемуаров, и не пытается разыгрывать из себя героиню; ценность для нее представляет лишь искренность. Молодая женщина, не уродина и не какая-то особенная красавица, имела простое происхождение, ей повезло попасть на службу к великосветской даме, герцогине Мэнской, и первое время она выполняла мелкие поручения; постепенно она завоевала доверие хозяйки, но не гордилась этим: «Я не льщу себя надеждой, что события моей жизни привлекут чье-то внимание; и если я беру на себя труд их описывать, то только из желания развлечься воспоминаниями о том, что было мне интересно». Поскольку она очень умна, она изобретает тип письма, который порывает с кодами галантной эпохи. Она напоминает, что ни разум, ни язык не могут руководить любовью и что следует защищать себя от собственных чувств.
Без сомнения, в скромности, с которой Роза де Стааль-Делоне пишет мемуары и рассказывает свои «мелочи», нарушая обычаи света, заключалась определенная стратегия: вдвойне скромная — как женщина и как автор, — она претендует прежде всего на то, чтобы ее считали дамой сдержанной и разумной. Но с ней остается мечта, позволяющая ускользнуть от мрачной повседневности: мощное чувство, которое она испытывает к своему соседу по тюрьме, шевалье де Менилю, и от романтической идеализации которого она в ущерб себе смогла отказаться, родилось в стенах Бастилии. Десять лет спустя после публикации и вопреки мнению Вольтера ее «Мемуары» хвалили за их естественность и искренность, как у зеркала, которое беспристрастно отражает действительность.
Роза родилась в 1684 году. Ее отец бросил жену и отбыл в Англию, чтобы стать там художником. Молодая мать, оставшаяся без средств к существованию, нашла приют в одном монастыре в Нормандии, где смогла жить благодаря друзьям, оплатившим ее пребывание там. Аббатиса, мадам де Грие, согласилась принять и малышку, когда та достигла двухлетнего возраста и ее забрали от кормилицы; девочка носила имя матери — Роза Делоне. Узнав о смерти отца, она заплакала. Эти слезы заставили ее сделать запись в традиционном пикантном стиле: «Я никогда не видела отца и не знаю, верила ли я, что он у меня есть; тем не менее я его оплакала; не знаю, откуда взялись эти слезы…» Таков тон этих «Мемуаров» — едкий, трезвый, утонченный, не поддающийся сентиментальным иллюзиям. Роза умна; она читает Декарта и Мальбранша и получает в монастыре блестящее образование, гораздо лучшее, чем можно было получить девушке низкого происхождения. По ее словам, ее история — «полная противоположность тому, что пишут в романах», где пастушка вдруг становится принцессой: «В детстве ко мне относились как к важной персоне, а позже я узнала, что я никто». Смерть покровительницы, когда Розе было шестнадцать или семнадцать лет, показала ей всю непрочность ее положения, но и научила бороться за свои интересы.
Роза решает вернуться в Париж и найти себе серьезное место, на которое хорошее образование и культура позволяли ей рассчитывать. Ее сердце уже познало первые эмоции, в значительной степени вызванные чтением романов, «которые порождали желание испытать страсть», и она смогла завести хороших друзей, которым будет небезразлична ее судьба. Один из них, предупредительный господин де Малезье, учитель в доме герцога Мэнского, нашел ей место камер-фрейлины у герцогини Мэнской, куда девушка поступила в начале 1711 года. В ее новом статусе не было ничего волнующего, но будущее ее было обеспечено. Ей понадобится большое терпение и смирение, чтобы противостоять ревности и интригам, плетущимся в помещениях для слуг замка Со, а также сумасбродным приказам хозяйки.
Анна Луиза Бенедикта де Бурбон, внучка Великого Конде, вышла замуж за герцога Мэнского, бастарда Людовика XIV и мадам де Монтеспан. Людовик XIV не только узаконил сына, но к концу жизни готов был признать за внебрачными детьми те же прерогативы, которые полагались его законным отпрыскам, что угрожало порядку престолонаследия. Герцогиня Мэнская, очень маленького роста, почти карлица, властная, эрудированная, честолюбивая и проницательная, стремится к власти и политическому величию; своему слабому мужу она внушила собственные идеи. Она не желает скучать ни минуты, и поэтому в замке Со содержится блестящий и веселый двор, в котором царит дух праздников и развлечений, сильно контрастирующий с Версалем, где семидесятипятилетний король оплакивает умерших один за другим дофина и его детей. Герцогиня Мэнская привыкла потакать всем своим желаниям; ее интересуют только собственные амбиции, она мечтает раз и навсегда отстранить герцога Орлеанского, будущего регента, и увидеть на французском троне своего супруга. Мадемуазель Делоне остроумно описывает характер хозяйки: «Она верит в себя так же, как верит в Бога, без раздумий и споров… Ей неважно быть услышанной, ей достаточно, чтобы ее слушали… Ее промысел — это рабство… Она простодушно заявляет, что, к несчастью, не умеет обходиться без людей, которые ее совершенно не заботят».
Такова странная судьба Розы, незаменимой и в то же время невидимой; у нее неумелые руки и она плохо видит, она не самая хорошая камер-фрейлина, однако делает карьеру. Возведенная в ранг секретаря, она ведет переписку хозяйки, дежурит по ночам у ее постели, терпит ее капризы балованного ребенка, отдает ей все свое внимание, в результате чего имеет возможность встречаться с выдающимися современниками — Фонтенелем, Дасье[40], Шолье[41]. Проницательная и насмешливая, она анализирует проделки аристократов; эти проделки, говорит она шутливо, «так растягиваются, что становятся почти прозрачными!». Фонтенель сразу же разглядел ее таланты, стал расхваливать девушку перед герцогиней Мэнской, и вскоре Розе поручают писать комедии для маленького театра в замке Со. Конечно, на ней лежит «невыводимая печать» камер-фрейлины — горничной, но тем не менее ей удается добиться определенного уважения со стороны тиранической хозяйки.
Герцог Орлеанский, ставший после смерти Людовика XIV регентом, пытается заставить парламент признать недействительным завещание покойного короля и лишить герцога Мэнского всех прав на наследство, издав в июле 1717 года Эдикт о лишении прав. Герцогиня не скрывает ярости и всем подряд повторяет, что из ее рук таким образом не вырвут корону и что она готова ее защищать, вплоть до того, что «подожжет королевство с четырех углов и из центра». Досада, упрямство, заговоры — ее обида не проходит; она толкает своего робкого мужа на мятеж и, чтобы воспрепятствовать политике регента, намерена заручиться поддержкой испанского короля; испанский посол Челламаре играет роль посредника. В декабре 1718 года заговор раскрыт. Герцог и герцогиня Мэнские арестованы, герцогиня препровождена в крепость в Дижоне, герцог — в Пикардию; заговорщики объявлены в розыск; Челламаре выдворен из страны.
Мадемуазель Делоне, занимавшаяся перепиской герцогини и, по сути, секретной деятельностью, вместе с другими скомпрометированными мелкими сошками попадает в полицейскую облаву. Ее арестовывают 29 декабря; три мушкетера стерегут девушку, пока в ее комнате проходит обыск. После долгих часов ожидания ей приказывают собрать небольшой багаж и быстро что-то съесть, причем сообщают, что это может быть ее последняя трапеза в жизни. В конце дня ее препровождают в Бастилию; плохое зрение не позволяет ей как следует рассмотреть обстановку, но она слышит звон кандалов. Комендант приводит ее в пустую комнату с грязными стенами, ей приносят соломенный стул, свечу и охапку дров, чтобы топить печку — дело происходит ночью, в разгар зимы. Уходя, комендант с грохотом задвигает дюжину засовов.
И вот Роза одна, под замком. Она ничего не знает о судьбе друзей, а в голове роятся мрачные мысли о легендарных пытках, которым подвергаются узники Бастилии. И тут дверь открывается, и в камеру входит мадемуазель Рондель: увидеть в такой ситуации родное лицо поистине бесценно. Несколько часов спустя девушек переводят в соседнюю камеру, точно такую же. В ней стоят две плохонькие кровати, кресло, два стула, стол и ведро воды. Задавать вопросы хмурой страже бессмысленно: «Здесь вам никто ничего объяснять не будет!» После всех этих потрясений, съев скудный ужин, Роза вправе надеяться на то, что сможет немного поспать, но у часового каждую четверть часа звонит колокольчик и будит ее, как только она начинает засыпать. «Привыкнуть к этому было труднее всего», — пишет она в «Мемуарах». О чем можно мечтать в этих четырех стенах, куда свет проникает лишь через маленькое окошко, которое из‐за ее плохого зрения все же не стали заделывать?
Начинаются допросы. На нижнем этаже господа д’Аржансон и Леблан, ведущие дело, слушают показания узников одного за другим. Иногда сквозь пол доносятся и подпитывают страхи обрывки оживленных споров. Королевский лейтенант Мезонруж, в обязанности которого входит управление внутренними делами, не спешит встречаться со своей узницей, потому что боится, что она начнет давить на жалость. После трех недель заключения ее наконец вызывают и забрасывают вопросами о герцогине Мэнской. На эти вопросы она отвечает степенно и без всяких затруднений, как ни о чем не знающая камер-фрейлина. Первые страхи прошли, и Роза привыкла к этой жизни в обществе служанки и кошки с котятами, которые оказались очень кстати, потому что охотились на крыс. На свободе у нее еще оставалось несколько верных друзей, которые передали ей в тюрьму кое-что из одежды и предметы первой необходимости.
Роза признается, что это были мирные недели, несмотря на то что дальнейшая ее судьба представлялась туманной. Королевский лейтенант Мезонруж оказался добрым человеком, сумевшим разглядеть в своей узнице остроумную и спокойную женщину, с которой приятно поговорить. Он старается утешить ее, а спустя три месяца заточения с радостью сообщает, что ей разрешили прогулки в саду бастиона. Более того: так как многих заключенных освободили, у него стало больше времени на общение с ней, и он даже дал ей бумагу и чернила, чтобы она могла записывать свои мысли, чем смягчил ее положение. Тюрьма — не самое подходящее место для проявления чувств, но Роза догадывается, что интерес и внимание к ней королевского офицера переросли в настоящую привязанность. Законопослушная девушка осторожна и не поощряет его ухаживания, но их любезное общение не дает поводов мечтать о лучшем обществе.
Чтобы развлечь Розу, Мезонруж рассказывает ей о шевалье де Мениле, сидящем в соседней камере и тоже проходящем по делу герцога и герцогини Мэнских. Узники не знакомы друг с другом. Чтобы развлечь их и наладить в тюрьме подобие социальной жизни, добрый человек Мезонруж расхваливает их друг другу, возбуждая таким образом их любопытство. Он даже предлагает им носить их записки из камеры в камеру. Он снабжает узников бумагой и перьями, и под покровительством великодушного королевского лейтенанта начинаются их отношения. «Надо побывать в тюрьме, чтобы узнать цену подобного развлечения», — отмечает благодарная Роза.
Итак, мадемуазель Делоне и шевалье де Мениль начинают ежедневно обмениваться письмами и записочками в стихах. Это галантное развлечение, которое Мезонруж счастлив предложить своим «гостям», обоим приходится по вкусу. Переписка и воображение привели к тому, что они друг другу понравились. Но поскольку человеку всегда свойственно желать немного больше, чем он имеет, шевалье признал, что ему очень любопытно увидеть ту, кому он пишет письма, и стал уговаривать лейтенанта устроить им краткую встречу. Что же до Розы, то она противится такому предложению: а вдруг это положит конец их свободной переписке, в которой возможно все и в которой каждый из них может говорить о своих желаниях, не перенося их на реальную жизнь? Ах, осторожная Роза! Мезонруж все же уступает просьбам шевалье: они смогут на несколько мгновений показаться друг другу на пороге двери. «Мы оба были сбиты с толку (возможно, тем, что оба должны были изменить свои представления друг о друге); мы не произнесли ни слова — таково было условие встречи — и через мгновение скрылись с глаз друг друга».
Роза была права. В письмах, которые последовали за мимолетной встречей, сквозило какое-то принуждение, из них исчезли легкость и веселость. Но разочарование только разожгло желания, да и развлечений в тюрьме было мало. Шевалье не выглядит обескураженным и убеждает Мезонружа продолжить эксперимент и дать им возможность сказать друг другу пару слов. Сердобольный лейтенант соглашается и однажды вечером самолично приводит Мениля к мадемуазель Делоне; она лежит на кровати, шевалье садится у изголовья, а лейтенант тактично отходит в сторонку и беседует с мадемуазель Рондель. Критически настроенная Роза безжалостно замечает замешательство гостя, который не знает, что сказать; разговор не клеится; на помощь приходит Мезонруж и предлагает какую-то тему для разговора. Встреча не была удачной. Обмен посланиями возобновился, но прелесть новизны пропала. Роза настроена сделать паузу и собирается готовиться к празднику Троицы. Пауза как будто устраивает и Мениля. Роза в глубине души разочарована этим и делает такую запись: «Я почувствовала себя в высшей степени уязвленной тем, как мало он сопротивлялся моему предложению; это несоразмерное чувство заставило меня опасаться чего-то более серьезного».
Одиночество, унылость окружающей обстановки, тянущиеся дни, препятствия, а также воспоминания о минутах счастья — мощные стимулы для оживления и усиления желания. У всех это происходит по-своему. Роза соглашается с тем, что шевалье начинает ей нравиться. Мениля это делает более смелым; он пользуется тем, что Мезонруж отлучился, и ловко открывает замок своей камеры, после чего бесшумно входит в камеру Розы, ключ от которой для удобства лейтенанта всегда находится в замке. Удивление, испуг, удовольствие приводят Розу в замешательство, но, признает она, «самое приятное взяло верх». Галантная игра превратилась в серьезную привязанность: «Мне было приятно думать, что шевалье де Мениль считает меня достойной любви и любит меня, и я в это поверила». Такова любовь: нередко она оказывается лишь ответом на желания другого. Вместо того чтобы попытаться разобраться в себе, Роза не столько помышляет «сокрыть от него или показать ему свои чувства, сколько пытается убедить себя в их существовании». Какая трезвость сознания! Как только воздыхатель уходит, к ней возвращается разум; молодая женщина пытается бороться против своей привязанности; она отдает себе отчет в том, что их отношения в данный момент выходят на новый уровень и что от того, как она поведет себя, может зависеть ее будущее. Ей тридцать пять лет, у нее есть определенный жизненный опыт, и она боится. Назавтра вечером Мениль снова предпринимает свои попытки. Его безрассудство — огромный риск для них обоих. Несмотря на мольбы своего гостя, Роза решает прекратить эти «опасные отношения», пока не поздно: «Я попросила господина де Мениля больше не пытаться видеться со мной и отказаться от любых прямых контактов. <…> …уходя от меня, он выглядел так, будто ему очень больно».
Любовь «выкристаллизовывается». Мениль опять стал писать письма. Его боль искренна. Он находит правильный тон, чтобы успокоить Розу и заронить в ее воображение мысль о счастье разделенной любви. Это больше не шутливая игра, речь идет о долгой совместной жизни. Он торопит ее, говорит о страсти, уважении, подчинении. Чтобы придать своим словам больше веса, он без стеснения вспоминает ее плачевное материальное положение и говорит о своем безразличии к общественному мнению. Страхи постепенно уходят, и разум восторжествовал над «хаосом», в который заявление Мениля ввергло Розу: разум, полагает она, разрешает ей любить: «Чувствам можно доверять и считаться с ними только тогда, когда они находятся в согласии с разумом… Никогда я не была до такой степени вашей и не желала вас в большей мере, чем сейчас» (24 июля 1719 года). Любовь — явление субъективное: сначала человек сам убеждается в том, что любит, затем пробуждается взаимность. «Я думала, что нашла это главным образом потому, что наши желания никак не удовлетворяются. <…> Меня охватила более сильная страсть, чем та, которую вызвала я». Больше в сердце нет никакой тревоги, напротив, в нем зарождается и укрепляется ощущение безопасности: «В начале нашей связи я была совершенно счастлива и не ожидала, что может быть больно…»
Первой жертвой этой любовной авантюры оказался великолепный Мезонруж: человек честный и законопослушный, добродетельный и разумный, хоть и не очень проницательный. Он видит, что Мениль осмелел и что Роза вошла во вкус обмена посланиями. Однако сдержанность молодой женщины его обнадеживает. Прежде всего он хочет облегчить ей пребывание в тюрьме; его функции тюремщика позволяют ему свободно заходить к ней, он развлекает ее как может, и Мениль даже начинает ревновать, когда слышит через окно, как его Дульсинея поет арию Ифигении, а ей отвечает сидящий в заключении в камере этажом выше герцог Ришелье! Однако королевский лейтенант должен был выполнять свой долг и отчитываться перед начальством. Однажды вечером, зайдя случайно к мадемуазель Делоне, он застает у нее Мениля, который, как он полагал, должен был сидеть под замком у себя в камере. Объяснений было не избежать. Роза слишком законопослушна, чтобы отрицать обвинения. Она откровенно рассказывает о своих сердечных склонностях. Чтобы лейтенант простил ее, она уверяет его, что связь, существующая между ней и Менилем, серьезна и что они будут вместе до конца жизни.
Когда возмущение, досада и печаль немного утихли, Мезонруж благородно смиряется с ситуацией, обуздывает ревность. Обмен письмами продолжился. Не его вина, что однажды вечером, когда начальник лейтенанта неожиданно решил зайти в тюрьму, шевалье де Мениль отсутствовал у себя в камере. Разразившийся на этот раз скандал имел более тяжелые последствия: Мениля перевели в карцер, находящийся в башне, далеко от камеры мадемуазель Делоне, условия его содержания ужесточились. Розу снедало беспокойство: «Я думала только о нем». Вся их нежная жизнь уничтожена, несмотря на усилия, Мезонружу не удается восстановить связь между ними и улучшить условия пребывания в заключении. Шевалье находится под жестким контролем, который он переносит плохо; он озлобляется; в дальнейшем, снова благодаря великодушному Мезонружу, его дела начинают идти лучше, и даже встречи с возлюбленной вновь становятся возможны. Дело герцогини Мэнской потеряло актуальность, некоторых проходящих по нему счастливчиков уже отпустили на свободу, тюремный режим смягчился, и посещения узниками друг друга снова стали разрешены.
Мениль — вновь пылкий любовник. Однако, несмотря на то что надежда должна была бы возродиться, в мысли Розы проникли сомнения: намек на денежное вознаграждение, которое Мениль якобы сделал в собственных интересах, не сказав ей ни слова, беспокойство по поводу новой свободы их отношений, неявное ощущение небезопасности, а также некоторые изменения в их отношениях и в выражении чувств вопреки здравому смыслу волнуют ее. В октябре 1719 года Роза делится с Менилем своими муками:
Мы оба потеряли голову; мне стыдно за некоторые вещи, но я не знаю, как исправить положение. Размышляя о нашем сумасбродстве, должна признать: мне кажется, что мои чары, заставлявшие вас отвечать на мои чувства, рассеиваются, и это меня сердит. Чары эти остались прежними, но вас они больше не трогают. <…> Подумайте, сможем ли мы, такие, какие мы есть, быть счастливы вместе? Если нет, вместо того чтобы соединяться теснейшим образом, давайте думать лишь о расставании. Меня легко ранить и обидеть. Я убедилась в вашей восприимчивости, а также подозрительности и недоверчивости. <…> Тысячу раз приветствую вас, которого люблю нежнее, чем когда-либо (16 октября 1719 года).
В конце 1719 года возобновляются допросы. Давление со стороны органов правосудия понемногу ослабевает. Освобождают лакеев и полотеров. 5 января 1720 года приходит новость: шевалье де Мениль получает письмо с королевской печатью, согласно которому он может выйти из Бастилии и удалиться в ссылку в свое имение в Анжу. Для Розы это как гром среди ясного неба, она не готова к столь скорому расставанию. Возлюбленный в спешке пришел к ней попрощаться: «Мне показалось, что он не очень расстроен расставанием со мной. Радость оттого, что он покидает наше узилище, явно пересиливала сожаление по поводу того, что он оставляет меня здесь. Если бы я выходила на свободу первая, не вела бы себя так».
Однако Роза умеет держать себя в руках, и ничто в ней не выдает потрясения, которое она испытывает. Она окаменела и будто погрузилась в некую летаргию. Спустя несколько часов Мезонруж, удрученный и смущенный, пришел к ней, чтобы разделить трапезу. Он получил приказ сразу после обеда препроводить молодую женщину в камеру, уведомить ее, что отныне она будет находиться там под наблюдением: это расплата за нежелание давать показания по делу ее хозяйки, герцогини Мэнской. Сообщая ей плохую новость, лейтенант не скрывает грусти, не подозревая о том, что отныне она собирается вести уединенный образ жизни, вдали от какого бы то ни было общества, отдаваться грустным мыслям, пустив их на самотек. Назавтра, по‐прежнему заботливый, он говорит, что получил от Мениля письмо, в котором тот пишет о неизменности своих чувств к возлюбленной; но когда лейтенант хочет показать ей это письмо, ему не удается его найти. Немного позже Роза получает письмо, написанное напрямую ей, которое, говорит она откровенно, ее «не обрадовало».
Поделиться книгой: