Помоги проекту - поделись книгой:
Гибер должен присоединиться к семье своей будущей жены в их замке Курсель неподалеку от Жьена за несколько дней до свадебной церемонии, намеченной на 1 июня; он получает от Жюли последнее сумбурное письмо, написанное 21 мая, в котором она обвиняет его в отсутствии любви, доброты и искренности: «Ах, какую боль вы мне причиняете! Не желаю больше вас видеть!» Она и желает, чтобы он вернулся на улицу Сен-Доминик, но и не может больше выносить его присутствия.
Для Гибера разрыв этих отношений — счастливое начинание, для Жюли же — патетический финал. Он влюблен, и он эгоист; перед ним — новая счастливая жизнь; его супруга тактична и нежна, их дом дышит гармонией. Жюли страдает, для нее не существует никаких чувств, кроме отчаяния. У нее есть силы только на то, чтобы умереть, это «наиболее насущная потребность души». Гибер тем не менее не против того, чтобы объясниться и оправдаться. Он приходит к ней, и ссоры возобновляются; она высмеивает эту «пресмыкающуюся семью», выигравшую бой благодаря тому, что льстила его самолюбию. Письма, которые они пишут друг другу, оказывают на обоих столь тяжелое воздействие, что, едва вернувшись к себе, он опять берется за перо и вымаливает прощение: «Мне очень жаль, я каюсь и умираю от угрызений совести; я потерял сон, я в отчаянии от того, что обидел вас… Завтра я брошусь вам в ноги и буду молить о пощаде».
В те редкие моменты, когда он прекращает быть безразличным к ней, ее гнев утихает, она перестает сомневаться в том, что любима; она ему в этом признается: «Я чувствую себя любимой, и это дает мне силы жить. Вы уничтожаете прошлое и будущее; вы больше не виноваты, я не несчастна». Собственная судьба не волнует ее, она убеждена не только в том, что будет забыта легкомысленным любовником, но и в том, что размеры «огромного горя», называемого любовью, почти мистические: «Ах, мой друг, все в вас поверхностно, все беспорядочно… Когда я вижу вас, я не нуждаюсь в вашей любви: в моей душе Небо, вашу душу я больше не сужу, забываю, что вы виноваты, я люблю вас!» Любовь — результат разыгравшегося экзальтированного воображения, и Жюли закрывается в некоем моральном превосходстве, спасающем ее от отчаяния.
Страдание постепенно захватывает не только душу, но и тело. Снедаемая горем, она почти не ест и успокаивается при помощи опиума; тем не менее она продолжает принимать у себя некоторых верных друзей — Морелле, Сюара, Тюрго, Кондорсе, стараясь скрывать свое состояние. Разрушение организма идет полным ходом, и начинается медленная агония. Даламбер дежурит у ее постели, когда она охвачена рыданиями, приступами кашля и судорогами, неутомимо преданный, нежный и несчастный, — ему она оставит все свои бумаги, и он, горюя, поймет, что не догадывался о ее тайнах. Гибер регулярно навещает Жюли; ее не утомляют эти визиты, у нее хватает ума и здравого смысла, чтобы сдерживать эмоции горькими или ироническими высказываниями о том, как ему не повезло быть любимым двумя женщинами, одна из которых — прикованная к постели старуха…
С приходом зимы состояние здоровья Жюли еще больше ухудшилось. Опиум помогает плохо. Гибер практически ежедневно находится у ее постели, а когда не может быть рядом, присылает кого-то за ее новостями. Даламберу удалось наконец добиться от нее согласия на консультацию известного доктора. Ей всего сорок два года, но ее легкие серьезно затронуты болезнью, она больше не встает, несмотря на то что наступила весна 1776 года. Последний удар судьбы ждет Жюли: апрельский приступ исказил черты ее лица, и она запретила Гиберу заходить к ней в комнату. Последняя записка, которую она написала 21 мая, накануне смерти, по-прежнему адресована ему: «Друг мой, я люблю вас». От момента разрыва до самой смерти она воплощает в себе любовное страдание, придавшее смысл ее жизни.
МАДАМ ДЮДЕФФАН И ГОРАЦИЙ УОЛПОЛ ЛЮБОВЬ В СУМЕРКАХ
Забудем навсегда любови, дружбы и интрижки; не будем любить друг друга…
Ну что вы, одни лишь страсти заставляют думать.
До какого возраста можно влюбляться и какие риски можно навлечь на себя при этом? Маркизе Дюдеффан семьдесят лет; она почти слепая, и она впервые в жизни самозабвенно любит мужчину, который на двадцать два года моложе ее и лица которого она не смогла бы описать. Ее любимый — англичанин Гораций Уолпол, сын важного министра; у него свежий цвет лица, сдержанное чувство юмора, часто сатирическое. В Итоне и Кембридже он получил лучшее образование из возможных и смотрит на мир с веселой снисходительностью; он терпеть не может любовных излияний и даже отказался читать «Новую Элоизу»; он боится всего, что может нанести урон его респектабельности, но с юношеских лет сохранил известный вкус к мечтам, о чем свидетельствует его роман «Замок Отранто». Франция кажется Уолполу страной изысканных и остроумных людей, иногда несколько сумбурных; француженки представляются ему прелестными благодаря своей грациозности и веселому нраву, а лучшей их представительницей в XVII веке была, с его точки зрения, мадам де Севинье.
В сентябре 1765 года, снабженный рекомендациями, он прибывает в Париж и попадает в прелестный золотисто-желтый муаровый салон мадам Дюдеффан в монастыре Сен-Жозеф на улице Сен-Доминик. Маркиза удалилась туда, как и многие одинокие женщины. Произошло это в 1747 году, за три года до смерти ее мужа, с которым прожила очень мало. Она дает знаменитые ужины, принимает у себя аристократов, дипломатов, писателей, космополитичных представителей света; педантов здесь не жалуют, предпочитая им естественность и легкость беседы. Хрупкая, прелестная, несмотря на морщины, она встает около пяти часов пополудни, ей помогает верный секретарь Виар; она не может оставаться без компании и поздними вечерами принимает у себя друзей, сидя в кресле, которое называет «бочкой», потому что, как Диоген, считает себя циничной, откровенной и лишенной предрассудков.
Уолпол, довольный такой прекрасной компанией, проводит в Париже многие месяцы. Он пришелся ко двору. Когда он отбывает в свой готический замок Строуберри-Хилл, мадам Дюдеффан забрасывает его восторженными и талантливо написанными письмами, в результате чего английская холодность Уолпола оказывается сломленной, и он отвечает ей. Так начинается эпистолярный роман, который продлится четырнадцать лет: осталось более восьмисот писем; в них изголодавшаяся по нежности семидесятилетняя женщина вручает свою жизнь в нервные и не слишком мягкие руки Горация Уолпола.
Мадам Дюдеффан — одна из заметных женщин своего времени: чуть более независимая, чуть более ироничная и чуть более пессимистично настроенная, чем ее современницы. Она родилась в 1697 году, в возрасте двадцати одного года вышла замуж за бригадира драгунского полка, отпрыска блестящей орлеанской семьи. Их вкусы не вполне совпадают, но брак открывает дорогу к эмансипации. Деревня не для нее, она поселяется в Париже и познает радости жизни в интеллектуальном либертинском обществе. Она хороша собой и нравится регенту: их связь длится всего лишь «две недели» — этим секретом делится Гораций Уолпол, но она появляется в обществе милых и не самых высокоморальных женщин — мадам де При, мадам де Парабер и других, которые часто бывают в Пале-Рояле и с ужинов отправляются в театры и на балы. Она как будто бы завела любовника. Муж, поначалу спокойный, вскоре устал терпеть выходки супруги, и в 1722 году они решили разъехаться. Она продолжает вести блестящую жизнь, появляется при дворе герцогини Мэнской в Со, очаровывает Вольтера своим умом, завязывает дружеские связи, меняет любовников одного за другим — она от них устает. Иногда ее мучает совесть, и она подумывает о том, чтобы съехаться с мужем. Ей тридцать два года, она хочет остепениться: «В течение шести недель это была самая прекрасная дружба на свете», но потом загрустила в отдаленном замке, опять начала испытывать неприязнь к мужу, который на этот раз потребовал официального оформления их раздельного проживания.
Мадам Дюдеффан — соблазнительная женщина, но непоследовательная; вот как судит о ней мадемуазель Эссе, ее подруга: она бездумно потакает своим прихотям, выгоняет любовника, чтобы уступить место мужу, общество которого вскоре ей наскучивает, снова заводит компаньона, «как будто покупает платье»: «Результат подобного поведения — невозможность жить с кем бы то ни было… она не знает, как выкрутиться из этого положения», — заключает мадемуазель Эссе. При дворе герцогини Мэнской в Со она встречает сорокалетнего судью Эно, образованного и обходительного, который начинает за ней ухаживать, и между ними завязываются длительные отношения, похожие на брак по расчету. Никакой страсти, кое-какие чувства, взаимное уважение — этого достаточно для согласия в паре; однажды ясным вечером при лунном свете он расчувствовался и написал ей более нежное, чем обычно, письмо, на которое она ответила достаточно грубо, осадив его нежные мечты: «Я не темпераментна и не романтична». Эно не стал повторяться, а с чувством юмора успокоил ее: «Пусть так, прошу меня простить за все ручейки, за их братьев птиц, за их кузенов — вязы и за их прадедов — чувства. Я исправился…» Но она его любит достаточно, чтобы утверждать, будто он, судя по его мыслям, «очаровательно рассеян». Эно невозмутимо ждет, пока пройдет гроза.
Мадам Дюдеффан судит, оценивает, пробует, отвергает, у нее разрушительный ум, потому что она все знает наперед. После двадцати лет светских передряг, интриг и лжи она не верит в любовь, разве что в дружбу. Мадемуазель де Леспинас, компаньонка мадам Дюдеффан, предала ее, открыв собственный салон, Даламбер последовал за ней. Остался лишь верный Вольтер, чьи письма или визиты способны разогнать ее мрачность, и добрая душа герцогиня Шуазель, которую она в шутку называет «бабушкой» за ее мягкую привязанность. С чтением у нее тоже проблемы. Прогрессирующая потеря зрения, бессонницы, приливы усиливают меланхолию, которая ее больше не покидает. Заглушить эту меланхолию могут лишь шумные вечера. На этих вечерах присутствуют Эно, Пон-де-Вель, Формон, герцог и герцогиня де Шуазель, принц де Бово, супруга маршала Люксембурга. В девять часов все садятся за стол и перебрасываются остроумными высказываниями. Последние гости уходят в три — в четыре часа утра, она умоляет их посидеть еще. Наступает утро, а она не отдает себе в этом отчета. «Я почти не сплю по ночам, от этого у меня в голове хаос, я не знаю, о чем думать… Я хотела бы не быть больше в этом мире и в то же время хотела бы наслаждаться удовольствием не быть в нем». В 1754 году, полностью потеряв зрение, она, по собственным словам, погружается «в вечный хаос». Вокруг нее постоянно кто-то болеет и умирает, траур не кончается. Маркиз Дюдеффан угасает в Париже в 1750 году. Эно глохнет и постепенно выживает из ума.
Когда в 1765 году Уолпол приехал во Францию, ему было сорок восемь лет. Он уже бывал в Париже за двадцать пять лет до описываемых событий и наслаждался небывалой для Англии атмосферой веселья и галантной свободы. Но Франция за несколько лет стала другой; свободомыслие философов и энциклопедистов сменилось нудными разговорами, смех вышел из моды, а Уолполу совсем не нравится серьезность: «Буду ходить во французский театр, покупать французский фарфор, но не буду ни изучать управление, ни размышлять об интересах наций», — ворчит он. В салоне мадам Жофрен собирается слишком много философов, у мадемуазель де Леспинас одна молодежь, а французы, ставшие англоманами, слишком сильно полюбили вист! Наконец он находит сатирическую легкость, которая ему так нравится, и обнаруживает он ее в золотисто-желтом салоне монастыря Сен-Жозеф. Здесь говорят о пустяках, обмениваются эпиграммами и остротами; простота, естественность, риторика и софизмы не допускаются. И здесь он стал своим.
Мадам Дюдеффан покорена; ей описывают вновь прибывшего как англичанина до мозга костей, с красивыми глазами, высокого и немного хрупкого, изысканного и флегматичного. Ей кажется, что в Уолполе, подающем неожиданные реплики и превосходящем даже ее самое в искушенности тона, она находит родственную душу. Уолпол увлечен цветами, садом, своим готическим замком, откуда видна Темза и камины которого сделаны по эскизам итальянских художников; он умеет делать комплименты пожилым дамам, ненавидит пафос и мелодраму. Между тем он признается другу, что жизнь сделала его «холодным и полным подозрений и сомнений». Принимать жизнь всерьез — значит видеть все ее безобразие, лучше смеяться, чем плакать. Эта очаровательная слепая семидесятилетняя дама забавляет его; когда весной 1766 года он сообщил ей, что уезжает, она предлагает ему дружбу. Уолпол любит переписку, но при определенных условиях: письма не должны нарушать его покой! У себя в замке он всегда будет рад отголоскам тысячи и одной парижской сплетни, изложенным самым изящным и живым пером своего времени, достойным таланта мадам де Севинье. Но вместе с тем он не доверяет этой «духовно развращенной слепой старухе», как он неучтиво называет ее, когда у него плохое настроение: ему уже пересказывали ее ласковые высказывания о нем, которые кажутся ему излишними; надо быть начеку.
Мадам Дюдеффан вплоть до этих пор жила весело — кутила, устраивала ужины и праздники. Внезапно весь ее мир встал с ног на голову. В семьдесят лет она полюбила, как двадцатилетняя, любовью горячей, бьющей через край, исключительной. Ее переполняет желание поделиться с этим боязливым мужчиной внезапным счастьем, которое их взаимопонимание дает ей. Она до такой степени обожает его, что называет своим «наставником». Но ей приходится сдерживаться, подавлять свое желание, быть скромнее. Для начала надо его успокоить. Ее первое письмо датируется 19 апреля 1766 года:
Начну с того, что постараюсь уверить вас в моей осторожности. Я не вижу ничего обидного в том, если вы мне на это указали; никто не узнает о нашей с вами переписке; я буду в точности следовать тому, что вы мне предпишете. Я скрываю свою печаль; за исключением председателя и мадам де Жонсак — мне очень нужно было поговорить с ними о вас — я никому не назвала вашего имени. Я бы испытывала отвращение, если бы мне пришлось делать такое признание кому угодно, кроме вас; но вы лучший из людей, и ваши намерения так чисты, что ни одно ваше действие или слово ни в коем случае не вызовет у меня какие-то подозрения. Если бы вы раньше сказали, что именно думаете обо мне, я была бы спокойнее и, следовательно, сдержаннее. Желание добиться, а добившись, разгадать заставляет вести себя неосторожно. Так получилось у меня с вами. К тому же мой возраст и уверенность в том, что я не схожу за сумасшедшую, создают иллюзию защищенности от выставления нас посмешищем. Поскольку никто нас не слышит, я хочу чувствовать себя свободно и сказать вам, что нельзя любить нежнее, чем я люблю вас. <…> Помните, что вы мой наставник и руководитель; не забывайте о том, что меня нужно воспитывать; я буду послушной.
Нетрудно догадаться, каков был ответ, но маркиза, нимало не смутившись, снова берется за перо два дня спустя:
Если бы вы были французом, я бы без колебаний сочла вас фатом; но вы англичанин и, следовательно, сумасшедший. С чего вы взяли, скажите, пожалуйста, что я поддалась романтическим порывам и позволила себе бестактность? Ладно бы только бестактность — с натяжкой можно так сказать, но романтические порывы приводят меня в ужас, я бы с радостью вырвала ваши глаза, о которых говорят, что они так прекрасны, но которые, как вы можете подозревать, не вскружили мне голову. Пытаюсь придумать, какое оскорбление я могла бы бросить вам в лицо, но у меня ничего не получается… знайте же и запомните хорошенько, что я не люблю вас больше, чем следует, и не переоцениваю ваших заслуг. Возвращайтесь, возвращайтесь в Париж, и вы увидите, как я буду вести себя. <…> После вашего отъезда все, что меня окружает, кажется мне еще более дурацким: боюсь, что меня поглотит невыносимая скука…
Письма следуют одно за другим в бодром темпе. Мадам Дюдеффан пишет 5 мая в полдень, 6 мая в половине четвертого, 10 мая в четыре, потом 21, 25, 26 и 27 мая. Письма Уолпола она складывает и бережно хранит в шкатулке. Даже когда она говорит о дружбе, ее излияния очень похожи на любовные: лишь единственному живому существу она доверяет заботу о том, чтобы сделать ее счастливой, он — предмет всех ее мыслей, и она с бьющимся сердцем ждет его ответов. В письме от 5 мая она оправдывается и тем самым выдает свои чувства:
Я ничего не хочу делать без вашего на то согласия, я хочу все время быть вашей дорогой малышкой и чтобы вы вели меня, как ребенка: я забываю, что прожила жизнь, мне как будто всего тринадцать лет. <…> Если бы я получила от вас холодное письмо, я бы рассердилась и мне было бы стыдно. Мне ничего не известно о том, как на вас может сказаться отсутствие; ваша дружба была, возможно, мимолетной: но нет, я в это не верю; что бы вы тогда ни говорили, я никогда не считала вас бесчувственным; вы не смогли бы быть ни счастливым, ни милым без дружбы; и я определенно та, кого вам следует любить. Не надо мне говорить, что у меня в голове романы; я очень далека от всего этого и ненавижу подобное; все, что похоже на любовь, мне отвратительно, и я почти радуюсь тому, что стара и уродлива, и не могу заблуждаться по поводу чувств, которые ко мне испытывают, и тому, что слепа, потому что уверена, что сама не смогу испытывать никаких чувств, кроме чистейших дружеских; но я безумно люблю дружбу, мое сердце существует только для нее.
Неосторожная маленькая старушка! Ответ Уолпола груб, суров, эгоистичен. Он думал, что будет общаться с остроумной маркизой, которой восхищаются Монтескье и Вольтер, что беседы с ней, полные анекдотов, заменят ему парижскую жизнь, — и вот он неожиданно вынужден отвечать на излияния чувств и защищаться от агрессивных призывов к нежности, которых он сторонился на протяжении всей своей жизни! Любовь, какое ненавистное слово! В первую очередь он боится быть смешным, думает о том, что будет высмеян, если проявит слабость. А если еще Черный кабинет вскроет его почту… Он пресекает в корне:
Вернувшись в Строуберри-Хилл, я обнаружил ваше письмо, огорчившее меня как нельзя сильнее. Что же, мадам, ваши ламентации никогда не кончатся? Вы заставляете меня раскаиваться в собственной искренности; следовало ограничиться отношениями попроще; почему я принял вашу дружбу? Ради вашего удовольствия, а не для того, чтобы добавить вам проблем. Вечное беспокойство, вечные подозрения! Вот уж действительно, если дружба приносит те же неприятности, что и любовь, но не дает удовольствия, доставляемого любовью, я не вижу ничего, что побуждало бы дружить. Вместо того чтобы показывать мне привлекательные черты своей дружбы, вы демонстрируете темные ее стороны. Я отказываюсь от дружбы, если она порождает только лишь горечь. Вы потешаетесь над письмами Элоизы, но ваши еще более слезоточивы… Неужели я рожден для того, чтобы стать героем эпистолярного романа? <…> Будьте благоразумной женщиной, в противном случае я буду заимствовать ответы из «Португальских писем»[52].
Письмо ранило бедную женщину, но она ответила не без достоинства:
Возможно, англичане суровы и жестоки, не знаю, но знаю, что они самонадеянны и дерзки. Знаки дружбы, предупредительность, желание увидеть их вновь, скуку, грусть, сожаление о расставании они воспринимают как безудержную страсть. <…> Прошу вас быть уверенным, что вы не вскружили мне голову и что я не собираюсь думать о вас больше, чем вы обо мне. Засим прощайте.
Вернулась бессонница, а с ней и мрачные мысли, которые не могут утешить влюбленную даму. Все еще обиженная, назавтра, 26 мая, она снова пишет, пытаясь оправдаться:
Из-за вас я раздражена, смятена и, что еще хуже, превратилась в лед… Это же надо — угрожать мне ответом из «Португальских писем»!.. Я грущу, болею, я раздосадована, у меня истерика; мне не с кем поговорить. Я думаю, что у меня есть друг, я доверяю ему свои беды, и это меня утешает, мне приятно говорить ему о дружеских чувствах, о том, как он мне нужен… а он меня оскорбляет, смотрит на меня сверху вниз, высмеивает, всячески третирует… Однако же я постараюсь не давать вам поводов писать подобное.
Урок был тяжел, но пошел впрок. Она сдалась: постыдное слово «любовь» больше не будет фигурировать в ее письмах. Она цепляется за эту единственную нить, спасающую ее от отчаяния, и не может отказаться от условий, навязываемых Уолполом. Она силится больше не думать о нем непрерывно, старается не писать ему слишком часто и даже не произносить его имя. Ее амплуа отныне строго установлено: развлекать его, общаться игривым тоном, заставлять его смеяться или улыбаться, болтать о всякой ерунде, ни в коем случае не плакать. Иногда, чтобы приручить его, ей приходится взывать к его снисходительности — до такой степени она боится перестать ему нравиться:
Забудем прошлое, мой дорогой наставник; будем нести всякий вздор, оставим навсегда любовь, дружбу, интрижки. Не будем любить друг друга, а будем лишь интересоваться друг другом, ни на шаг не отступая от ваших принципов; я хочу следовать им и уважать их, не понимая; будьте уверены, вы будете довольны, мой наставник, и вы сделаете меня совершенно счастливой, если не заставите волноваться о вашем здоровье и если соблаговолите не называть меня
В конце концов Уолпол на несколько недель приехал в Париж и был счастлив вновь оказаться на улице Сен-Доминик и окунуться в парижские удовольствия. Их встречи проходят весело и мирно; он ведет себя учтиво, потому что на самом-то деле любит ее сильнее, чем соглашается это признать: в ближайшие восемь лет он четыре раза приедет в Париж и бoльшую часть времени проведет с ней. Они гуляют вдвоем, как заговорщики, по столичным улицам или ужинают в деревне. Несмотря на возраст и болезни, мадам Дюдеффан сохраняет удивительную живость; чтобы развлечь Уолпола, она через судью Эно пригласила к себе астронома вместе с его телескопами, и они до трех часов ночи ждали появления кометы!
Как только возобновляется переписка, напряжение возникает снова. Ссоры, примирения, прощания, жалобы, сожаления: мадам Дюдеффан одергивает себя: «Не знаю, почему я так упрямо беспокоюсь о вас». Ее терзают одиночество и скука, и она не перестает мечтать. Она прощает его и, благодаря чувству юмора, воображению и чуткости, исправляет положение; эпистолярный диалог длится много лет — осталось около двух тысяч писем, причем разрыв иногда кажется неминуемым. Быстро замечая комическую сторону ситуаций, она его дразнит: «Вам следовало бы прислать мне образец, как надо писать письма…» — и предлагает ему свой вариант:
Я удалила из своего словаря такие слова на букву А, как Amitie (дружба), Affection (привязанность), Attendrissement (нежность), Amour (любовь), Affectation (притворство), Artifice (уловка). <…> Об остатках алфавита судите по этому началу. Я буду писать вам ежедневно, описывать то, что происходило накануне. В этих письмах будет много имен собственных и никогда никаких мыслей и размышлений… В конце этого письма я не обойдусь без дружеского словечка. Ну же, не сердитесь: я хотела бы быть вашей бабушкой. Вот оно сказано, вы рассердились?
Что касается Уолпола, он изображает безразличие, но он постоянно боится быть смешным, сбитым с ног и, как он выражается, покоренным. Они оба боятся жизни, боятся утратить иллюзии и столкнуться с невидимым врагом — скукой, подобной «заморозкам, убивающим растения». Их отношения близки к окончательному разрыву в июне 1772 года, когда Уолпол рассердился, поскольку его подруга провела несколько летних недель у герцогини де Шуазель. Она восстает против подобной нечуткости: «Ваш гнев и молчание доказывают, что вам не хватало только предлога, чтобы порвать со мной… Все то хорошее, что принесли мне эти пять недель, разрушено в один миг». И речь здесь не идет о простом недоразумении. Две недели спустя, 8 июля, обиженная как никогда, она пишет письмо, которое могло бы поставить точку в их отношениях:
Однако все между нами кончено; мне давно уже следовало понять, что наши отношения вам в тягость. Все говорило о том, что вы изменились; я не жалуюсь, сударь, так бывает; но что меня очень оскорбило, так это ваше поведение: с женщиной моего возраста, к тому же занимающей определенное положение в обществе, с таким презрением не обращаются… Все ваши упреки и претензии настолько детские, что на них даже не ответить. Вы говорите, что я хочу
Письма как будто стали реже, и пропасть между ними углубляется. В марте 1773 года Уолпол до такой степени «измучен» ее письмами, что начал сожалеть о том, что был ее другом! А все почему? Потому что она упомянула в письме о бессоннице и отвращении к жизни. Согласно их договору, в письмах не должно быть жалоб, они должны быть шутливыми и создавать лишь видимость отношений. Год спустя он требует вернуть его письма, что она безропотно сделала. Возможно, он опасается, что ей осталось жить недолго и что после ее смерти их тайна будет раскрыта. Она продолжает регулярно писать ему, несмотря на то что его ответы «окрашены недовольством и угрозой». Когда ее письма становятся более легкомысленными, он на них отвечает. Они комментируют политические и светские новости, рассказывают друг другу разные смешные истории, она пишет о своей собаке Тонтоне, который кусает всех ее гостей, и он советует ей ежедневно после пяти часов пополудни заточать мсье Тонтона в Бастилию: все идет хорошо, при условии, что она «будет опускать то, что она думает». Ей непонятно, что за очарование он находит в «неодушевленных предметах», но отныне она по собственному опыту знает, что своих любимых надо любить так, как они сами того хотят. Эта проницательная и полная скепсиса женщина признает, что не может жить, «не испытывая чувств»; чтобы развлечь своего друга, она продолжает делать обзоры городской и придворной жизни. Летом и осенью 1775 года Уолпол опять в Париже, рядом с ней, она принимает его с радостью маленькой девочки, накапливающей впечатления, чтобы было что вспомнить потом.
Оба они стареют. У Уолпола подагра, он простужается, брюзжит, цветы и белки интересуют его в большей степени, чем люди. У мадам Дюдеффан, свернувшейся калачиком в своей «бочке», температура, она прячется от сквозняков и отстраняется от всего. Но она по-прежнему активна: по вечерам принимает гостей, ужинает у Неккера, ей читают вслух мемуары Ноая, она посещает театры, Лагарп декламирует ей свою трагедию, и она встречается с дорогими сердцу подругами, герцогиней де Шуазель и маршальшей Люксембургской; ей нужно движение, шум; она очень мужественна. Общество, которое она посещает, все еще с удовольствием слушает ее комментарии, но люди побаиваются ее жестокого скепсиса, острот, ее ужасающей проницательности. Однако за всем этим скрывается единственное имя: Уолпол. Он постоянно где-то рядом, но им теперь практически нечем делиться друг с другом: она начинает писать большое письмо во вторник и заканчивает лишь в воскресенье, обременяя «своими бандерольками» посла. Когда она вспоминает свою долгую жизнь, ее переполняют грусть, горечь и «сожаление о том, что родилась на свет», и вся ее интеллектуальная мощь бывает направлена на то, чтобы понять природу этой бесконечной пустоты, то, что она называет «лишением чувства и боли оттого, что нет возможности обойтись без него»; но, по ее собственным словам, по-другому она не может. Одна лишь любовь к Уолполу продолжается и делает из нее маленькую тринадцатилетнюю старушку, борющуюся со скукой и разочарованием. Романтическое пламя любви унижает ее ум и обезоруживает ее, и скука превращается в тревожность, а тревожность пробуждает чувствительность. Возможно, это первый случай грядущей «болезни века».
В 1780 году мадам Дюдеффан исполняется восемьдесят три года; она знает, что никогда больше не увидит вновь единственную свою любовь; здоровье ее ухудшается, и она ни в коем случае не хотела бы, чтобы он увидел ее в таком жалком состоянии. В последнем своем письме к Уолполу от 22 августа 1780 года она признается, что больна. Слабая, потерявшая голос, с сердцем, как будто зажатым в тиски, одинокая, потому что летом все уехали из столицы, она пишет удивительно меткие слова, которые диктует знание психологии: «Не переживайте из‐за моего состояния; мы были почти потеряны друг для друга; нам было не суждено больше увидеться. Вы будете оплакивать меня, потому что очень приятно сознавать, что вас любят». Месяц спустя она скончалась.
Уолпол узнал о ее смерти из письма верного Виара. Он не склонен ни к излияниям, ни к романтизму; верный своей дорогой старушке-подруге, он бережно сохранит ее письма и возьмет к себе мсье Тонтона, «потому что он такой злой, что никто другой не сможет с ним обращаться как следует». Избалованный Тонтон в конце концов привыкнет к новому хозяину. Жизнь приготовила сюрприз этому столь скупому на чувства человеку, не пожелавшему понять, до какой степени его элегантная холодность мучила мадам Дюдеффан. В 1787 году, в возрасте семидесяти лет, он встретит двух мисс Берри, одна из которых, Мэри, заставит его пережить бурю чувств, которых он всегда так остерегался.
Руссо писал слово «Любовь» с большой буквы; любовь в ходе XIX века сопровождает подъем индивидуализма и в то же время, реабилитируя брак, способствует формированию фундамента общества. Природа добра; воображение, чувства, желания освободились от диктатуры разума, пробудив в каждом человеке чувства и устремления. Моральный договор между индивидами должен ограничивать эгоизм, а взаимодополняемость мужчины и женщины положит конец войне полов. Так в конце пути оказывается «триумф счастливой моногамии», о котором писал Паскаль Брюкнер в эссе «Любовный парадокс» (2009); воспитание Эмиля и Софи должно повлечь за собой обновление воспитания рода человеческого.
Чувства подразумевают субъективность. Легитимность любви — не столько результат деятельности институций, сколько плод жизненно необходимого внутреннего выбора. Но любовь подвержена сердечным переменам и должна без конца преодолевать препятствия, усиливающие ее интенсивность, поэтому страсть часто определяет страдание и, наоборот, страдание «героизирует», зовет к выходу за его пределы и совершенствует душу: «Ваша ценность была бы меньше, если бы вы не любили друг друга», — говорит друг Эдуард Юлии и Сен-Пре, несмотря на то что они нарушили правила, принятые в обществе. Потерянные поколения, читавшие Руссо и разочарованные крахом революции, с болью переживают разрыв между нарастающей субъективностью и давлением условностей, между «человеком эмоциональным и человеком-гражданином» (Алан Блум, «Любовь и дружба»). В конце XVIII века выстрел Вертера прогремел на всю Европу; «Страдания юного Вертера», которым подражали и которые пародировали, стали символом боли, невозможности совместить требования света с желанием абсолютного, полнейшего счастья. Романтическая революция становится образом жизни; ее бурное воображение превращает любовь в идеал; но она попадает в ловушку «законов общества, которые сильнее человеческой воли» (Бенжамен Констан, «Адольф»). Буржуазное общество осторожно маневрирует между опьянением любовью и принуждениями моногамного брака и семьи.
Молодая республика первого года революции, родившаяся 22 сентября 1792 года, хочет быть высоконравственной и справедливой. Супруги должны любить друг друга, быть верными друг другу, рожать детей и быть добропорядочными гражданами. После многолетних оживленных споров о невзгодах супружеской жизни и множества памфлетов на эту тему 20 сентября 1792 года принимается закон о браке, согласно которому он больше не является нерасторжимым. Брак отныне — это гражданский договор, в основе которого лежит согласие супругов, однако согласие родителей не упраздняется; не находясь больше в ведении канонического регулирования, брак может быть расторгнут на законных основаниях. Индивидуальная свобода и равенство перед законом дают каждому право располагать собой.
Новым законом признаются три типа причин для расторжения брака: по взаимному согласию, по несовместимости характеров и по определенным мотивам (слабоумие, обвинение одного из супругов по позорящей статье, жестокое обращение, нарушение норм нравственности, оставление одного супруга другим как минимум на два года, отсутствие одного из супругов не менее пяти лет, эмиграция). Раздельное проживание, объявленное до принятия закона от 1792 года, может автоматически считаться разводом. Чиновничья процедура будет быстрой и удобной, мужчины и женщины будут иметь одинаковые права, а судьба потомства, если оно есть, будет решаться на семейном совете. До тех пор расставшиеся супруги в большинстве случаев устраивали свою жизнь как могли, смиряясь с незаконностью сожительства; если же супруги не разъезжались, они ругались и изменяли друг другу, и разлад между ними делал несчастными семью и все общество. Законодательный принцип 1792 года заключался в признании «неудачного брака», констатации невозможности совместного проживания, развестись было несложно, каждый мог разорвать оковы брака и начать новую жизнь после десяти месяцев раздельного проживания (срока, необходимого для легитимизации рождения ребенка). Прокурор Шометт предрекал наступление эры счастливых браков, в которых царит «нерушимый мир и безоблачное счастье».
Между 1792 и 1795 годами в Париже наблюдался взрывной рост числа разводов (по данным историка Франсиса Ронсена, 1683 — в 1793 году, 2400 — в 1794‐м), однако в последующие годы оно стало снижаться как в Париже, так и в других крупных городах; деревня не знала такого явления, представители знатных семей никогда не разводились; этот феномен затронул прежде всего городскую буржуазию. Больше чем в половине случаев инициаторами выступали женщины, поначалу осторожные, так как они сталкивались с запретом церкви, позиции которой были еще очень сильны, а также с осуждением общества. Республика тем временем побуждает молодежь жениться, потому что брак делает граждан добропорядочными, а легкость развода несколько ослабляет ношу гражданского договора.
Тем не менее многие проблемы остаются нерешенными. Одни опасаются того, что в результате введения этого закона дело может кончиться разрешением свободного союза, бигамии или полигамии, других заботит судьба детей, зачатых вне брака, не говоря уже о множестве деликатных ситуаций, которые трудно рассудить. Законодатели испытывают давление консервативно настроенных кругов, ратующих за более жесткий контроль обращений по поводу развода и настроенных исключить из списка мотивов, например, несовместимость характеров, открывавшую, по их мнению, путь для всевозможных злоупотреблений. После трех лет жарких дискуссий появляется Гражданский кодекс 1804 года; вопросам брака в нем посвящено восемьдесят пять статей, цель которых — создание и укрепление семьи. О равенстве речь больше не идет: провозглашается главенствующая роль мужа, который «защищает» супругу, а жена, рассматриваемая как недееспособная, «должна слушаться мужа».
В закон о разводе вносят поправки: несовместимость характеров поводом для него в итоге не считается; развод по взаимному согласию допускается с ограничениями — согласие родителей на развод детей, запрет на вступление в повторный брак в течение трех лет и т. д. Оправданием развода может служить лишь серьезная вина одного из супругов (измена, жестокое обращение, позорящее наказание). По кодексу 1804 года развод вследствие неудачного брака превращается в развод-санкцию. На старой основе в 1796 году был заключен брак между Наполеоном Бонапартом и Жозефиной де Богарне, а в 1809 году он был расторгнут по взаимному согласию не без трудностей.
Этот компромиссный закон был отменен сразу после Реставрации. Закон от 8 мая 1814 года полностью запретил разводы: заявления на развод конвертировались в заявления о раздельном проживании; акты, предварявшие развод по взаимному согласию, аннулировались, а неисполненные судебные решения рассматривались как не имевшие места. Такой ситуация останется на протяжении примерно семидесяти лет, в течение которых в 1831 и 1848 годах провалятся попытки восстановления разводов и права на повторный брак. Ожесточенные споры возобновятся при III Республике, и в конечном счете в июле 1884 года будет принят закон Наке: развод легализуется, но может быть объявлен только в случае доказанной тяжкой вины одного из супругов; за судьей сохраняются дискреционные полномочия. Это полумера: законодатель отрицает развод по взаимному согласию и принимает в расчет лишь развод вследствие серьезного пренебрежения супружескими обязанностями.
Тема далека от того, чтобы считаться исчерпанной, и борьба за восстановление права на развод по взаимному согласию возобновляется. Братья Маргерит иронизируют в 1900 году: «Люди вступают в брак с гирляндами и цветами, а выходят из него — если выходят — как через водосточную воронку». Дополнительный закон от 1904 года позволяет вступление разведенного супруга или супруги в повторный брак со своим партнером по «договоренности». Принцип равенства по отношению к супружеской измене, записанный в законе, с трудом прокладывает себе путь: так, мужья могут использовать компрометирующие письма, полученные их супругами, а жены не могут. Количество разводов остается ограниченным, но нарастает с каждым годом: в 1885 году было 4277 разводов, в 1900‐м — 7157, в 1913‐м — 15 372, в 1925‐м — 22 000. Было введено несколько поправок к закону, не повлиявших на суть текста. В 1965 году произошел скачок разводов на основе свидетельств о попустительстве и поддельных оскорбительных писем; благодаря этому желающим развестись супругам удалось это сделать относительно легко. Закон от 11 июля 1975 года завершил медленный процесс либерализации.
Какие бы изменения ни вносились в законы, расставание все равно было мучительным. Пара возникает в моменты счастья, но ее созданию способствует и преодоление трудностей. Разрыв любовной связи, отделение от супруга или любовника представляет собой полнейший крах, поэтому люди находят множество причин, чтобы отложить его, оспорить, затянуть: таковы законы внутренней жизни. Любовь несет в себе магию воскрешения платоновского мифа об Андрогине, соединявшем в себе мужчину и женщину; Зевс разрушил это единство и взаимодополнение полов, чтобы наказать представителей рода человеческого, и это стало источником вечной печали. Эту тему подхватили немецкие романтики — Новалис, Риттер, Франц фон Баадер; согласно последнему, брак — это «небесное, ангельское восстановление человека в том виде, в каком он должен быть». В свою очередь, Бальзак по просьбе мадам Ганской и под влиянием Сведенборга вдохновился мифом об Андрогине и написал «Серафиту». Множество психологов в идее андрогинности находят символический знак исконной ностальгии по душе, сознающей свою неполноту.
Любовь не только «зажигает», но и предрасполагает к мучениям, а разрыв как будто калечит. Чувства умирают медленно, они пустили корни так глубоко, что их невозможно вырвать. Романтик требует от любви чувства полноты жизни, опыта вечности, однако находит в ней изменчивость и хрупкость. Этот внутренний разрыв, отсылающий к пустоте одиночества, потрясает самые черствые сердца, и, возможно, никто лучше Бенжамена Констана в «Адольфе» не описал эрозию любви и ее последствия. Автор не скрывает, что его вдохновил собственный опыт, пускай образ героини собирательный и ее лицо состоит из лиц многих женщин. В 1806 году он подошел к порогу сорокалетия, перед ним — несколько окончательных решений, принять которые у него не хватает мужества. Вся его жизнь — это история разрывов, и, как только он одерживает любовную победу, он устраняется даже прежде, чем сорвать ее плод. В своем личном дневнике он говорит, что ему «необходимо любить», и одновременно с этим признается в неудовлетворенности и страхе одиночества: «Я склонен порвать с мадам де Сталь, но всякий раз, когда приходит подобное чувство, назавтра я испытываю нечто противоположное» (май 1806 года). Спустя полгода не было предпринято никаких шагов: «Надо положить этому конец… или умереть».
Моральная болезнь века, вечное копание в себе, из‐за которого «любое чувство сопровождается задней мыслью», портит и иссушает чувственную жизнь: многие молодые люди узнали в Адольфе себя. Герой вступает в любовную связь с Элеонорой, замужней женщиной, которая на десять лет старше его; она уходит из семьи и посвящает свою жизнь ему, но это не приносит ему того освобождающего счастья, на которое он рассчитывает. Идея разрыва с ней зарождается в момент, когда Адольф сознает, что любовница «перестала быть целью и превратилась в оковы». Решившись освободиться от этих уз, он топит заявление о разрыве в общих идеях о «законах общества, которые сильнее воли человека», и делает это грубо, не осмеливаясь даже взглянуть в глаза трепещущей Элеоноре: «Я не могу больше поддерживать это положение, унизительное для вас и для меня». Усталость, раздражение и жестокие ссоры, вызванные требованиями молодой женщины, шаг за шагом портили их совместную жизнь. Но после разразившегося кризиса Адольф ослабел. Он тотчас же хочет смягчить горе подруги и облегчить собственное смятение, вызванное страданиями, причиной которых он оказался; сначала огорченная и подозрительная, затем успокоенная и доверчивая, она тут же верит его прекрасным обещаниям: «Она опьянена своей любовью, которую принимает за нашу…» — и они с неистовством вновь обретают друг друга. Привычка скрывает истинные чувства, Адольф вязнет во всем этом, его мысли путаются и становятся лишь предлогами: «Неуверенность в необходимости расставания, которого я желал, помогла мне отринуть мысль о нем». Последний удар будет нанесен после откровений с приятельницей — появление постороннего свидетеля вынудит Адольфа пойти на разрыв с Элеонорой.
Появление такой книги, как «Адольф», продиктовано болью, вызванной неспособностью к действию, а также бессилием перед противоречиями, раздирающими общество. Бенжамену Констану стыдно за победу своего персонажа, поэтому в последующих изданиях он сопровождает текст предупреждением: «Мы пришли в чувство после этой победы под аплодисменты друзей и людей безразличных, смертельно ранив при этом свою душу, бросив вызов симпатии, злоупотребив слабостью, оскорбив мораль, выставив ее предлогом для своих неприятных слов, и мы выжили…» Рана, нанесенная другому, не затягивается, и беспорядочные связи тем более опасны, что о них принято думать так: «…связи, возникшие без размышлений, разорвутся без боли». Адюльтер становится излюбленной темой романтической литературы, потому что заставляет думать о себе как о чарующем утопическом эпизоде, который может позволить паре подняться над условностями жизни общества; но пара, скрывающая свои отношения, существует лишь временно, для выживания она обречена на поиск границы между «экстазом и бедствием» (Эстер Перель, «Я тебя люблю, я тебе изменяю», 2018); если любовная связь стабилизируется, в конечном счете она обретает все недостатки супружеской пары; вместе со счастьем приходит и крах.
Человек эпохи романтизма не циник, жестоким его делает разочарование, следующее за большими надеждами. Едва он полюбил, как его любовь стала тираном, лишающим его свободы; удовлетворенная любовь чахнет, потому что становится привычкой, она «живет, когда голодает, и умирает, насытившись» (Альфред де Мюссе, «Premieres poesies»). На любовный проект в том виде, в каком он был разработан Руссо, возлагалась сверхмиссия: создать длительную связь на основе различий и «добиться совпадения благородной и счастливой жизни с возможностью счастья в отношениях». Но любовный жар не длится вечно. На кого следует возлагать ответственность за разрыв? В первую очередь на мужчину, говорит Руссо, потому что девушка нового века, которая выходит замуж добровольно, соглашается на подчинение и желает, чтобы союз был длительным.
Ответственность и чувство вины испытывал и Сёрен Кьеркегор, когда в 1840 году попросил руки Регины Ольсен и не сдержал данного обещания. Регине семнадцать лет, ему двадцать семь. Он только что закончил изучать теологию; молодой философ-романтик пережил тяжелую депрессию и надеется, что смешливая девушка поможет ему излечиться. Он любит, он помолвлен, но тотчас же начинает сомневаться: рожден ли он для супружеской жизни, совместим ли брак с жизнью интеллектуала, сможет ли он сделать жену счастливой или же утянет ее в бездну меланхолии? Он в нерешительности, он страдает, ни разум, ни воля не могут помочь ему принять решение. Он боится, как бы Регина, став женой, не перестала быть той идеальной девушкой, которую он любит; потому что больше всего он любит начало, когда все возможно. Помолвка длится год. Она привязалась к нему; полная сочувствия, она хотела бы прийти ему на помощь, а он, в свою очередь, множит усилия, чтобы вызвать у нее отвращение, изображая из себя негодяя и лжеца. «Если бы инициатива разрыва исходила от нее, как бы ни была велика моя любовь, я смог бы ее забыть», — признается он своему другу Эмилю. «Только внеся свою лепту в разрыв, Регина могла бы добиться глубокого согласия их сердец, и они бы достигли таким образом единства отречения, равнозначного единству обладания» (Жан Валь, введение к книге «Страх и трепет», 1946).
Осенью 1841 года помолвка была расторгнута, что вызвало большой скандал. Кьеркегор отступил и на некоторое время сбежал в Берлин. И тем не менее разрыв — это еще не конец и даже может стать началом. В Копенгагене, в церкви, Сёрен и Регина обмениваются беглыми взглядами, знаками их глубокой близости. Удалившись, он не перестает думать о ней, и буря в его внутреннем мире стихает: он любит «вспоминать о любви, а не переживать ее в настоящем времени». Он хранит ей верность и ведет для нее свой секретный дневник. Восхитительная Корделия из «Дневника обольстителя» (1843), покинутая, интуитивно понимает, что у любви есть оборотная сторона, и не хочет, чтобы ее жалели: «Избавьте меня от вашей жалости, вы не понимаете ни моей боли, ни моей радости. Я все еще так люблю его, что единственное мое желание — снова стать девушкой и еще раз быть им обманутой». Кьеркегор сделает Регину своей душеприказчицей. Благодаря ей он стал поэтом и, возможно, святым. В 1847 году она выйдет замуж за Фредерика Шлегеля, но бывшие жених и невеста не забудут друг друга.
Самые труднопреодолимые препятствия в любви — это борьба с самим собой. Двум действующим лицам сложно построить любовь: как правило, это более или менее краткая встреча двух одиноких мечтаний. Эмоциональная нагрузка, вызванная чувством, вокруг которого строится жизнь, порождает страх, а страх — желание не принимать решений, отказаться от ритуальных стереотипов и лживых образов счастья. Романтические устремления «плаксивых мечтателей», которых описывает Мюссе, исчерпаны, их последователи ни на что не способны заранее, еще до того, как предпринимают попытку действовать. В душе Франца Кафки, вечного жениха, влюбленного в Фелицию, идет борьба: он балансирует между женитьбой и жизнью аскета, между спасительной ложью и разрушительной искренностью. Заглядывая в себя, он видит запредельную ответственность, представляющуюся ему виной, за которую предстоит платить; он не решается разорвать помолвку, его личные суждения не стоят ничего, и он перекладывает груз принятия решения на плечи отца Фелиции. Иногда он пытается начать переговоры, придумывает какие-то объяснения, потом отказывается отправлять письмо; его послания полны проволочек, отмен решений, ложных выпадов — тем, что он называет «разрушением супружеского ложа до того, как оно будет установлено»; он доверяет свою судьбу почтовому ящику, и каждое промедление заставляет его пережить очередной разрыв; вечный жених объясняет, анализирует, воссоздает, тянет время и даже становится писателем. Он ищет помощи в сочинениях Кьеркегора — настолько схожими кажутся ему их судьбы. Метания между надеждой, сомнениями в правильности решения и чувством вины длятся более четырех лет, с 1912 по 1917 год. Когда не хватает веры в любовь, бремя ответственности побуждает к бегству.
В эпоху триумфа культуры «Я» требование свободы часто лишь предчувствие невозможности жизни вместе с кем-то. Марселю Прусту, тонкому наблюдателю жизни современников, как и Кафке, ближе отсутствие любимого человека, нежели его присутствие; при этом ему проще создавать свой образ так, как хочет он сам, и ориентироваться на собственный внутренний мир. Когда рассказчик узнает о возможном возвращении Альбертины, которую он так ждал, его охватывает страх: «Я хотел, чтобы Альбертина не возвращалась, но только чтобы это решение исходило от нее — тогда мое волнение утихло бы»[53]. Возможно, отсутствие породит любовь, потому что мы любим то, что от нас ускользает. Вечно только незавершенное. Эту версию любовного компромисса не без юмора резюмировала Гортензия Аллар, романтическая муза Сент-Бёва: «Вы любите меня, как парфянский воин, — убегая» (1842). Одиночество, неуверенность в воображаемом будущем, разрушение недостижимого романтического идеала вскоре были оспорены в книге Поля Бурже «Эссе о современной психологии», а также общественными науками: гарантия долгой любви без расставаний все больше и больше становится похожа на ложь, если, конечно, любовь ничем не подпитывается.
На протяжении всего XIX века буржуазный брак одержим романтической любовью и, несмотря ни на что, пытается создавать в доме иллюзию мира, успешности и респектабельности. Призывов выполнять долг недостаточно, чтобы заставить замолчать искушение; в супружеской жизни поселяются разочарования, фрустрации, тысячи маленьких ежедневных разводов. С увеличением продолжительности жизни, в связи с которым увеличивается продолжительность брака, и отходом от практики христианства становится все труднее хранить верность. Воображение и любопытство нуждаются в возбуждающих средствах, способных оживить материалистические и буржуазные интересы: известно, что эскапады мужей, посещающих дам полусвета, рикошетом повлияли на сексуальную жизнь супружеских пар. На протяжении всего столетия супруги то увековечивали традиционные схемы, то искали компромиссов с общепринятой моралью: мужья содержали любовниц; жены, мечтавшие о любви, жертвовали многими годами добродетельной жизни ради романтических переживаний, которые находили в адюльтере. Стремясь избежать разрыва и сохранить семью, и те и другие закрывали глаза на происходящее. Бурные сцены, возможно, оказываются эффективным средством противостояния тихому распаду семьи.
Неверность — главный сюжет великих романов XIX века. Она наносит вред браку, но напоминает о потребности в романтической любви; сея сомнения, она показывает, что есть нечто, что находится выше социального порядка. Разрыв, несмотря на причиняемые страдания и посягательство на моральные устои, может превратить неверную супругу в верную героиню, все принесшую на алтарь страсти. Парижский свет, описываемый Бальзаком в «Покинутой женщине», относится весьма терпимо к роману белокурой нежной виконтессы де Босеант; скандал разгорается, когда любовник покидает ее ради женитьбы на большом приданом мадемуазель де Рошфид; в салонах перестали принимать женщину, от которой отказался муж и которую покинул любовник; у нее больше нет места в обществе. Удалившись в провинцию, она ведет безупречную жизнь: «Она смело являла миру свое чело, благородное чело падшего ангела, гордого своей греховностью и не желающего прощения»[54]. Несмотря на опалу, виконтесса ни минуты не сомневается в ценности своей личности, которая не нуждается в отпущении грехов светом: «[Для нее] в чистоте любви все оправдание»[55]; подлым оказывается продажный любовник и сочувствующее ему общество.
Героиня Стендаля, чистая и романтичная мадам де Реналь, познала любовь в объятиях Жюльена и угасла мирно, благородно, думая о любимом и обнимая детей. Другие литературные героини тоже выбрали любовь, но все они не смогли пережить этого выбора. Анна Каренина, любовница Вронского, лицемерию и изгнанию из общества предпочитает самоубийство: Россия в те времена открывается идеям Запада, угрожающим стабильности, основанной на традиционном отношении к чести, жертвой которого стал Пушкин. Ни одна из этих женщин не вышла замуж по любви; они пренебрегают мнением общества и поклоняются любви искренней и верной, потому что любовь пробуждает в душе качества. Через образ мадам Бовари Флобер высмеивает романтическую любовь, но уже можно встретить женщин, игнорирующих вопрос «Что будут говорить?» и жертвующих общественным мнением ради собственных чувств и своими мечтами приоткрывающих дорогу к свободе. Самые знаменитые среди них — Жорж Санд и Мари д’Агу.
Право на любовь проникло во все социальные слои, и в XIX веке в вопросе брака и развода адюльтер начинает занимать центральное место. Виктор Гюго собрал за свою жизнь целую коллекцию любовных приключений и сделал любовные переживания главной целью существования, но, несмотря на то что был великим писателем, столкнулся с неприятностями, которые приносит адюльтер: когда в июле 1845 года он был застигнут полицейским комиссаром «на месте преступления» в спальне с мадам Биар, от тюрьмы его спасло только то, что он был пэром Франции. За него взялись газетчики. Гюго признал себя виновным и выразил сожаление, что дело получило огласку. В глубине души он выступает за «превосходство естественного права над социальным»; он восстает против принуждения, законов, наказывающих за это «так называемое преступление», и отстаивает «самую святую из свобод — свободу любить»: «Когда законы направлены против права, есть только один героический способ выступать против — нарушать их». Однако стареющий поэт сознает хрупкость чувства и брутальность зова плоти: «Любовь, вытащенная из тени на свет божий, — как яд, извлеченный из воды. Она умирает. Вот почему брак, заключаемый при всех, ее убивает». На запретную любовь-адюльтер и опьяняющее распутство пары буржуазное общество предпочитает отвечать легкомысленным смехом. Сумрачное настроение могут разогнать интриги водевиля: чванливые мужья-рогоносцы, ловкие соблазнители и невинные супруги, остроумно разыгрывающие недоразумения, — все это слишком фривольно, чтобы нанести ущерб узам супружества.
Люди надеются, что развод, призванный предотвращать запретную любовь, вернет моногамному браку его достоинство. Закон от 1884 года лишь частично решает проблемы, поскольку женщина не пользуется той же свободой и независимостью, что мужчина, и на деле разведенные женщины надолго исключаются из социальной жизни. Реформа семейного законодательства, проведенная в 1960 году, освобождает женщину от юридической недееспособности, а в июле 1961‐го супруги становятся равноправными. Статус мужа как «главы семьи» отменяется законом от 6 июня 1970 года, понятие отцовской власти заменяется понятием родительских прав. Устанавливается новая матримониальная модель. Закон от 1975 года признает три варианта развода: по взаимному согласию при подаче совместного заявления, развод в связи с прекращением совместной жизни и развод в связи с виной.
Принципиально признаваемый развод по взаимному согласию должен облегчить разделение супругов; тем не менее юридическая норма не принимает в расчет обстоятельства и психологические нюансы конфликтов, лежащих в основе разрыва отношений: понятие «взаимное согласие» может скрыть асимметрию между тем из супругов, кто выступает инициатором развода, и тем, кто этому решению подчиняется. Аналогичный вопрос встает при разбирательстве в том, что справедливо и что нет, когда закон от 2004 года, адаптируясь к стремительно меняющимся нравам, создает развод «по фактическому распадению брака после двух лет раздельного проживания». Сокращение срока теперь содействует разводу, больше не приходится ждать вызревания решения, в результате которого появляются победитель и проигравший. Судья получает право загладить вину того, кто потерпел материальный или моральный ущерб; юрист Розина Кюссе задает вопрос: «Не следует ли переосмыслить развод, который до сих пор понимался как право на раздельное проживание, и рассматривать вместо этого право не быть покинутым?» («История брака», 2009).
НАПОЛЕОН И ЖОЗЕФИНА ХРОНИКА ОБЪЯВЛЕННОГО РАЗРЫВА
Ты так хорошо умеешь заставлять других любить без любви, может быть, ты знаешь, как излечиться от любви? Я бы дорого заплатил за это.
Представьте себе, что искусство любви — это всего лишь искусство нравиться.
Часто в начале любовных историй содержится намек на их конец. Характеры не меняются или меняются очень мало. Жозефина 1809 года, отвергнутая императором Наполеоном, очень похожа на Марию Розу Жозефу де Богарне, которая разожгла его страсть в 1795 году, когда он был Наполеоном Бонапартом: она — та самая изящная и истомленная, мягкая и нежная женщина, прагматичность которой, отточенная жизненным опытом, развила в ней умение нравиться. Что же до него, человека военного, он ведет себя как влюбленный романтик: он чувствителен, нервен, его эмоции очень сильны; бурные рыдания сменяются приступами гнева. Женясь на Марии Розе, он в глубине души знает, чего ждать; надеется ли он изменить ее по своему вкусу, дав ей новое имя — Жозефина? Их брак был расторгнут в связи с политическими событиями, но и характеры сыграли свою роль.
В недавних сочинениях о Наполеоне I, а также в посвященной Жозефине работе Пьера Бранда 2016 года «Жозефина, парадокс лебедя» подчеркивается параллельность их историй: оба они выросли на островах, оба лишились корней. Образование обоих было неполным, зиждилось на аристократических принципах: она стала виконтессой, а он воспитался в закрытой королевской школе. Оба амбициозны и талантливы. Прибыв во Францию без гроша, они проходят бурный период революции и пользуются смутным временем для закрепления своего положения в обществе. Оружие у них разное: главный талант Жозефины — ее шарм, а у Наполеона — действие, но оба одинаково стремятся к власти, оба реалистичны, оба знают струны человеческих душ и чутки к тому, как себя вести в разных ситуациях. Зато характеры у них абсолютно разные: поступки Жозефины скорее инстинктивны, податливость ее характера граничит с двоедушием, но очарование и грация затмевают все; что касается Наполеона, он не витает в облаках, его сосредоточенность, способность видеть проблему целиком, память на самые мелкие детали, его энергия поражают окружающих; «Я люблю власть, как музыкант любит свою скрипку», — признавался он Рёдереру.
Кем была Мария Роза Жозефа Таше де ла Пагари до того, как стала Жозефиной Бонапарт? Очень хорошенькой девушкой из семьи военных, выросшей на Мартинике в имении, получавшем доходы от выращивания сахарного тростника; в 1779 году, в возрасте шестнадцати лет, она прибыла во Францию и вышла замуж за виконта Александра де Богарне, от которого у нее родилось двое детей: Евгений (1781) и Гортензия (1783). Брак оказался несчастливым. Супруг часто и подолгу отсутствовал, она же жаждала блистать, была легкомысленна, капризна, неуловима в своей нежности. Он обвинял ее в изменах, а она разочаровалась в этом союзе, обрекавшем ее на скучную жизнь в заточении. К тому же начались финансовые трудности. Супруги разъехались, и ей довольно легко удалось наладить отношения с членами Учредительного собрания. Однако Робеспьер, захватив власть, начал проводить политику чисток: Богарне был арестован и окончил дни на гильотине, его супруга попала под подозрение и сидела в тюрьме Карм, откуда была освобождена вместе с сотней других узников в августе 1794 года. Началась новая жизнь. Годом позже, в августе 1795 года, виконтесса де Богарне сняла особняк на улице Шантерен, для детей нашла великолепные пансионы; шарм Жозефины в действии. Ее приглашают в салоны времен Директории, завсегдатаи которых оценили изящные манеры виконтессы и ее свободное положение вдовы.
Однако на этом блестящем пути наверх встала серьезная проблема — деньги. Париж — это город стремительных обогащений и ломбардов, куда для того, чтобы выжить, закладывают фамильные драгоценности. Все продается и покупается — Жозефина будет об этом помнить всегда. Она закладывает бриллиант и обращается за помощью к матери, которую без труда разжалобила рассказами о судьбе вдовы, обремененной детьми; банкира, который помогает ей с переводом денег, она не моргнув глазом уверяет, что является единственной дочерью в семье, хотя на самом деле у нее есть старшая сестра. Находит солидную поддержку у четы Тальен; Тальен, способствовавший свержению Робеспьера, — сильная фигура при новом режиме и заседает в Совете пятисот, что же до его очаровательной супруги Терезии, то она царит в модных кругах. Жозефине понадобилось всего несколько месяцев, чтобы войти в эту светскую компанию, где господствуют политики, и, в частности, самый могущественный, самый циничный из всех — граф Поль де Баррас, ставший генералом, безразличный ко всему, кроме собственного состояния, голосовавший за казнь короля. Окруженный свитой содержанок и кликой коммерсантов, Баррас в курсе всего; именно к нему обращаются, если хотят добиться почестей, званий, должностей и реноме. Очаровательная вдова нашла в нем более чем просто понятливого собеседника, но если связь между ними и была, то длилась она недолго, и вскоре место Жозефины заняла прекрасная Терезия.
Своя в доме Тальенов, именно там в августе 1795 года Жозефина впервые встретила Бонапарта. Маленький корсиканец к этому моменту уже сделал головокружительную карьеру: за подавление роялистского восстания против Конвента в октябре (вандемьере — по республиканскому календарю) 1795 года он получил звание дивизионного генерала. Баррас относится к нему с уважением. Но он пока очень плохо одет: носит потертый пыльный редингот, нечищеные сапоги, и волосы его плохо напудрены; Терезия вынуждена достать ему сертификат, по которому он смог в республиканском магазине заказать себе презентабельную форму. Тщедушный, узкоплечий, бледный Бонапарт удерживает внимание собеседников своим горящим взглядом: перед ним блестящее будущее, его уверенность в себе внушительна, он ездит в красивом экипаже и своим видом не портит салон мадам Тальен. Роза не остается равнодушной к нему.
В 1795 году вдове Богарне уже тридцать два года, она на десять лет старше Терезии. «Потеряла свежесть», «стареет», — говорят злые языки; барон де Френийи жестоко описывает ее как «одну из тех женщин, которые в тридцать лет остаются пятнадцатилетними, худую, зажатую и сильно напудренную», а аферист Амлен прежде всего замечает беззубый рот, который она старается прикрыть носовым платком, когда смеется. Большинство же, несмотря на подобные комментарии, отмечают нежность ее лица, тонкого и полного очарования; она носит одежды из газа и легкого муслина, которые при каждом движении подчеркивают ее прекрасную фигуру и демонстрируют красивые обнаженные руки. Изящество, ласковый голос, природный такт делают из нее королеву салонов. Бонапарт оказался восприимчив к исходящей от нее креольской мягкости, хотя он и ненавидел расточительных либертинов, завсегдатаев салона мадам Тальен, — впервые увидев молодую вдову, он нашел ее интригующей. Несведущий в вопросах галантности, молодой генерал мечтает о стабильной семейной жизни, ищет не страстную женщину, а спутницу жизни, с которой можно создать искренний союз сердец и тел. Роза — мать, с нежностью воспитывающая детей, «настоящая женщина», «полная грации», со старорежимными манерами. Она может поспособствовать его продвижению в обществе. Ему двадцать шесть лет, ей тридцать два; разница в возрасте не играет против нее, а легкость, которую она демонстрирует, вселяет в него уверенность. Начиная с осени 1795 года он за ней усердно ухаживает; он любит в ней женщину, мать и виконтессу. Однажды в декабре, после упоительного вечера, он пишет ей мечтательную записку: «Нежная и несравненная Жозефина, как странно вы действуете на мое сердце!» Роза стала Жозефиной.
Стоит ли говорить о расчете, ловкости или интриге? Молодая вдова хочет устроить свою жизнь; она догадывается, что этот необычный Наполеон Бонапарт, пользующийся доверием Барраса, с выбранного пути не сойдет. Просила ли она Барраса назначить его командующим армией Италии? Признанные таланты генерала в рекомендациях не нуждаются, он уже доказал это. Роза, тем не менее, не сентиментальна, осмотрительна, за неимением богатства — осторожна и имеет влиятельные знакомства. Она с большим сомнением относится к тому, чтобы выйти замуж за воздыхателя, у которого нет денег; она много раз пишет Баррасу, пытаясь добиться его расположения; Наполеон же позже, в ссылке на острове Святой Елены, напишет, что Баррас активно подталкивал его к этому браку.
Генерал безумно влюблен. Несколькими месяцами ранее он уступил желанию написать роман «Клиссон и Евгения», герой которого очень напоминает автора: горячий, прозорливый, эмоциональный. Ночи любви, начавшиеся в ноябре, наполняют его счастьем; он покорен. Он не ждет официальной поддержки, к тому же время не терпит: со дня на день должна начаться военная кампания. Наконец Жозефина говорит «да». Объявления о бракосочетании опубликованы в конце февраля 1796 года; 2 марта Директория официально назначает Бонапарта командующим армией в Италии. 8 марта во второй половине дня в присутствии всего лишь одного свидетеля — адъютанта — подписан брачный контракт. Брак был спешно заключен чиновником бюро записи актов гражданского состояния II округа Парижа на улице д’Антен 9 марта в 10 часов вечера. После революции в записях о гражданском состоянии царил беспорядок, в результате чего были допущены некоторые отклонения от истины: в графе «год рождения» записали, что Жозефина родилась в 1767 году, а не в 1763‐м, Наполеон — в 1768‐м вместо 1769-го. Таким образом, оказалось, что разница в возрасте у них составляет всего один год! Ни священник, ни кто-либо из членов семьи не присутствовали, венчание в церкви предусмотрено не было. Свидетелями выступили Баррас и Тальма.
Любовь романтическая, пламенная, всепоглощающая со стороны Бонапарта, обдуманный, полный предосторожностей брак — со стороны Жозефины: раздельное владение собственностью зафиксировано в контракте, потому что генерал может погибнуть в бою; в случае раздельного проживания его жене будет назначена пенсия в 1500 ливров. Зная, какой эффект она производит на мужа, Жозефина сохраняет холодную голову и позволяет себя любить. Тем более что медовый месяц длится всего два дня: во главе тридцатипятитысячной армии Бонапарт отбывает на фронт. На несколько часов он останавливается в Марселе, наносит визит матери и сообщает ей о своей женитьбе; прочие члены семьи, и, в частности, брат Жозеф, с которым они были очень близки, еще не оповещены.
За первые четыре года брака супруги едва ли провели вместе двенадцать месяцев. Первое их расставание в 1796 году длится сто двадцать четыре дня. Генерал идет от победы к победе: в апреле в сражении у Монтенотте, затем в Мондови; 28 апреля заключено перемирие с Пьемонтом, союзником австрийцев. В мае мирный договор подписывает герцог Пармский; после тяжело давшейся победы при Лоди 15 мая французы триумфально входят в Милан. Битва у моста Арколе в ноябре венчает этот блестящий год. Генерала Бонапарта ждет многообещающее будущее.
С каждой победой Наполеона в Италии престиж Жозефины в Париже возрастает. Популярность генерала возвращается к его супруге рикошетом: она царит в салонах, сидит во главе стола и становится для своих почитателей Богоматерью Побед. Война не останавливает жизнь, а жизнь ее очаровывает; портные, парфюмеры, ювелиры, банкиры, друзья и подруги, чем-то обязанные и покровительствуемые, теснятся вокруг Жозефины и Терезии, блеск которой тускнеет. Наполеон пишет Жозефине каждый день, его письма — это трофеи, которые она выставляет напоказ.
Наполеон во главе своих войск, удаляясь от особняка на улице Шантерен и готовясь ввязаться в бой, не переставая думает об обожаемой супруге. Он сгорает от нетерпения, он полон того южного огня, который бросил его к ее ногам, расстраивается от медлительности почты и краткости и холодности ее ответов: неужели она, веселая и игривая, уже забыла боль их расставания? Его сердце разрывается: «Я ни дня не провел без любви к тебе. Ни одна ночь не прошла без того, чтобы я сжимал тебя во сне в объятиях. Я чашки чая не выпил, не проклиная славу и амбиции, которые держат меня вдали от тебя» (30 марта 1796 года). Но она отвечает спокойно; ее мягкость похожа на непреодолимую стену. Тогда его тон становится жалостливым, умоляющим: «Ах! Нехорошая, как ты могла написать такое письмо? Какое оно холодное! И к тому же с 23‐го по 26‐е прошло четыре дня. Чем ты была занята, если не писала мужу? <…> У меня на душе грустно, сердце мое порабощено, а воображение ужасает… Ты разлюбила меня?» Письма Наполеона в том же духе следуют одно за другим весь апрель — тревожные, горячие и щедрые, иногда гневные и полные сомнений. Он больше не скрывает ревности, пусть даже выраженной в форме шутки: «Бойся кинжала Отелло!»
В веселом Париже недели проходят быстро. Когда вырисовывается мир, Наполеон настаивает, чтобы жена приехала к нему в Италию, и сопровождать ее доверяет своему брату и другу Жозефу. Его тон поистине императорский: «Ты должна приехать с ним, слышишь? Если я увижу, что он прибыл в одиночестве, наступит неутешное горе, неудержимая боль, нескончаемые беды… Целую в сердце, и ниже, ниже!» (24 апреля 1796 года). Через два дня обязанность по доставке Жозефины в Италию возлагается на Мюрата, при необходимости — со свитой горничных и прислуги; Наполеон будет ждать ее в Милане, квартира уже готова. Однако Жозефина увиливает от ответа — две трети ее писем, к сожалению, исчезли. В мае приходит новость: она беременна и изнемогает от тошноты.
Правда это или ложь — остается тайной. Жозефина действительно слаба, ее лихорадит. Отговорка не принимается: ничего страшного, будут приняты все меры предосторожности, чтобы путешествие было удобным; ей обеспечат надлежащий уход, она будет любима и родит в Милане! Наполеон торопит ее, но он в самом деле обеспокоен, молчание хуже всего. Он восстает против ее инертности: «Теперь я уверен в своем горе, ты больше не любишь меня! Мне остается только умереть. Ненавижу Париж, женщин и любовь… Я в ужасном состоянии… а твое поведение… Но должен ли я обвинять тебя?» Напряжение столь велико, что он даже подумывает о расставании, выбирает высокопарные слова, чтобы заставить ее прервать молчание: «Ты сделала меня несчастным, предупреждаю тебя; я почувствовал это, когда душа моя рвалась, а твоя завоевала в моей душе безграничную империю и поработила ее… Жестокая! Зачем было давать мне надежду на то, что любишь меня, если на самом деле этого не было! Прощай, Жозефина, не пиши мне больше. Уважай, по крайней мере, мое прибежище» (11 июня). «Ты должна была отбыть из Парижа 5 числа, затем 11-го. Ты не уехала. 12‐го моя душа открылась для радости, но наполнилась болью. Почта приходит, но твоих писем нет… Я задыхаюсь». Жозефина по-прежнему пишет мало, две короткие записки за месяц, добавляя тем самым раздражения к его страданиям: «Ты любишь что угодно, но не мужа!»
Наконец она уступает и в конце июня пускается в путь, но, когда 9 июля прибывает в Милан, его там уже нет — армия воюет в другом месте. Как только он узнает новость, во весь опор мчится обратно, и четыре дня спустя она оказывается в его объятиях; встреча была пылкой, но краткой — его звала война.
Эти всплески любви не были настоящей супружеской жизнью. Согласие подрывают появляющиеся со всех сторон задние мысли. Здоровье обожаемой супруги оставляет желать лучшего, вопрос о беременности больше не стоит: тридцатитрехлетняя Жозефина утверждает, что у нее был выкидыш. А может быть, у нее гинекологическая инфекция — сальпингит, обострившийся в связи с переездом, в результате чего она стала бесплодна? Она не скрывает грусти. В Милане ей скучно: пока Бонапарт на фронте, она прогуливается по магазинам; возвращаясь, он выполняет все ее желания, «целыми днями поклоняется мне, как если бы я была божеством». Но она отравлена вкусом свободы; ей не хватает Парижа, балов, разных мелких дел, детей; настроение портится. Из каприза или по недоразумению она уехала в Геную, когда он вернулся в Милан: «Ты сбегаешь от меня, когда я приезжаю». Наполеона это ранит; его письма то жаркие, то холодные и покорные; он то раздражен, то кается: «Я вскрываю письмо, чтобы поцеловать тебя». Любовь дала трещину? О поведении жены в его отсутствие поползли слухи, у него появились подозрения: «Муж — я. Любовником должен быть другой».
Супруги тщательно гнут свою линию, каждый по отдельности. Наполеон хотел бы, чтобы жена была любящей и услужливой, готовой выполнять свои обязанности в публичной жизни: для его карьеры важен шарм соблазнительной жены. Лето 1797 года они проводят в замке Момбелло к северу от Милана, где генерал живет, как государь, в окружении своих сподвижников — Жюно, Ланна, Мюрата. Он создал вокруг себя настоящий двор. К нему присоединились его мать Летиция, братья и сестры; балы, на которых развлекается золотая молодежь, следуют один за другим. Все церемонии и приемы проходят в соответствии со строгим этикетом. Жозефина прекрасно исполняет роль королевы Италии, замечательно проводит приемы, ее праздники сопоставимы с версальскими; ей нравится ухаживание и почитание со стороны принцев, министров, великих художников. Но вскоре она вновь мечтает о возвращении в Париж и встрече с детьми; она пишет Гортензии: «Я очень скучаю в Италии, несмотря на праздники, которые для меня устраивают, и лестный прием, оказываемый жителями этой прекрасной страны».
Беззаботная жизнь в Момбелло — всего лишь декорация. Семья Наполеона — мать, братья, сестры — ненавидит креолку. Они ставят ей в упрек влияние, которое она имеет на мужа, в ущерб их интересам; они собрали сведения о мелких интригах, которые она искусно плела, собирая дань с тех, кому оказывала услуги, и набивая карманы. Да, Жозефина ловит рыбку в мутной воде: совершает мелкие сделки, в которых нет ничего предосудительного, но которые могут затронуть более важные дела, вроде снабжения итальянской армии. «Она меня обкрадывала», — беззлобно скажет Наполеон в ссылке на острове Святой Елены. Ползут и другие слухи, которые невозможно проверить и которые усердно разносят ее недруги — ревнивый клан Бонапартов, все более враждебно настроенный Жозеф, а также разные аферисты, чувствующие себя обойденными: у Жозефины любовник, на девять лет моложе ее; в досужих разговорах все время всплывает имя Ипполита Шарля, тщедушного молодого капитана со смазливым личиком, который приписан к Милану и который тут как тут, когда муж уезжает. Может быть, она стала его любовницей, но, возможно, они лишь говорят о делах; свидетельства исходят от раздосадованных противников, желающих отомстить, и стоит учесть, что Жозефина слишком осторожна, чтобы рисковать своим будущим!
Мирный договор Кампо-Формио, по которому Франции отходили Нидерланды и герцогство Миланское, подписан 17 октября 1797 года; час триумфального возвращения в столицу пробил. Но и на этот раз календари супругов не совпали: в начале декабря Наполеон в Париже, а его жена задерживается в Венеции и Турине. Он снова разочарован. Начало 1798 года могло бы стать временем их разрыва. Но, выдвигая дежурные упреки, он держит печаль при себе. Итальянская кампания выявила его военный гений, он мечтает о новых подвигах в Египте. В недрах Директории укрепляется его политический авторитет и открываются все пути амбициям.
Без сомнения, Наполеон имел любовные приключения в Италии, его страсть к обожаемой супруге начинает ослабевать, но он нуждается в том, чтобы от мадам Бонапарт исходило сияние, и искренне любит приемных детей — Евгения, храброго и внимательного офицера, и прелестную пятнадцатилетнюю Гортензию: он обрел настоящую семейную жизнь, любит всех, вплоть до Фортюне, собачки Жозефины, которая покусывает его за ноги и вскарабкивается на канапе. В перерывах между военными кампаниями он стремится к домашнему уюту в комфортабельном особняке на улице Виктуар.
Поделиться книгой: