Помоги проекту - поделись книгой:
— То есть ты хочешь сказать, что пропала женщина и безутешный супруг уже мажет ее дегтем, — резюмировал Станислав, по обыкновению своему ухватив главное. — Иными словами, имеет место поспешное решение вопросов, которые можно решать только при уверенности, что пропавший не возвратится?
Он задумчиво хлебнул из кружки, не заметив, что бодрящая жидкость давно закончилась, в таких же глубоких размышлениях пожевал жижу и потом заметил:
— Однако, если абстрагироваться, это вот выдавливание из учредителей не без остроумия придумано. Даже если все не так обстоит, представить доказательства в отсутствие второй стороны — вообще не вопрос. Но слишком остроумно.
— Полностью поддерживаю. Не мог до этого додуматься хоккеист с многочисленными сотрясениями на все мозги.
— Может, мы просто недооцениваем интеллектуальный уровень спортсменов? — задумался Крячко.
— Или безнадежно отстали от жизни, — предположил Гуров, — и распоследний школьник в курсе, как кого вымести из состава учредителей какого-нибудь ООО «Ромашка»…
В кабинет деликатно постучались, и, дождавшись позволения, в кабинете оказался капитан-«экономист» Александр Анищенко, как всегда жизнерадостный, улыбающийся, сверкающий очками.
— Здравия желаю, господа полковники. Станислав Васильевич, я к вам на этот раз по поводу дельца по Адамяну… помните?
— Забудешь таких шумных, как же. У меня, право слово, немного. — Крячко протянул тоненькую папочку.
— Ничего, достаточно, — благодушно заверил Саша, причем стало совершенно очевидно, что эфемерные плоды трудов полковника Крячко при умелом приложении усилий трансформируются для заслуживающих во вполне осязаемый срок.
Как-то сама по себе и одновременно одинаковая идея посетила обоих полковников.
— Александр, а ведь ты как всегда вовремя, — заметил Лев Иванович.
— Неужели? — вежливо усомнился капитан.
— Честное слово, — заверил Станислав. — У нас с господином полковником возник спор, и разрешить его можешь только ты.
— Всегда рад быть полезным.
— Вот, посмотри-ка. — Гуров великодушно освободил место младшему коллеге.
Некоторое время Анищенко изучал, очевидно смакуя, текст судебного определения, выведенного на экран. Потом, сняв и протерев очки, признал, что да, вполне остроумно. И прибавил:
— По правде говоря, я восхищен и весьма заинтригован. Кто этот гений Радаев, неужели же тот самый?
— Хоккеист.
— Да-да, — кивнул Саша, — читал. Который отказался выходить на игру в радужном свитере?
— Ах вот оно что. Неужели? — с уважением переспросил Крячко. — И его низвергли с града на холме?
— Деталей я не помню, не особо интересуюсь спортом, — признал капитан Анищенко. — По-моему, сразу после этого его арестовали за шпионаж… или за секс с несовершеннолетней? Но, может, последовательность была иной. Так, вернемся к нашим привычным делам и этому интересному документу. Что, позвольте узнать, заинтересовало вас?
— Да вот, видишь ли, Саша, мы, грибы старые, поспорили. Я вот восхищен изяществом решения. А Лев Иванович говорит, что вот эта схема, которая лично меня поражает остроумием, уже дело простое и общеизвестное, дело обычное…
— Нет, — вежливо, но твердо заявил капитан, — не прав глубокоуважаемый Лев Иванович.
— Вот как? — прохладно спросил обсуждаемый субъект, который и понятия не имел, что сказал нечто подобное.
— Именно, — охотно подтвердил Анищенко. — Это ювелирная, красивая, неординарная работа. И на изумление почерк знакомый и узнаваемый…
— Что ты имеешь в виду?
— Вот это аккуратное, без пыли и крови, отжимание, точнее, выведение из состава учредителей.
— Насчет без пыли и крови — ты не спеши, еще все впереди, — заметил Станислав.
— Я по своей части замечаю, не по вашей, — пояснил капитан. — Подобный почерк демонстрировал в свое время один примечательный субъект. К слову, не исключено, и вы его вспомните.
— Это кто же? — поинтересовался Крячко.
— И почему мы его должны помнить? — добавил Гуров.
— Вы правы, неоткуда, — покладисто согласился Саша. — Вы все в сыске, в искусстве, наши дела не вашим чета, больше бумажки различного рода. А ведь они, даже на которых какой-то номинал напечатан… да, совершенно не одно и то же, что и жизни людские. Сенсации в нашей практике для вас неинтересны.
— Прогиб засчитан, — одобрил Станислав. — Лесть грубая, но приятная. Продолжай.
— Спасибо. — Саша снял очки, погрыз дужку, которая стоила как бюджетный внедорожник, и принялся излагать:
— Я тезисно, если позволите, без особого погружения. Подбивая статистику нашего славного подразделения за последние годы, обратил я внимание на интересные отказники. Казалось бы, ничего особенного: спасите-помогите, выдавили из учредителей и прочее в том же роде.
— Почему же отказники? — поинтересовался Гуров. — Не было доказательств?
— И это тоже. Но главное не в этом, а скорее, в том, что каждый случай представлял собой многоходовую комбинацию, в которой каждый этап был кристально чист с нашей точки зрения, а результат формально был безукоризненно законным.
— Это как же, например?
— Ну вот самый простой вам пример. Ушлый супруг убеждает подругу жизни: тебе не до того сейчас, дорогая, доверься мне, а уж я буду править мудро и на благо. Далее, получив доверенность, в том числе с правом продажи доли, созывает общее собрание — жену, разумеется, не приглашает, он же представитель — и продает ее долю своему человечку.
Саша потер подбородок:
— А отзыв доверенности, выданной супругу, — сами понимаете, дело небыстрое. Пока осознает вероломство, пока сообразит, куда звонить-писать, — время упущено. Со стороны — все законно, а по сути — отжим красивый, без пыли и шума.
— И тебя, капитан, это не устраивает? — задиристо спросил Крячко.
— Почему же, устраивает, — невозмутимо возразил Анищенко. — Можете кидать в меня камнями, сколько вашей душе угодно: пока интересы бюджета не затронуты, инициативу я не проявляю.
— Чего ж так?
Саша искренне захлопал чистыми близорукими глазками:
— Зачем? Набегут бодренькие адвокатики и зашельмуют за «кошмаренье» бизнеса — основы основ благосостояния и все такое. Да и к тому же во всех делах был еще один момент, который все усложняет: на стороне обиженных и оскорбленных все как один — женщины. Вы, должно быть, понимаете, что это значит?
— Сделаем вид, что нет, — предложил Гуров, — исходя из тезиса о том, что в каждом деле своя специфика.
— Нервы. Мнительность. Мстительность. Необъективность. Истерики, — сухо телеграфировал капитан Анищенко, — и список можно продолжать. Трудно испытывать сочувствие к таковым… Еще раз повторю: с точки зрения закона, формально, нам, криминалистам, там делать было нечего. Вот еще одна общая черта, помимо личностей пострадавших. То есть квазипострадавших.
Гуров, прищурившись, подбодрил:
— Ну а третий момент — ко всему этому руку приложил кто-то один.
— Да, — просто кивнул Саша, — единый модус операнди.
— И тебе тип этот был известен.
— Ничегошеньки от вас не скроешь, — по-прежнему невозмутимо согласился капитан Анищенко, бегая пальцами по клавиатуре гуровского ноута, — конечно, известен. Таких умельцев надо знать лично. Почему я думал, что вы знаете, о ком идет речь, — вот, прошу.
Он указал на монитор.
— Своими словами нельзя? — проворчал Крячко. — Много видео для глаз вредно.
— Тут немного, — заверил Саша и не обманул.
В самом деле, из краткой нарезки новостной программы, раздел «Криминал» или даже «Скандалы», следовало, что при разгоне подпольной гей-вечеринки во время пандемии ковида в числе задержанных оказался авторитетный независимый финансовый консультант, бывший советник Председателя Банка России, действительный член Международной ассоциации налоговых консультантов и прочая, прочая…
— Скандал был громкий. Зовут его Ильяс Абдулаев, он же Абдула — чтобы не оригинальничать, — пояснил капитан, делая стоп-кадр.
— Красавец, — пробормотал Станислав, — только что-то накрашенный кривовато.
Анищенко, довольный эффектом, потер пухлые ручки:
— Станислав Васильевич, я вас уверяю: Абдула — натурал стопроцентный. Просто если подляны людям строишь, то рано или поздно подгадят и тебе. Возможно, что-то подложили или подлили, накрасили и привезли, а до того — сообщили на телефон доверия о предполагаемом мероприятии.
— Умно, если так, — одобрил Крячко.
— Более чем, — согласился Гуров. — Хотя, честно признаться, этот громкий скандал моего сознания не затронул — и слава богу. Что ж теперь, чем промышляет, я так понимаю, уже бывший независимый консультант?
— А вот этого не могу сказать, — признался Анищенко. — Вот как случился сей конфуз, так он как сквозь землю провалился. Тут ведь еще какой момент: насколько я помню, Абдула родом откуда-то с Кавказского региона, а там до сих пор люди такие грубые, нетолерантные.
— И потому он предпочел пропасть с радаров во всех смыслах, — завершил мысль Крячко.
— Именно, Станислав Васильевич. И вот с тех пор, как он пропал, перестали появляться и обиженные учредители женского полу… не совсем, конечно, забредают, но нет изюминки, визитки Абдулы: красивое бизнес-отжималово без признаков преступления.
— Да, но вот это определение, — Гуров постучал ногтем по монитору, — оно свежее.
— Так я с самого начала сказал, что заинтригован, — напомнил Саша. — Мне трудно представить, что до подобной схемы мог додуматься гражданин без соответствующего опыта и образования. Тем более Радаев.
— Спортсмен, — поддакнул Крячко, — хоккеист.
— Я не специалист, но история учит, что они умнеют, лишь закончив карьеру. В таком случае возможны лишь две версии: или Радаев — скрытый гений корпоративных войн, или он воспользовался советом некоего грамотного юриста, чей почерк весьма похож на почерк Абдулы. Может, это его адепт и последователь, покупатель обучающего видео — не ведаю.
И, улыбнувшись, закруглил свою мысль:
— Выбор наиболее вероятной версии — за вами.
Поблагодарив коллегу за соображения, Гуров спросил, нельзя ли получить на всякий случай фотографию Абдулаева, уточнив, что нужна нормальная, без макияжа. Капитан Анищенко легкомысленно пообещал:
— Да сколько угодно. — Но, порыскав по интернету около четверти часа, несколько обескураженно сообщил: — Что-то не нахожу. Такое впечатление, что он, бедолага, перед тем как залечь на дно, подчистил все возможные источники… ну не беда, доберусь до дома, отыщу и вам отправлю.
— Чего это он у тебя в рамочке на столе, как любимый клиент? — сострил Крячко.
Капитан улыбнулся:
— Любимый препод. Славно историю государства и права преподавал. Разрешите идти?
— Что думаешь?
— Я, конечно, с Радаевым не общался, — со значением отозвался Станислав, имея в виду между строк, что он-то вкалывал как проклятый, пока коллега страдал дедукцией, не выходя из кабинета, — и все-таки рискну предположить, что у него алиби, и железное. Иначе почему Профессор все еще не за решеточкой, лишь под подпиской…
— Как минимум его в стране не было. Но ведь можно смело предположить, что он и не имеет отношения к ее исчезновению и просто воспользовался случаем, перед этим прислушавшись к совету профессора совершенно иных наук…
— Абдулы зашкваренного, — пошутил Крячко и тотчас посерьезнел. — Но встает другой вопрос: зачем ему-то гибель жены? Если он попер против американской повесточки, то лишился тамошних долларов, ему одна дорога — на родину, и что же, сразу к жениным похоронам, а то и за решетку? Не по-профессорски, прямолинейно, что на фоне изящного решения корпоративного вопроса… как-то не бьется.
Полковник, глянув на часы, заторопился:
— Но это все лирика, а не пора ли что-то написать? Нам завтра умный план презентовать.
Гуров вздохнул. В самом деле, что-то надо.
— Приступим.
Дома, потягивая умиротворяющий вечерний бокал, Лев Иванович снова и снова возвращался к делу Паскевич.
«Если бы не сомнения Орлова, и мысли бы кривой не возникло. Сыскари поработали как положено, толково, скрупулезно и вполне профессионально. Родственники, знакомые, соседи, коллеги, лица, последними видевшие, — опрошены, обстоятельства описаны толково. Грамотно, тщательно родственники проработаны, это и понятно — нельзя же исключать заинтересованности, даже если родственники демонстрируют горе самое правдоподобное…»
Вот задался бы полковник Гуров целью придраться любой ценой, уличить коллег в халатности — пожалуй, труднехонько бы пришлось.
Высказывали ли пропавшие намерения уехать, сменить место жительства, имелись ли причины для ухода из дому…
Имеются ли заболевания, которые могли стать причиной скоропостижной смерти, потери памяти, утраты ориентации на местности, во времени…
Не высказывались ли мысли о самоубийстве, не было ли психотравмирующей ситуации…
Носили ли пропавшие документы постоянно с собой или нет, одеты ли были по сезону…
Могли ли пропавшие подсадить в свой автомобиль незнакомых лиц…
На все нужные вопросы получены правильные ответы, причины несвоевременного сообщения о пропавших вполне естественны, подозрений не вызывают.
При таких раскладах чисто по-человечески понятно, по каким причинам следователь исходит из отработки и подтверждения проверочной версии о том, что причины исчезновения женщин криминального характера не имеют и все они в силу определенных причин совершенно не имеют желания о себе сообщать.
Все, что нужно, в бумагах есть. Нет лишь ни Томиной, ни Золий, ни теперь уже Паскевич.
«И совесть именно чисто по-человечески не дает успокаиваться на том, что пропал Максим, — ну и пес с ним. Хорошо, пусть не убийство. Ведь та же пропавшая, предположим, может не иметь возможности сообщить о себе в силу естественных причин — скажем, внезапно утратив память в силу травмы или еще чего-либо и почему бы и не преступного посягательства. Где они? Что с ними?
Поделиться книгой: