Яд минувшего

– Хорошо. – Значит, Никола очередной раз рискнул ради своего «монсеньора». – Верните браслет и проваливайте.

– Я хотел бы коснуться лба монсеньора, – затянул свое врач. – Весьма вероятно, у монсеньора жар.

– Обойдетесь. Вы слышите звон или мне кажется?

Не звон – рокот. Глухой, рваный, тревожный.

Крик гитары и дальний стук копыт. Ночью кони несут на себе тревогу, черные кони, идущие шагом…

Мимо расщелин и скал вниз, с перевала,Ехало четверо конных, ночь умирала,Ехало четверо конных к южному морю,Ай-яй-яй-яй, вниз с перевала…

– Монсеньор, все тихо.

Тихо… Это называется «тихо»? Но тишина тоже звенит, поет, кричит ночной птицей, бьет в полуденный колокол. Нет ничего звучней тишины.

– У монсеньора от жара сгустилась кровь. Это может вызвать головную боль и бред. Науке известно…

Может?! Уж вызвало.

– Где браслет?

– Вот он.

– Дай.

На старом золоте знакомый зигзаг. Молния! Молнии, рвущие небо, молния, расколовшая герб. Он клеймен молнией, как Дракко, а дальние струны все звенят, только тише. Неужели они замолкнут совсем? Будет жалко.

Ай-яй-яй-яй, вниз с перевала…

Женщина спала, обняв подушку. Сон и утро ее не красили, но за утром приходит вечер, а потом вернется ночь. Ночью женщины красивы, как кошки, а цветы пахнут сильнее… Хорошо, что спит: прощанье и слезы не нужны никому. И она не нужна.

Вино на столе очередным соблазном или напоминанием о запретах, смешным напоминанием, мелким… Он не пил вечером, не пил ночью, не станет пить и утром. Есть вещи, которые пьянят сильнее. Например, жизнь. Ты думал, что заткнул дыру, что не твои это желания и не твои слова, а судьба тебя обыграла. И поделом – не говори, если тебя слышат. Не говори, если не знаешь.

Синие звезды на скатерти, как непривычно они выглядят на беленом полотне. Пусть остаются. Рядом с кошельком. Брошенный кошелек, ненужные драгоценности, невыпитое вино, уставшая женщина… Аллегория тщеты и упущенных радостей, как сказал бы Сильвестр, а сегодня нужны сталь, свинец и немного удачи. Куда меньше, чем обычно. Как звали того храбреца, что не убоялся ни изначальной твари, ни полчищ варитов и умер на месте, получив за шиворот лягушку? Твоя лягушка тебя ждет, одна радость, сегодня все закончится. Совсем. Это не только твой конец, это конец ловушки, больше в нее никто не попадет. Больше некому.

Скрип двери, утренний холод… День будет ясным и холодным, еще не зима, уже не осень, очень подходящий день. Жаль, не выйдет напоследок глянуть на цветущие гранаты или хотя бы на сирень. Старые площади в лиловой и белой пене, они еще будут, и это правильно, потому что они, если угодно, и есть Вечность… Если нет боли, смерть делает нас сентиментальными. Нет ничего глупей предсмертных писем, это ли не доказательство того, что смерть глупа?

Моро тянет морду, тихо, радостно ржет, а вот это он зря. Помолчи, не надо! Нехорошо тебя впутывать в сегодняшнюю смерть, но иначе не выходит. То, что можешь ты, не сможет никто, тут мы парочка хоть куда!

Любопытно, что будет дальше. Обидно смахнуть карты со стола и не увидеть, как их подберут, но как же красиво ты влип! Под такую притчу старик Рафиано четыре договора подпишет, один другого золотее. И подпишет! Но сначала будет война, жаль, уже не твоя.

Отодвинуть засов, отворить ворота, вскочить в седло и не оглядываться. Сзади – туман, впереди – дым, в котором прячется пламя. Дым от пороха белый и мертвый, дерево живое, и горит оно черным.

Черный и белый – два дыма и флаг, которому ты задолжал, а твой последний дом уже далеко. Забавный такой дом… Шесть окон, облетевший виноград, скрипучие ворота, измятая скатерть, женщина без имени – ничего этого больше нет, осталась только дорога, ей по тебе и плакать, а еще лучше – смеяться.

Пыль глушит звон подков, пляшет, закидывает голову, предвещая рассвет, звездный Конь, алой ройей блестит косящий глаз-Каррах, Синиил-копыто пробивает зеленый небесный лед…

Мимо убитых озер в звездах усталыхЕхало четверо конных, утро вставало,Ехало четверо конных, таяли зори,Ай-яй-яй-яй, в звездах усталых…

4

Снег давно растаял, вода была красной от крови, в красном зеркале четырьмя звездами дрожали огоньки свечей. Странно, свечи, когда их зажигали, казались одинаковыми, а горели по-разному. От той, что стояла перед Ойгеном, осталась половина, а стоящая справа почти сгорела.

Жермон покосился на запястье – порез все еще кровоточил. К рассвету граф Ариго окончательно станет бергером и получит талисман для себя и своих потомков, если он ими когда-нибудь обзаведется, что вряд ли. Война не лучшее время для свадеб, чего хорошего, когда тебе смотрят вслед, просят вернуться, плачут…

Черноволосый человек потрепал по шее коня и поднял голову – небо сияло чистой, неимоверной синевой, только вдали маячило облако, странное и одинокое, похожее на птицу с четырьмя головами, да сияли назло солнцу четыре разноцветных звезды.

Черноволосый изогнулся, что-то поймал над самой землей, вскочил на своего вороного и выехал из рощицы. Мориск шел медленно, словно нехотя, а по небу плыла четырехглавая птица.

Всадник не оглядывался, он знал, что его ждет, и Жермон Ариго тоже знал. Его там не было, и он был. Солнечным лучом, рассветной звездой, алым листом, подхваченным над самой землей горячими пальцами, ветром, поднявшим пронизанную светом пыль, летящей в никуда пылинкой.

Темный силуэт медленно исчезал в золотом сиянии, клубились пылинки, их становилось все больше, уходящего затягивало дымом, заметало то ли пеплом, то ли снегом…

Сухой треск, словно кто-то переломил палку, чернота за тусклыми стеклами, человек напротив. Лицо Ойгена, а глаза чужака, глядящего сквозь тебя, сквозь стену, сквозь ночь. Древние, усталые, обреченные.

Кто придумал этот обычай? Бергеры привезли его с собой или переняли в Золотых Землях от тех, кто теперь позабыл сам себя? Зеркало, снег, огонь, камни и кровь. Снег становится водой, кровь людская мешается с кровью земли, а зеркало отдает долги звездам. Как только Ойген все это запомнил? Хотя барон помнит все.

Фитилек зашипел и погас, с неба покатилась желтая звезда, рассыпалась снежной золой, волосы уходящего стали седыми.

– Стой! – крикнул Ариго. – Да стой же!

Полный дыма ветер подхватил крик, понес над замерзающей землей. Всадник не оглянулся. Вороной все так же мерно шагал вперед. Уже не по земле, по облачным клубам. В редких прорывах мелькали серые птичьи крылья, а под ними, становясь все меньше, все игрушечней, плыли крыши, леса, реки…

Жермон снова закричал, ответа не было. Еще две звезды задохнулись в дыму, но солнце светило упрямо и отчаянно. Только бы вспомнить имя всадника, вспомнить и позвать, но лицо, сердце, память резали острые льдинки, дым валил все гуще, из белого становился серым, из серого – иссиня-черным.

– Стой! – Перед глазами метнулась птица, по зрачкам резанул серебряный луч, свой камень он оправит в серебро. – Стой!

Из четырех свечей осталась одна, та, что была ближе всех. Небо за окном отливало синим, синей стала и вода, словно кровь ушла в зеркало, разделившее ветер и камни, миг и вечность.

Догорала свеча, глухо стучало сердце, рвался в дом поднявшийся ветер. Кто-то уходил, чтобы они остались. Они оставались, потому что кто-то уходил.

Конские ноги вязли в тяжелых черных тучах, как в снегу, небо начинало алеть, хотя солнце и не думало садиться. Оно плыло по небу красным огромным сердцем, с которого капала кровь, а дымные облака превращались в тяжелые медленные волны.

– Стой, раздери тебя кошки! Назад! Аэдате маэ лэри!

Всадник все-таки оглянулся. Он был далеко и совсем рядом. Жермон разглядел сжатые темные губы, прилипшую ко лбу прядь, бешеные синие глаза. У смерти синий взгляд, а какой взгляд у жизни?

– Надо брать свой камень левой рукой и вынимать из воды. – Ойген уже не сидел, а стоял, широко расставив ноги. – Этот камень будет нести в себе эту ночь четыреста лет.

Ариго послушно поднялся и одновременно с бергером сунул окровавленную руку в показавшуюся кипятком воду. Пальцы сами сомкнулись на чем-то твердом и круглом. Жермон раскрыл ладонь и увидел полупрозрачный камешек, темно-синий, с чем-то светлым и зубчатым внутри.

– Ты поймал утреннюю звезду, – удовлетворенно объявил бергер, показывая что-то иссиня-зеленое, – а я – морской лед. Это очень удачно.

…Над последним огарком вилась тоненькая дымная струйка. Сквозь выгоревшие занавески светило солнце.

Часть II. «Шут»[8]

Как раз те люди, которые во что бы то ни стало хотят всегда быть правыми, чаще всего бывают неправы.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1. Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. 6-й день Зимних Скал

1

Врач зудел обнаглевшим шмелем, закатывал глаза и путался под ногами, но Робер все равно дошел до окна и тут же рухнул в кстати подвернувшееся кресло.

– Монсеньору следует лечь, – возрадовался «шмель». – Я немедленно пришлю монсеньору тинктуру, составленную из…

– Что мне следует, я как-нибудь разберусь! – рявкнул Иноходец. Лекарь делал свое дело, и делал неплохо, но благородный пациент испытывал жгучее желание запустить в надоеду чем-нибудь тяжелым. Сдерживаясь из последних сил, Робер отвернулся от милосердно-укоризненной рожи и тут же нарвался на собачий взгляд Сэц-Арижа.

– Жильбер, найди мне капитана, тьфу ты, генерала Карваля, – велел Эпинэ, прикрывая глаза ладонями, за что и поплатился: врач ринулся вперед не хуже унюхавшего падаль ызарга.

– Это очень дурной симптом, – торжествующе возвестил он. – Очень! Необоримое желание укрыться от света вкупе с нарушениями сна и слуховыми галлюцинациями могут означать…

– Они означают одно, – огрызнулся Робер, – нежелание вас видеть. За помощь я благодарен, но больше в вас не нуждаюсь. Сэц-Ариж вам заплатит.

– Моя совесть не позволяет вас покинуть, – уперся лекарь, – вы нездоровы. Вы очень нездоровы.

– Генерал Карваль, – крикнули из-за двери, – желает справиться о здоровье Монсеньора.

И этот туда же! Здоровье… Какое, к Леворукому, здоровье, когда все летит в Закат!

– Входите, Никола! Жильбер, ты заплатил врачу?

– Еще нет, Монсеньор.

– Заплати, и чтоб духу его здесь не было. И проследи, чтоб к нам с генералом никто не лез.

– Да, Монсеньор. – Сэц-Ариж попытался подмигнуть Карвалю, но коротышка был то ли слишком непонятлив, то ли, наоборот, понимал все.

– Капитан Сэц-Ариж, – повысил голос Иноходец, – вы свободны.

– Да, Монсеньор.

Спина Жильбера выглядела обиженной. Ничего, переживет. Робер пристроил больную руку на подлокотнике и взглянул на военного коменданта.

– Если вы спросите, как я себя чувствую, я вас убью.

– Я не стану спрашивать, – шутить Карваль так и не выучился, – но я очень рад, что вы пришли в себя.

– Я рад еще больше. Что в городе?

– Тихо, – утешил маленький генерал, – но это плохая тишина. Хуже, чем в Старой Эпинэ накануне вашего возвращения. Есть довольно много новостей.

– Давайте, – затылок ныл зверски, а запястье горело, словно рану натерли перцем, но валяться было некогда. Никола – молодец, но совесть тоже иметь надо.

– Альмейда наголову разбил дриксенский флот. – Никола привык начинать с самого дальнего. – Из Хексберг в… простите, Монсеньор, все время забываю дриксенские названия, вернулся единственный корабль, на котором находился один из второстепенных адмиралов.

– Ему будет трудно жить, – посочувствовал неведомому дриксенцу Робер. – Откуда, кстати, это известно?

Левий не на кошке скачет! На сколько его прознатчики обогнали прочих? Самое малое на неделю. Его высокопреосвященство вообще молодец, надо бы к нему сходить, возблагодарить Создателя за чудесное спасение и выпить шадди.

– Третьего дня по городу поползли слухи, – Карваль смешно наморщил нос, – потом посол кесарии их подтвердил. Готфрид объявил четырехдневный траур. По словам посла, причиной поражения стал небывалый шторм.

– А причиной поражений в Фельпе, надо полагать, был штиль. – Эпинэ незаметно передвинул руку, лучше не стало.

– Монсеньор, – маневра своего «Монсеньора» Никола предпочел не заметить, – мне думается, кесарь отложит военную кампанию против фок Варзов.

– Если не дурак, – уточнил Робер, не испытывая по поводу «гусиных» неудач ни малейшего сожаления.

– Победа Альмейды была принята обывателями с воодушевлением. – Цивильный комендант Раканы-Олларии значительно сдвинул брови. – Горожане не сомневаются, что верные Олларам войска разобьют неприятеля и повернут на столицу.

Именно это они и сделают, и Лионель должен опередить фок Варзов. Робер облизнул сухие губы:

– В любом случае они подойдут не раньше весны, а настроения, о которых вы говорите, меня не удивляют. Мы принесли людям мало хорошего.

– Не мы, – взвился Карваль, – а Ракан и его отребье.

Неделю назад Никола сказал бы «северяне», но Дора примирила маленького генерала со «спрутами». С одной стороны, это было хорошо, с другой – очень плохо. В Доре лиловые пришлись кстати, в авантюре с Савиньяком они – помеха, причем немалая. Придды слишком много задолжали Олларам, а Валентин не из тех, кто забывает.

– Граф Гонт уже вступил в командование гвардией?

– Нет, Монсеньор, – Карваль как-то странно мигнул. – Я должен вам сообщить, что Медузой оказался Удо Борн.

– Удо? – не понял Иноходец. – Чушь какая! А почему не Темплтон, не Мевен, не вы, наконец?

– Его застали за составлением очередного манифеста, – Карваль буквально исходил неодобрением. – Борн не запер двери, ему следовало быть осторожней.

Осторожность осторожности рознь. Если ты – Суза-Муза и пишешь гадости про его величество, следует запираться, но, запираясь, ты привлекаешь внимание. Удо понадеялся на судьбу, а та повернулась задом и лягнула.

– Он арестован?

– Был, – маленький генерал нахмурился еще больше. – Ракан лишил Борна всех привилегий и выслал за пределы Великой Талигойи. Я послал вдогонку Форестье, предположив, что Борн захочет передать что-то вам или Темплтону.

– Вы поступили совершенно правильно. – Значит, Удо. Сдержанный, спокойный, унимавший рвущегося с привязи Темплтона… Жаль, они не поняли друг друга. – Где письмо?

– Сожалею, Монсеньор. Догнать Борна не удалось. Герцог Окделл вывез его глубокой ночью под охраной. В Барсине Борна должны отпустить, и Форестье его догонит. Если они разминутся, напишем в Ло.

У Карваля на Эпинэ свет клином сошелся, но Борну на юге делать нечего, он поедет или к брату, или все к тому же Лионелю.

– Монсеньор, – Сэц-Ариж вновь торчал на пороге, правда, без лекаря.

– Жильбер, я же просил!

– Монсеньор, теньент Грейндж просит об аудиенции.

Грейндж? Ах да, офицер, который помешал сговориться с разбойниками. У бедняги талант являться не вовремя, но прогонять его неразумно. Во всех отношениях.