Яд минувшего

– Ты думаешь, это Удо? – Ричард с ужасом взглянул в спокойное невеселое лицо. – Он хотел вас убить? Уже тогда?!

– Не он, а его, – Альдо прекратил ходить и остановился, засунув руки за пояс. – И не хотели, а убили. Чтобы молчал. Я сделал ошибку, послушав Матильду и Левия, в Багерлее Удо был бы жив.

Удо отравили?! В доме Окделла? Ноги подогнулись, и Ричард, ничего не соображая, плюхнулся на королевский стул.

– Вот-вот, – махнул рукой Альдо, – только и остается, что упасть.

Дик смотрел перед собой, но ничего не видел, вернее, видел осеннюю Эпинэ, дождь, мчащегося рядом Борна, его крик: «Держись, Окделл! За мной!» Они врубились в грязные шеренги, все смешалось, потом из холодного месива вновь вынырнул Удо. Это было спасением…

– Убийца, кто бы он ни был, боялся признаний Борна, – ровный голос сюзерена прервал воспоминания, будто дверь захлопнул. – Бедняга так и не сказал, как докатился до измены. Чем больше я думаю, тем сильнее склоняюсь к мысли, что Удо пошел против нас не своей волей.

Конечно! Борн не мог продать, но его могли запутать, обмануть, запугать, наконец. Не смертью, нет, есть вещи пострашнее, но великодушие Альдо могло развязать Удо язык. Наверняка бы развязало, и Сузу-Музу заставили замолчать.

– Ваше величество, – твердо сказал Ричард, – Удо Борн умер под моей крышей, и я обязан его похоронить.

– И похоронишь, – столь же твердо ответил сюзерен. – Представишь, что его разорвало ядром, и похоронишь. Дикон, никто не должен знать, что случилось с Удо. Это наш шанс схватить убийцу за руку. Мерзавец наверняка примется расспрашивать, в том числе и тебя, так что будь настороже. Суза-Муза, нападение на Робера, убийство Борна – звенья одной цепи. Поймаем отравителя, распутаем весь клубок.

– Конечно, – пальцы сами собой сжались на цепи Найери, – конечно, Альдо. Мы его найдем.

– Ты уже начал игру, – рука сюзерена легла на плечо вассала, – нам остается лишь продолжать. Джереми придется расчленить тело, поверь, другого выхода нет. Я мог бы тебе приказать, но хочу, чтоб ты понял: иначе нельзя. Мы не можем терпеть во дворце отравителя.

– Во дворце? – задохнулся Ричард. – Во дворце?!

– Другого ответа нет. – Альдо присел на краешек стола, глядя в расписной потолок. – У тебя Борн ничего не ел, с тобой все в порядке. Значит, его отравили здесь. Убийца понял, что другой возможности не будет, и всыпал отраву в алатское пойло. Хорошо, его было мало, мне не хватило.

– Ты же не стал пить с Борном, – пролепетал юноша, – и Мевену запретил.

– С Борном не стал, – король по-прежнему глядел куда-то вдаль, – но с Матильдой, когда вы ушли, выпил бы, если б осталось. А так мы просто болтали, вернее, ссорились, а потом она уснула. Прямо в кресле. Как это ни смешно, ее опять спасла дайта. У меня в голове крутились щенки, я вспомнил про Мупу и про то, что лекарь сказал о сонном камне. Этот яд усыпляет, Дикон. Просто усыпляет. Дашь человеку выспаться, и с ним ничего не будет, но если разбудить… Хотя чего тебе рассказывать, ты же видел.

– Значит, ты понял… что это яд?

– Тогда нет. Матильда не молоденькая, встала рано, пила эту свою дрянь… Она могла просто уснуть, но пуганая ворона куста боится. Я запер дверь и помчался за Дугласом, но он уже уехал. Я вернулся к Матильде, настрого запретил камеристкам к ней лезть, пока не позовет, и потащился на прием. Мне было не слишком-то весело, особенно когда я думал о тебе.

– Ты думал, меня тоже отравят?

– Нет, – Альдо подошел к часам и потянул гири. – Я и вообразить не мог, что ты потащишь Борна к себе. По моим расчетам, вы должны были подъезжать к Мерции. Я послал вдогонку гимнета, он вернулся ни с чем. Потом явился Дуглас, с ним было все в порядке, к утру я уверил себя, что шарахнулся от тени…

Сюзерен мог умереть. И Темплтон, и Матильда, и Мевен. Дикон облизал пересохшие губы:

– Я прикажу Джереми разрубить тело. – Святой Алан, какие страшные слова, но иначе нельзя. Эта война не знает ни милосердия, ни благородства.

– Что ж, решили, и хватит об этом. – Альдо топнул ногой, словно стряхивая с сапога налипшую грязь. – Сегодня последний день Излома, проводим его по-человечески. И… Дикон, четвертую чашу мы с тобой поднимем в память Борна. Он так долго был нашим другом, а врагом – всего несколько дней.

Глава 8. Талиг. Хербсте Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. Ночь с 5-го на 6-й день Зимних Скал

1

Небо затянули тучи – низкие, тяжелые, полные снега, только на западе в мохнатой облачной шкуре зияла прожженная солнцем дыра. Юго-восточный ветерок пересыпал снежную пыль, над дальними тополями кружило невесть откуда взявшееся воронье.

– Мы должны смотреть, как солнце уходит в землю до половины. – Командор Райнштайнер говорил о предстоящем ритуале, как об арьергардном сражении. – Потом мы возьмем снег, по которому прошла кошка, и пойдем в дом зажигать огонь. Свечи должны загореться во время заката. Они будут долго гореть, и в это время нельзя говорить и покидать свое место. Если ты еще не сделал все необходимое для долгого ожидания, я советую сделать это незамедлительно. Времени осталось мало.

– Я готов, – кивнул Жермон, глядя на розоватый вечерний снег.

– Тогда нам следует начинать, – уведомил бергер, вытаскивая из-за пазухи пятнистую беспородную кошку, приблудившуюся к кашеварам арьергарда. – Я вынужден просить прощения у бедной малышки, но придется ей сделать лапы и хвост мокрыми и холодными.

Киска протестующе замяукала, широко раскрывая розовый рот, но Ойген Райнштайнер был не из тех, кто считается с чужим мнением.

– Оставь свой след первой на этом снегу, – велел барон извивавшейся кошке и решительно швырнул ее в сугроб. Мелькнули черно-белые пятна, раздался жалобный мяв.

– Это было необходимо, – объяснил бергер то ли Ариго, то ли своей жертве, с воплями пробивавшейся сквозь снежную целину домой, к кухням.

– Как же мне надоели эти праздники! – невпопад посетовал Жермон, глядя на застывшие тополя. – Если б не они, все было бы ясно.

– Ты имеешь в виду намерения фельдмаршала Бруно? – уточнил Ойген, провожая глазами барахтающуюся в снегу киску. – Мы можем предугадать его действия с большой вероятностью. Кавалерия дриксов очень старательно занимается разведкой, я отнюдь не буду удивлен, если Бруно уже имеет о нас должные сведения.

– Если так, нам остается оставить заслоны и отойти к Шафгазе.

– Разумно, – согласился командор. – Бруно фок Зильбершванфлоссе слишком осторожен, чтобы продолжать зимнее наступление, игнорируя армию фок Варзов, но что он сделает: атакует, укрепится на Хербсте или отойдет?

– Выбор небогат, – рассеянно откликнулся Жермон, щурясь на повисший над острыми верхушками алый диск. – Всерьез воевать или зимовать в открытом поле одинаково противно, а до Аконы им не добраться. Бруно это, надо полагать, видит. Думаю, он вернется к границе и будет ждать весны.

– Это очень похоже на правду, – по физиономии бергера плясали закатные блики, изображая румянец, – но так ли это на самом деле, покажут ближайшие дни. Тебе, мой друг, нужно быть готовым ко всему, и ты готов, о чем я с удовольствием доложу.

Будь на месте Райнштайнера кто-то другой, Жермон бы огрызнулся, но бергер не льстил и не заигрывал. Он пришел к выводу, что генерал Ариго содержит вверенные ему войска в порядке, о чем и собирается сообщить регенту, при особе которого состоит. Очень просто.

– Спасибо, Ойген, – усмехнулся граф Ариго. – Передай герцогу, что мы тут неплохо устроились.

– Непременно, – пообещал барон. – Я очень рад, что ты не успел уехать в столицу. Ты удачно сочетаешь северный холод и южную дерзость, что очень хорошо для войны.

– А уж как я рад, что остался, – подкрутил усы Жермон. – Но Олларии нам не миновать, разве что старший Савиньяк поторопится.

– Это было бы весьма уместно, – улыбнулся, вернее, показал крупные зубы Райнштайнер. – Наша армия будет очень серьезно занята, но надолго оставлять столицу в руках пресловутого Ракана нежелательно. Известия, которые получает регент, настораживают. Казни, грабежи, осквернение могил и храмов не могут привести ни к чему хорошему.

– Да уж, – буркнул Ариго, вспоминая льющуюся воду и позеленевший от времени мрамор. Перед отъездом в Торку его занесло в Старый Парк. Лишенный имени и наследства олух до ночи просидел на краю бассейна, на прощанье высыпав в прозрачную воду все, что было в кошельке. На счастье. – За святого Фабиана и храм Октавии голову отвернуть мало!

– Человек, подобным образом навязывающий себя миру, рискует разбудить очень большие неприятности, – назидательно произнес барон. – Франциск сделал очень много нового, но он не оскорблял старое. Ракан думает, что он лев, но он собака, лающая в горах. Лай может сдвинуть лавину, однако пес слишком глуп, чтобы это понимать. Это будет трудный Излом, Герман. Я очень рад, что не имею никого в этом мире и могу исполнять свой долг, не оглядываясь на свое гнездо.

– Разделяю твою радость, – пробормотал Жермон то ли Ойгену, то ли крепчавшему ветру.

Солнце уже насадило себя на древесные пики и теперь сползало по ним все ниже и ниже, кошачьи жалобы смолкли, только пушистый розовый ковер рассекла неширокая синеватая борозда. Зима на берегах Хербсте не походит ни на зиму в Торке, ни на зиму в Эпинэ, хотя какая в Эпинэ зима? Тающий на лету снег, злые серые дожди да неистовство вырвавшихся из Мон-Нуар ветров. Очумевшие облачные стада задевают верхушки каштанов, ледяные струи шипят закатными тварями, свиваются в водяные вихри, пляшут по раскисшим склонам…

Буря проносится, и вновь тишина и солнце. Яркое, разрывающее свинцовую муть. Несколько дней слепящей синевы – и новая буря мешает рыхлое небо с раскисшей землей. Доберется он когда-нибудь до Эпинэ или так и умрет на севере, как жил?

– Не знаешь, из дома что-нибудь слышно? – Жермон зарекся спрашивать давным-давно, но закат и бергерские откровения сломали старые печати.

– Из дома? – Если б Ойген умел удивляться, можно было подумать, что он удивился. – Мой друг, я тебя не понял.

– Я про Эпинэ, – объяснил Жермон, старательно глядя вдаль. – В конце концов, вся эта заваруха началась именно там.

– Я понимаю, что тебе эта земля не безразлична, – назвал кошку кошкой барон. – О том, что большая часть мятежных дворян ушла за герцогом Эпинэ в Олларию, а губернатор Сабве бежал, ты знаешь. Во главе лояльных Олларам графств, как ты можешь догадаться, стоят граф Валмон и графиня Савиньяк. Дворянство юга начинает шевелиться, весной с мятежом будет покончено. Сейчас все ждут, что сделают кэналлийцы… О, зегнершафферен[6]!

…Изумрудная волна неслась через облачный прорыв от берега к берегу, смывая и золото, и кровь. Достигшее земли солнце стало прозрачно-алым, словно маки на горных склонах, а небо вокруг расцвело нежной весенней зеленью. Тот же манящий, нездешний свет лежал на дальних холмах, на спящей Хербсте, на тучах, что нависали над готовыми к прыжку армиями.

– Оно уходит, – резко бросил Ойген, разбивая весенний сон, – мы должны спешить. Берем снег!

Бергер, встав слева от кошачьего следа, быстрыми точными движениями сгребал зеленый снег в кожаный горский мешок. Жермон сорвал перчатки и бросился направо. Изумрудный холод обвивал руки, мешок наполнялся, а солнце стремительно уплывало за хрустальный горизонт.

– Хватит, – решил Райнштайнер, и они кинулись в дом лодочника, приютившего генерала. Все было готово, оставалось высыпать снег в здоровенную медную миску на привезенные Ойгеном разноцветные камешки, резануть друг друга по запястью и зажечь четыре свечи.

…Они успели, последний огонек вспыхнул за мгновенье до того, как алый солнечный осколок окончательно ушел в землю.

2

Башня казалась древней, как само море, из волн которого ее подняла ныне угасшая сила. Сооружение доживало если не последние дни, то последние годы. Некогда несокрушимое, оно обветшало: по стенам змеились трещины, зубцы раскрошились и осыпались. Башню было жаль, как жаль живое существо, чей срок близится. Так было и с Эгмонтом, и с комендантом Барсовых Врат, имя которого Повелитель Молний запамятовал, и с Жозиной…

Привычно заныло запястье, и Робер принялся растирать больную руку, отгоняя надоедливую боль. Он был совсем один на залитой закатным пламенем верхней площадке. Черно-красные плиты истерлись и растрескались, в бесчисленных выбоинах что-то дрожало – то ли вода, то ли вино, то ли кровь. Эпинэ нагнулся пощупать и отдернул руку. Глаза лгали: камни были сухими и горячими, такими горячими, что занесенный ветром ржавый лист вспыхнул и рассыпался легким пеплом. Раскаленная башня, несущий гарь ветер… Лэйе Астрапэ, отчего же так зябко?

Повелитель Молний огляделся в поисках оставленного плаща – ничего, только обветшавшие зубцы и обман. Эпинэ потер многострадальную руку и побрел вдоль осыпающихся бойниц, вглядываясь в полыхающий горизонт, над которым повисли четыре солнца. Это не пугало и даже не удивляло, как не удивляли рвущийся сквозь грохот прибоя конский топот и отдаленный струнный звон. Эпинэ помнил эту песню – недобрую и очень старую. Песня была ровесницей башни, но те, о ком шла речь, родились еще раньше.

Мимо пустых городов, к южному морю,Ехало четверо конных днем, полным горя,Ехало четверо конных, горбясь устало,Ай-яй-яй-яй, к южному морю…

Четыре молнии вырвались из клубящихся облаков и ушли в красное море, зло и беспомощно закричала невидимая птица, волны с четырех сторон грохнули в стены, разбились о блестящий камень, алыми ройями вспыхнули брызги.

Ай-яй-яй-яй, в вечерних зорях…

Далеко за морем, у исхлестанных ветрами гор, заржала лошадь, разбудила серую осыпь. Камни, раздраженно шурша, поползли, покатились, полетели вниз, облака пыли окутали синий перевал, но Они не оглянулись.

Мимо обрушенных стен, цепью предгорий,Ехало четверо конных в вечерних зорях,Ехало четверо конных, ночь наступала,Ай-яй-яй-яй, в вечерних зорях…

Рушились скалы, ветры взметали тучи пепла, море вскипало гривастыми волнами, раз за разом били в иссохшую землю молнии, а Они ехали вперед. Не оглядываясь, не сожалея, не прощая, и небо за ними было багровым и пустым – ни солнца, ни луны, ни облачка, только пять незнакомых звезд. Одна вздрогнула, покатилась вниз, и все погасло. Нет, это погасла свеча у изголовья!

Эпинэ приподнялся на локте и понял, что лежит в постели. Собственной. Ничего страшного, бывают сны и похуже.

– Монсеньор! Монсеньор, вы очнулись?

Сэц-Ариж! Только его здесь не хватало!

– Жильбер? Что ты тут делаешь?!

– На Монсеньора напали…

Нападение и трупы на полу он помнил, как убивал – нет.

– Раз уж ты тут, дай воды.

– Монсеньор…

Робер схватил стакан, в нем была вода. Холодная, чистая, настоящая. Жажда ему не приснилась, а остальное?

– Монсеньор, вам что-нибудь еще надо?

– Надо. Уйди!

Убрался. Наконец-то все убрались, и он свободен до утра. Свободен, как не бывал давно, а может, и никогда.

Прошлое погасло, будущее не взошло, осталось несколько часов на краю Заката. Слишком мало, чтоб добраться до поросших гранатами склонов, но жизнь везде жизнь. Даже здесь…

Облетевшие каштаны, а за ними – дом. В окне на втором этаже мерцают свечи, кто их зажег? Он? Она? Она и Он? Маленькая загадка, которая может развлечь. Найдись в этой дыре гитара, он не стал бы искать общества. Дикий виноград на стене… Как кстати!

Приподняться в седле, ухватиться за лозу, подтянуться, опереться о выступ. Можно загадать на того, кто не спит, а можно не загадывать… Рука тянется к прутьям решетки, внизу звякают удила, над головой скалится сводница-луна. Вот и окно, а за ним – женщина. Лет тридцати, сидит у стола, смотрит в стену. Чья-то жена? Вдова? Девица? Последнее было бы досадно… Темные волосы, недурной профиль, вышитая сорочка.

Топнул о подмерзшую землю конь, стряхнул с неба чью-то звезду, предвещая завтрашнюю кровь. Одиночество вечно жжет ночами свечи. Одиночество, страх, болезнь и любовь, но только одиночество смотрит в стену, как в зеркало.

Поудобней ухватиться за решетку, стукнуть в стекло раз, другой, третий… Повернула голову. Ей больше тридцати, но не слишком. Закричит, бросится вон из комнаты, откроет окно? Открывает. Одиночество гостеприимно.

– Кто вы?!

– Это так важно?

– Чего вы хотите?

– Ничего, а сейчас вас. И еще завести во двор коня.

Скрип, шорохи, тяжелое дыханье, дальний конский топот и еще что-то на пороге слуха. Какой-то звон.

– Сударь, сколько воды он выпил? Постарайтесь вспомнить.

– Полный стакан. Он опять потерял сознание.

– Кто потерял? – Робер-таки заставил себя открыть глаза. – Сэц-Ариж, я велел вам уйти, а не тащить ко мне лекарей или кто это тут с вами?

– Вы пришли в себя?! – Сейчас пустится в пляс. С топотом. – Монсеньор!..

– Какой сегодня день? – Спать не дадут, это уже понятно. – И что слышно нового?

– Пятый день Скал… То есть уже шестой…

Три дня без сознания. Весело… Боль раздирала запястье, словно кошка. Эпинэ поднес руку к глазам, она была туго забинтована.

– У монсеньора открылась старая рана, – зачастил заспанный лекарь, – кровотечение было сильным, кровехранилища пустели…

– Где браслет? – Росчерк молнии на золоте был уже бредом или еще нет? – Вы его сняли?

– Мы были вынуждены, – промямлил врач, – кровотечение… следовало остановить…

– К Леворукому! Что с Моро?! Если его никто…

– Монсеньор. – Сэц-Ариж выскочил из-за лекарской спины озабоченной блохой. – Все в порядке… Карваль к нему сразу пошел, и ничего, то есть порядок. Вчера даже в паддок[7] выпускали…