Помоги проекту - поделись книгой:
– Его нет! – Визгливый детский голос перекрыл шуршанье и шипенье. – А я хочу! Дай!
Девчонка. Толстенькая, щербатая, с изуродованной ожогами мордашкой. Лет шесть, не больше, и с ней бледнорожий толстяк в черно-белом.
– Мое! – Малявка топнула босой ножонкой. – Хочу! Сейчас хочу!
Толстяк подмел пол белыми перьями и водрузил шляпу на большую голову.
– Просим простить наше вторжение!
Старик в красном свел все еще черные брови, Джеймс поморщился, спящие не проснулись.
– Где он? – запищала девчонка. – Дай!
Черно-белый ухватил поганку за коленки и высоко поднял. Свечи погасли, но темней почему-то не стало.
– Не хочу! – Длинный бледный язык облизал губы. – Этих не хочу! Здесь все противные!
– Не хочешь, – зевнул толстяк, – не надо. Пошли домой!
– Нет! – Пухлая ручонка тыкала в зеленый свет. – Неси дальше! Туда!
Пришелец, тяжело ступая, пересек зал и водрузил свою ношу на стол. Малявка хихикнула, небрежно, словно танцовщица в ночной таверне, подобрала юбочку и, вихляя бедрами, пошла меж блюд и кувшинов. Пухлые ножки расшвыривали бутылки, вилки, соусники, веером разлетались брызги и объедки, звенели и лопались сброшенные на мозаичный пол тарелки, но спящие спали, а их соседи пялились на свои свечки.
Толстяк снова поклонился.
– Я вернусь, – пообещал он. – Вернусь и останусь.
Альдо приподнял кубок, взметнувшееся в нем пламя облизало лицо внука, камни на короне стали зелеными и тусклыми, словно их облепило мыло.
– Иди-иди, – обернулась топтавшаяся в заливном гадючка. – Бу-бу-бу!
Заиграла музыка. Внук встал, подал руку улыбающемуся Айнсмеллеру и спустился в танцевальный зал. В волосах цивильного коменданта желтела бумажная хризантема. Матильда глянула на стол – цветок из пасти данарского сома исчез.
–
Омерзительно запахло гниющей рыбой и застоявшимися благовониями. Танцующие сменили партнеров, они двигались медленно и плавно, как утопленники в канале, а музыка частила, спотыкалась, путалась. Скрипки вырывались из общего лада, взвизгивая придавленными поросятами, глухо, как в животе, урчали трубы, не к месту бил барабан, и вновь пьяно хихикали смычки.
Айнсмеллер облизнулся не хуже поганки на столе. В ответ полуголая толстушка взросло и жеманно хихикнула, еще выше задрала юбку, прошла по хребту ритуального кабана, отбросила с дороги чашу с винным соусом, вступила левой ножкой в грибы, послала воздушный поцелуй танцующим, наклонилась и вырвала из пасти молочного поросенка малиновую бумажную розу.
– Доброй ночи, фокэа. – Кресло, предназначенное помершему Анэсти, занял черный олларианец. Тот самый, из Агариса. – Вы опять там, где вас быть не должно.
– Как и вас! – огрызнулась алатка. – Я думала, вы гуляете только по кладбищам.
– Полагаете, существует разница? – улыбнулся аспид, кивая на клубящийся зал и спящий стол. – Я – нет.
– Вам виднее, – пожала плечами Матильда. Эсператист был не худшим бредом, причем именно бредом. Раз он тут, значит, она допилась до закатных кошек и все остальное тоже бред. Пьяный!
– Вот вам! – Девчонка на столе сбила на пол бокал Рокслея, задрала заляпанную жиром коленку и изо всей силы топнула по блюду с жареными голубями. – Вот!
Пары вновь сменились. Маленькая дрянь облизнула розу и швырнула в танцующих; Альдо не глядя ее поймал.
– Отдай! – завопила малявка. – Дурак! Я тебя не хочу! Фу! Иди вон!
– Фокэа, – монах встал, – вам лучше покинуть это сборище. На всякий случай. Я провожу вас.
– Благодарю, – буркнула Матильда, косясь на хохочущую девчонку. – Кто это?
– Идемте. – Олларианец бесцеремонно ухватил принцессу за локоть. Похабно взвыла труба, сидящий рядом с Ричардом дворянин, не открывая глаз, приподнял догорающий бокал и вновь поставил на стол.
– Дурак, – орала девчонка. – Отдай! Не твое!
– Молчите, – прикрикнул аспид, волоча королевскую бабку к позеленевшей, облупленной двери.
–
Айнсмеллер, обхватив за талию Берхайма, пронесся в каком-то локте от странного клирика, за цивильным комендантом, дразня малиновым цветком, летел обнимавший Окделла внук, третью пару Матильда не разглядела: Удо Борн в гвардейском мундире рывком распахнул дверь, черный спутник выпихнул принцессу за порог, в лицо плеснуло холодом и гарью, рыбно-имбирная вонь развеялась, за спиной досадливо чавкнуло гнилое дерево.
– Прошу меня простить, – поклонился олларианец, – вас следовало увести раньше.
– Ничего страшного, – соврала Матильда, – это не самый мерзкий прием в моей жизни.
– Это не ваш прием, фокэа, – покачал головой клирик, увлекая добычу вглубь зеркальной галереи, – и это не ваш дом.
А то она не знает, что не ее, только куда ей деваться от единственного внука, разве что в Закат!
Вдовствующая принцесса на ходу стянула провонявший праздником парик, принюхалась и швырнула на пол. Жаль, заодно нельзя выскочить из платья! Соображая, спит она или уже нет, женщина затрясла слипшимися лохмами. Зеркала отражали друг друга, в темных глубинах бесчисленными армиями вставали древние доспехи, меж которыми плыли две темные фигуры.
– Святой отец, – пропыхтела принцесса, проклиная шлейф, – у вас касеры нет? Или хотя бы идите потише.
Олларианец не ответил, в зеркалах возникли огни – золотые, теплые, живые, кто-то шел навстречу и смеялся, вернее, хохотал. Монах тоже улыбнулся: по галерее в обнимку шли два жеребца – черный и белый. То есть не жеребца, а кавалера в маскарадных костюмах, но ржали они и впрямь как кони.
– Доброй ночи, сударыня, – поклонился белый, – вам не страшно здесь в такую ночь?
– Теперь нет, – с достоинством произнесла Матильда, прикидывая, кто бы это мог быть. Черный ростом и статью напоминал Робера, в белом, несмотря на конское обличье, чудилось нечто кошачье или, если угодно, львиное.
– Фокэа ошибается, – клирик пригладил темные волосы, – страх не ушел, он приходит.
– Не страх, – поправил белый, – бой.
– Ваш бой, – уточнил черный, – только ваш. Вы одни…
– Я? – не поняла Матильда, оглядываясь на спутника, но его не было. Только мерцали, отражая друг друга, наливающиеся пламенем зеркала да светила сквозь стеклянную крышу древняя лиловая звезда.
– Круг замыкается, сударыня. – Голос белого казался знакомым. – Год и четыре месяца не будет ничего. Только в Весенний Излом Первого года кони Анэма сорвутся в галоп и подует Ветер. Если подует…
– Должен подуть, – топнул ногой черный. – Слышите, сударыня? Должен!
– Значит, так и будет, – заявила принцесса в настоящую конскую морду. Она уже ничего не понимала: пьяный бред мешался со сном, сон перетекал в явь, где-то пировали, пили, плясали, где-то плакали, ненавидели, молились, а она шла по расколовшей закат молнии меж двух жеребцов, и был один из них черным, а другой – белым.
Глава 7. Талигойя. Ракана (б. Оллария) 400 год К. С. 5-й день Зимних Скал
1
Полотенца. Горячие и мокрые. Что может быть гаже? Только пиявки! Прибить бы этих лекарей, лезут куда не просят! А того, кто их впустил, замариновать и всунуть, будем учтивы, в пасть бумажный розан. Чтобы знал!
Увы. Незамаринованный внук был недосягаем, а сырая жаркая пакость льнула к лицу, рукам, спине, не сдерешь – сдохнешь и скажешь, что так и было. Ее высочество судорожно вздохнула и кое-как разлепила веки. Никаких полотенец не было, как и лекарей, зато поясница прямо-таки разламывалась, а все остальное – голова, руки, ноги – дружно ныло и жаловалось на горькую долю. Комнате тоже было худо, иначе с чего бы ей вздумалось качаться и кружиться. Особенно подло вел себя потолок, пузырившийся, как подгорающая каша. Пузыри вспухали и с хлюпаньем лопались, выпуская облачка пахнущего имбирем дыма.
Пришлось повернуться, но стены вели себя не лучше: мало того, что они тоже пузырились и чавкали, по ним ползли зеленые муравьи. Мельтешащие полчища двигались кругами и восьмерками, обтекая портреты, с которых лыбились отвратительные рожи. Рожи дергали носами, подмигивали, облизывались, чмокали. Рожам было хорошо, Матильде – плохо. Очень.
Принцесса схватилась за разламывающуюся голову и села. Муравьи ускорили свой марш. Теперь они вытянулись в строгие шеренги. От муравьиного топота содрогался пол, каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Имбирные волдыри зачавкали громче, обдавая страдалицу ненавистным ароматом, и все из-за сома.
Сомы вообще зло, заливное вонючее зло, и едят его злодеи. Или злоеды? Надо попросить Левия, пусть проклянет сомов и прочих карпов. А что, очень даже просто! Рыбу жрут кошки, кошки – спутники Леворукого, значит, любой рыбоядец – адепт Врага! Вот бы все от такого эдикта забегали, только не выйдет… Левий держит Альбину, Альбина ест рыбу, значит, рыбу кардинал не проклянет. А может, он имбирь запретит? Имбирь и парики.
Матильда принюхалась: вонь шла на убыль, пузыри измельчали, муравьи тоже убрались, оставив на память малость отдалившийся топот. Ее высочество потерла виски, расползавшиеся червяками мысли потихоньку складывались в день, без сомнения, вчерашний. Последними из загаженной тинтой памяти всплыли провонявшая сомом хризантема и Удо Борн у двери. Дальше шел бред с черным олларианцем и говорливыми жеребцами. Жеребцы вылезли из зеркала, когда она упилась вдрызг, но что было до того?
Муравьиный топот мешал соображать, в горле пересохло, но принцесса мужественно продиралась из разгульной ночи в вечер, а из вечера – в день. Они сидели на помосте. Играл оркестр. На столе лежал сом. Робера не было. Она пила ореховую настойку, потому что Альдо чествовал Эпинэ. Ричард вернулся вместе с Удо? После всего?! Невозможно.
Удо был таким же бредом, как оживший Берхайм и взгромоздившаяся на стол малолетка.
За спиной послышалось шипенье, словно комнату заполонили ызарги. Шипенье перешло в медный грохот, Матильда хрипло ойкнула и схватилась за голову. Грохот повторился. Ее высочество повернула многострадальную башку, желая встретить смерть лицом к лицу, но это были часы.
Муравьи ни в чем не виноваты, они и не думали топать, это тикали часы. Сперва тикали, а теперь принялись бить. Золоченые часы с крылатыми безобразниками, знакомые, блестящие, противные. Кабинет! Ее угораздило свалиться не в спальне, не в будуаре и даже не за столом, а в кабинете.
Матильда встала, пол тоже встал. Дыбом. Пришлось плюхнуться назад, а все потому, что тюрегвизе нельзя мешать ни с чем. Тюрегвизе, настойка и вино по отдельности не зло, а вместе хуже Берхайма под имбирным соусом. Альдо объявил имбирную тинту гальтарским нектаром, а тюрегвизе кончилась, вот и пришлось пить настойку, но Робера Удо не трогал, покушение устроила какая-то свинья. Борна прогнали, убийца остался, тюрегвизе кончилась… Не вся! Полстакана осталось! Альдо выгнал Мевена до того, как тот выпил!
Они с Дугласом обещали сберечь долю гимнет-капитана, только вряд ли Мевен вспомнит… Тюрегвизе она сейчас допьет, а виконта угостит настойкой. Выпросит у Левия и угостит, кардиналу сам Создатель велел делиться.
Мечта о тюрегвизе пересилила страх перед брыкливым полом, и Матильда, кряхтя, поднялась. Пол наподдал как мог, но ее высочество на ногах устояла. Пол мотнул знакомым узорчатым ковром и замер, настал черед спины. Спать в кресле можно в двадцать лет, а в шестьдесят без кроватей и прочих подушек проклянешь все на свете.
Колени дрожали, по стенам вновь побежали волосатые муравьи, но женщина до стола все же доковыляла. Вожделенный стакан был пуст, надо полагать, она же его и выдула. Захотелось запить гальтарскую пакость, вот она и потащилась в кабинет. Выпила и узрела клирика с жеребцами, а могла бы и мармалюцу!
На всякий случай Матильда разыскала графин. Мерзавец не только опустел, он еще и высох. Больше в кабинете не нашлось ничего полезного, не считая белых императорских гвоздик. Гвоздики были свежими, значит, стояли в воде. Ее высочество без жалости вытащила букет и от души хлебнула. Вода была кислой – служанка плеснула в цветы уксуса, чтоб дольше стояли. Ничего, от уксуса еще никто не сдох!
Вылакав полвазы, Матильда намочила портьеру, обтерла лицо, шею и руки. Зеркала в кабинете не было, но ее высочество и так знала, что от нее сейчас даже Бочка шарахнется. Ничего, посидеть с полчасика вверх башкой, отеки спадут, можно будет переползти приемную и добраться до будуара, а там гребни, укропная вода и… фляжка.
2
Больше всего Ричарду хотелось оказаться в другом месте. На войне, в Надоре, в Багерлее, наконец, но Повелители Скал не бегают.
– Доложите его величеству, – громко потребовал юноша. – Герцог Окделл просит о незамедлительной аудиенции.
– Да, монсеньор. – Полуденный гимнет щелкнул каблуками, напомнив о Спруте. Гимнеты хоть и носили цвета Домов, подчинялись лишь государю и своим офицерам. Ричард это помнил, но видеть лиловое было еще неприятней, чем синее. Синий… Цвет смерти – проклятый цвет!
Ночные хлопоты и последующая скачка вытеснили на время и вину, и страх, теперь спешить было некуда и делать нечего. Только ждать, когда сюзерен примет не справившегося с поручением вассала. Юноша твердо решил, что не солжет ни единым словом, но говорить
– Монсеньор, его величество ждет.
Дик для храбрости тронул орденскую цепь и шагнул за порог. Как просто умереть за своего короля и как тяжело не оправдать его доверия!
– Ваше величество. – Кавалер Найери должен называть сюзерена по имени, но сейчас это невозможно. – Мой долг доложить…
– Погодите. – Альдо вгляделся в лицо юноши и хлопнул ладонью по столу. – Теньент, проследите, чтоб нас не беспокоили.
– Повиновение королю! – Лиловая туника исчезла за расписными створками, сюзерен закрыл книгу и подпер рукой подбородок. – Ты вернулся рано. Слишком рано. Только не говори, что вы дрались и Удо отправился в Закат. Мне это не понравится. И я в это не поверю.
– Удо отправился в Закат, – пробормотал Ричард, – но… Дуэли не было!
– Не могу сказать, что я сожалею, – нахмурился Альдо, – но обвинения в убийстве не нужны ни мне, ни тебе.
– Его не убивали… – Попробуй объясни, как ты стоял над спящим, а тот обнимал подушку, бормотал, лягался, не хотел просыпаться. А потом дернулся и умер.
– У него глаза стали синими, – выдохнул юноша, – совсем… Как стекло.
– Что? – подался вперед сюзерен. – Синими?! Когда это было? Где?
– У меня, – отвечать проще, чем рассказывать, – в кабинете Ворона. Я его там запер. Альдо, я его будил, а он умер. Упал на подушку, и все… Я не понял, а он уже мертвый…
– За какими кошками ты его поволок к себе? – бесцветным голосом спросил король. – Вы должны были ночевать в Креша, если не во Фрамбуа.
– Монахи. Мы пытались их объехать, они были везде. Я решил ехать ночью, чтобы люди кардинала не добрались до Удо.
– Значит, монахи? – Сюзерен попробовал улыбнуться, и юноша почувствовал себя еще хуже. – Дикон, вчера Левию было не до Борна. Он служил до полуночи, а клирики вылезли на улицы в память об Эдикте[5]. Истинные боги, с каким же наслаждением я подпишу свой эдикт. Об отмене этой подлости…
– Значит, – переспросил юноша, – они не нас караулили?
– Кто-то наверняка шпионил, но остановить цивильного коменданта столицы может только король. Итак, ты спрятался от монахов. Что дальше? Удо что-нибудь ел? Пил?
– Нет, он спать хотел. Я его отвел в кабинет эра… То есть в бывший кабинет герцога Алва. Там никто не живет, и там есть диван. Дверь я запер, ключ остался у меня. Туда никто не входил, клянусь честью!
– Чем ты занялся, когда запер дверь?
– Ничем… Поужинал, почитал Иренея. Думал найти у него про Гальтару.
– Нашел? – устало спросил Альдо. – Что?
– Очень мало. Он же был из ордена Домашнего Очага и жил позже…
– Жаль, но все равно пришли, прогляжу. И долго ты читал?
– Почти до полуночи, потом пошел к Удо…
Перед глазами вновь блеснул золотистый шелк, а под ногой заскрипела ступенька. Он поднялся северной лестницей, свернул на галерею и уперся в дверь с завитками. А вдруг дело в комнате? Бывают дома, в которых живут кошмары. Повелитель Скал выдержал встречу с мертвым Люра и сумел проснуться, а Борн? Что видел Борн?!
– Ты что-то вспомнил, – понял Альдо. – Говори!
Поделиться книгой: