Помоги проекту - поделись книгой:
Говорить было не о чем, но Ричард все же спросил:
– Почему ты назвал Альдо незаконным королем?
– А он законный? – сощурился Борн. – Поклянись.
Лестница кончилась, а вместе с ней и разговор. Полковник Нокс хмуро доложил, что все готово.
– Господин Борн поедет со мной в четвертом ряду.
– Да, монсеньор. Джереми привел Сону.
– Хорошо. – Линарцы для дальней дороги и впрямь не годятся. Если б не смекалка Джереми, несколько дней пришлось бы потерять.
– Монсеньор, – щелкнул каблуками плечистый цивильник, – мои люди переданы в ваше распоряжение.
– Отлично, капитан. – Если Удо вздумает откровенничать при охране, неприятностей не оберешься. – Вы знаете дорогу на Барсину?
– Да, монсеньор.
Три десятка человек, чтобы выдворить одного изменника! Ричард вскочил в седло и хмуро разобрал поводья. Вечером прием в честь Дома Молний, но Робера не будет, как и Катари. Завтра в склеп под храмом Святого Алана опустят Джеймса Рокслея. Из Повелителей его проводит только Придд. Знает ли он тайну Эрнани? Старый Спрут знал, но где же сама бумага? Лежит в каком-нибудь тайнике, или ее нашли Манрики? А если исповедь у Валентина? В Лаик Придд был тихоней, а сейчас всплыл на чужой волне, как тварь с его герба.
– Монсеньор, – Джереми поровнял свою гнедую с Соной, – прошу меня простить.
– В чем дело?
– В Ослином проезде серые… то есть церковники, и на Фабиановой площади тоже. Проповедуют.
– Едем вдоль Данара. Возьми троих, проверишь дорогу.
Идти против Левия рано, подпускать его к Удо нельзя, а кого караулят клирики, если не Борна? Ричард покосился на соседа: Суза-Муза как ни в чем не бывало покачивался в седле. Глаза полузакрыты, на лице ничего, кроме сонного равнодушия. И это потомок Рутгерта, брат Карла и Рихарда?! Он же дрался у Святой Мартины, по-настоящему дрался, а потом предал сюзерена, братьев, себя… Или тогда он не знал про исповедь, а узнав, принял сторону струсившего короля и кэналлийского выскочки? Может, и так, но на Робера он руку не поднимал.
– Монсеньор, на Паромной проповедник и двое служек.
С Данара тянуло сыростью, солнце медленно уходило за облетевшие каштаны. Направо будет «Острая шпора», знакомые места… Можно свернуть на Лебяжью, только где три мухи, там и четвертая. Левий стережет выезды, но по ночам спят даже монахи. По ночам проповедовать некому – правом жечь светильники и выходить на улицу обладают лишь дворяне и лекари. Ричард поправил перчатки.
– Путешествовать удобней ночью. Сейчас едем ко мне. Борн, вы меня слышите?
– В последнее время мне не удавалось выспаться. – Удо потянулся и нарочито широко зевнул, прикрыв рот ладонью. – Окделл, у вас не будет со мной никаких хлопот.
Глава 6. Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. Ночь с 4-го на 5-й день Зимних Скал
1
Какой урод придумал пихать в рот поросятам и прочим щукам бумажные цветы, особенно желтые?! Матильда с отвращением отвернулась от мерзкого вида хризантемы, росшей из пасти заливного чудовища, и угодила из огня да в полымя: прямо в лицо принцессе пялился зажаренный целиком кабан, разумеется, жующий поддельную розу. Для разнообразия малиновую. Принцесса с трудом сдержала рвущиеся из сердечных глубин слова и ухватилась за бокал. Ночной пир был в разгаре: августейший внук встречал Зимний Излом по-гальтарски – ни ночи без попойки. Сегодняшняя, четвертая по счету, принадлежала Молниям. Изукрашенный алыми тряпками Гербовый зал галдел, как птичник во время кормежки. Сходство усугублялось тем, что помост для августейших особ возвышался над толпой, как насест.
– Восславим же Дом Раканов, – потребовал сменивший придавленного в Доре Берхайма Карлион. – Восславим же дом Эпинэ, наивернейших вассалов владык Талигойи!
– Мы пьем здоровье нашего Первого маршала. – Внук поднял перламутровый в золоте кубок. Не выручи Эпинэ грабители, сидеть бы бедняге возле рыбьей хризантемы и любоваться на поганое сборище.
– Здоровье Робера Эпинэ, – принцесса глотнула пахнущий имбирем сиропчик. «Гальтарский нектар», как же! Тинта тинтой, только без касеры!
Имбирь Матильда ненавидела с детства, а теперь им провоняло все вокруг. Это от, с позволения сказать, победы… У всего свой запах – дурная удача пахнет имбирем, подлость – тухлой рыбой, скука – уксусом, а разлука – дымом…
– Его величество и ее высочество пьют здоровье Повелителя Молний, – кукарекнул Карлион. Можно подумать, они с Альдо залезли под стол и их никто, кроме церемониймейстера, не видит. А Карлион счастлив! Еще бы, получил должность и избавился от «годича». Тут воссияешь. «Каглион» – невелика потеря, а вот Рокслея жаль…
На хорах что-то взвизгнуло. Музыканты. Сейчас начнут дудеть. В Агарисе никто над ухом не пиликал, а гнусные морды можно было запить. Ее высочество воровато глянула на внука. Внук милостиво озирал подданных, подданные жрали. Матильда торопливо кивнула слуге в алой тунике:
– Настойки! – Тюрегвизе они прикончили, а касеры на королевский стол не подают. – На зеленых орехах!
– Желание ее высочества! – Болван завопил так, что Альдо обернулся. Теперь начнется. И почему на нее никто не нападает, кроме собственного внука? Пристал на ночь глядя со своим пиром, хочешь не хочешь, влезай в тяжеленные тряпки и ползи. Если б не Удо, ее бы здесь не увидели, но Сузу-Музу отпустили, теперь ее черед уступать.
– «Марш Молний», – возгласил Карлион, – во славу Молнии!
Грохнули литавры, раскатилась барабанная дробь, сквозь которую прорвался бравый мотив. Марш был хорош, покойный маэстро сочинять умел еще лучше, чем лизать задницы.
– Ореховая настойка для ее высочества, – сквозь победную медь объявил давешний слуга. Принес-таки!
Золотисто-коричневая нить потянулась в серебряный стакан, напоминая о Левин, Адриане и о чем-то назойливо-неприятном. Женщина смотрела на вожделенное питье, а пить не тянуло. Такое с ней уже бывало, и не раз: высунется какая-то гадость из памяти, как клоп из щели, укусит, и назад, а ты думай, из-за чего зудит.
– Ты бы еще касеру потребовала. – Внук, наплевав на этикет, занял место, услужливо оставленное покойному деду. Пустых кресел на королевском помосте было пруд пруди. Для великого Эгмонта, для доблестного Борна, для благородных Рокслеев. Не стол, а старушечья пасть, зуб за зубом со свечкой гоняется!
– Оглохла? – не отставал желторотый венценосец. – Или злишься?
– Злюсь. – Матильда отодвинула незадачливый стакан. – Без настойки обойдусь, но имбирь твой лакать не стану. Пусть кэналлийское несут.
– Только поешь сперва. – Заботливый внучек огляделся и рявкнул: – Ее высочество желает сома!
Значит, сом? Тогда где его усы? У сома должны быть усы, у козла – борода, а у ызарга – хвост!
– Не хотим сома, – закапризничала принцесса. – Желаем молочных ызаргов. В красном вине!
Рожи слуг вытянулись и позеленели, огурцы с глазами, да и только. Альдо прыснул со смеху, но тотчас же нахмурился.
– Ее высочество шутит. Сома!
– С хризантемой, – не могла уняться Матильда. – Я ее кому-нибудь брошу. С галереи.
– С хризантемой, – распорядился внук, глаза его поблескивали, как в Агарисе, когда они, дурачась и хохоча, проедали очередную побрякушку.
– Эх, – пригорюнилась принцесса, – где-то сейчас мой Хогберд?
– Ему только хризантемы не хватает, и хоть сейчас на блюдо вместо кабана, – подмигнул Альдо – видно, тоже вспомнил агарисские деньки. – Ты окажешь мне честь? Покажем подданным, как танцуют анаксы!
В этом платье и с бочкой тинты в брюхе? Как танцуют каракатицы, она показать может, но для этого нужен другой кавалер.
– Я пара не тебе, а какой-нибудь медузе. – Матильда под укоризненным взором внука осушила бокал. – Только Сузу-Музу ты выгнал, а Придд со мной плясать не станет.
– Скоро вернется Окделл, – предложил внук, – он тебя устроит?
– Зачем кабану каракатица? – удивилась принцесса. – И вообще, хочешь танцевать – пусти сюда дам.
– Нельзя, – вздохнул внук. – На гальтарских пирах присутствовала лишь хозяйка Дома. Или двух Домов, если один Дом чествовал другой.
– Ты же корону напялил, – напомнила Матильда, – ну так отмени эту дурь. Хотя чего отменять? Про нее никто не помнит.
– Я заставлю вспомнить, – обрадовал Альдо. – В моей анаксии все будет как в Гальтаре.
– Если не станешь пускать на пиры женщин, – зевнула ее высочество, – в твоей анаксии будет как в Гайифе. И очень скоро.
– Ты не понимаешь, – пустил в ход фамильный довод внучек и поднялся, – и никогда не поймешь. Это дело Раканов.
– Куда уж мне! – рыкнула Матильда удаляющемуся коронованному заду.
Кровь Раканов и впрямь была сильна. Что дед, что внук, масть разная, а навоз одинаковый. Тявкнут: «Тебе не понять» – и гордо удерут. А чего тут понимать? Женщина поморщилась и придвинула отвергнутый было стакан. И чего она взъелась на эту настойку? Хорошая настойка, очень хорошая!
2
Дикон подавил зевок и перевернул страницу. Живший при Лорио Первом монах Иреней старательно записывал все, что видел, и как же это было скучно! Ричард пробежал одним глазом рассказ о въезде в тогда еще Кабитэлу варитского посольства. Если бы не пресловутый Павсаний, живший лет на пятьсот раньше, сюзерен был бы в восторге, но кабитэльская эпоха в сравнении с гальтарской – что гранаты в сравнении с ройями.
В Золотой империи не было места древним Силам. Эрнани Святой, которого следовало бы называть Эрнани-Отступником, сделал все, чтоб забыть истинных богов. Страшно подумать, сколько всего уничтожено, раскрадено, пропало по недомыслию… Сюзерен вынужден собирать древние знания по каплям, по осколкам, по теням, а судьба, как в насмешку, отбирает даже то немногое, что дошло из глубин веков. Меч Раканов, карас, старинные книги, где они сейчас?
Дик захлопнул Иренея с его императорами и эсперадорами – пора было собираться. Клирики убрались с улиц еще на закате, но для надежности Ричард решил выехать после полуночи. Цивильного коменданта пропустят в любое время, а курьеру, даже если это курьер кардинала, придется ждать до утра. Смешно, но Левий со своими шпионами невольно помог, дав всем время на размышление. Днем они бы с Удо наверняка друг друга не поняли, а теперь можно попробовать.
Борн должен оценить благородство Альдо, а, если ему напомнить о Рихарде и пообещать отыскать тех, кто покушался на Робера, он одумается. Главное, чтобы Удо именем брата пообещал молчать об исповеди, такую клятву он никогда не нарушит.
Разговор следовало оставить в тайне, и звонить слугам Дикон не стал. Юноша одернул камзол и вышел на лестницу. Золотистый шелк таинственно мерцал, горящие свечи превращали заоконную тьму в вороненую сталь, и Ричард невольно залюбовался горячими отблесками. Этот дом и эта лестница больше не были чужими, они не пугали, не насмешничали, а улыбались усталому хозяину ласково и ободряюще.
– Монсеньор недоволен? – Вынырнувший из теней Джереми попытался проследить взгляд Дика. – Что-то не так?
Ричард усмехнулся:
– Все так, капрал Бич, через два часа выезжаем. Предупреди цивильников и распорядись подать солдатам горячего вина.
– Да, монсеньор.
– Ноксу и капитану – на их выбор. Через час я к ним присоединюсь. Мне подашь «Вдовью слезу». Двадцатилетнюю.
– Будет сделано. – Джереми слегка замялся. – Монсеньор идет к господину Борну?
– Именно, – тревога капрала умиляла и смешила. – Я в своем доме, и я при шпаге. Занимайся своим делом, а я займусь своим.
Одна из свечей замерцала, пламя блеснуло тусклой зеленью и выровнялось, внизу раздались голоса. Ричард сосчитал до шестнадцати и быстро прошел по отделанной черным деревом галерее к бывшему кабинету Рокэ. Дверь тоже была черной со странными завитками… Зачем он стучит, ведь ключ у него? Это Удо заперт в комнате с кабаньими головами, а Ворона здесь нет и не будет.
Суза-Муза на стук не ответил, то ли спал, то ли притворялся. Громко щелкнул замок, резные вихри ушли в темноту, лисьей рыжиной блеснул догорающий камин, – совсем как тогда…
– Эр Рокэ! – Дик крикнул раньше, чем успел подумать.
Ричард обернулся к дивану и понял, что понятия не имеет, как окликнуть спящего. Раньше было просто, раньше Удо Борн назывался графом Гонтом, братом Рихарда, соратником, другом, а кто он теперь?
Красными глазами мерцали уголья, за окном холодный торский ветер раскачивал ветви, перекрученные тени метались по кабинету черной сетью, захватывая то кабанью голову, то ардорскую бронзу. Пляска тьмы и света завораживала, тянула в закатные глубины, туда, где ждала неизвестно чего увенчанная мертвым солнцем башня.
– Удо, – позвал Ричард, разрывая призрачную сеть, – вставай!
Спящий раскинул руки и улыбнулся. А говорят, нечистая совесть мешает спать, хотя вряд ли Удо спит. Щелкнувший замок, стук двери, дурацкий крик не разбудили бы только глухого, но Сузе-Музе нравится шутить, сейчас он откроет глаза и спросит про «эра Рокэ». И пусть спрашивает. Ричард Окделл верен государю и Талигойе, и он не поднимал руку на друга.
Дикон пригладил волосы и отчеканил:
– Удо Борн, соизвольте проснуться.
Не соизволил. Досадливо отмахнулся, дернул ногой и ткнулся лицом в подушку. Вставать он не собирался.
– Нам нужно поговорить, – открыл карты Ричард, но Суза-Муза и не думал отвечать, шуточки продолжались. Юноша зачем-то оглянулся, встретив стеклянный кабаний взгляд. Темная полоса скользнула от стола к камину, раньше там блестели черные шкуры и синеглазый человек глядел в огонь. Ночь ковырялась в памяти, как хирург в ране, это становилось невыносимым.
– Разрубленный Змей! – заорал Дикон. – Удо Борн, поднимайся, слышишь?! Хватит врать, я же вижу, ты не спишь!
– Уходи, – пробормотал в подушку Борн, – надоел…
Этого Ричард уже не вынес. Бросившись вперед, он схватил Сузу-Музу за плечи и тряханул, Удо рванулся куда-то вбок, руки юноши разжались, Дик с трудом удержался на ногах, а граф Медуза мешком свалился на разворошенную постель и замер, неловко вывернув руку. Стало тихо. Совсем.
3
И когда это Дикон успел не только вернуться, но и напиться? Или он уже явился пьяным? Очень может быть, провожать бывшего друга – не кошку гнать, без касеры не обойдешься. Когда проспится, нужно спросить, как там Удо.
Принцесса с трудом отлепила взгляд от клюющего носом Повелителя Скал и оглянулась в поисках лакея, но прислуга разбрелась, и хорошо. Без суетящихся дурней в алых туниках было спокойней, и принцесса собственноручно вылила в стакан остатки настойки. Неужели она выдула все? А голова совсем ясная… Проверять, может ли она встать, женщина не рискнула. Скоро все если не расползутся, то уснут, вот тогда она и отправится под крылышко к Лаци, и пусть решает, шарахаться от такой красоты или нет.
От нечего делать принцесса уставилась в окно, за которым зеленел лунный кусок, омерзительный донельзя. Бледный свет шарил по залу, превращая вельмож и послов в ядовитых подвальных лягушек, бледных, с затянутыми пленкой глазами и розовыми лапками. В Агарисе эти твари только что в тарелки не прыгали, Матильда их терпеть не могла, хотя честных сакацких квакушек запросто брала в руки. Лягушки, они как люди, одних перецеловать хочется, от других тошнит, а они копошатся, копошатся, копошатся…
– Восславим же Дом Раканов! – прохрипел вконец сорванный от восторга голос. – Восславим же государя нашего, его великие дела и благие замыслы!
Лунная лапа пробежалась по разоренному столу, вцепилась в увядающие гирлянды, мазанула по испятнанной фресками стене и сразу же послышались шаги – тяжелые, медленные. Четырежды ударил церемониальный жезл, отвратительно трезвый внук поднял кубок:
– Мы пьем здоровье Повелителя Круга!
Значит, скоро конец, но как бы Повелителя не пришлось тащить из-за стола на руках. Чествуемый не проснулся. Рядом с посапывающим Ричардом сидел дворянин с грустным напряженным лицом, как две капли воды похожий на Дикона лет через двадцать. Перед чужаком стоял бокал, но вместо вина в нем была свеча. Зеленая, как гнилушка на болоте.
Матильда торопливо хлебнула настойки, ощутила вкус имбиря и сплюнула прямо в растекшееся по тарелке желе. Дэвид Рокслей тоже спал, рядом с братом сжимал лунное стекло Джеймс в расстегнутом маршальском мундире. Кресло Эпинэ заняла грустная черноглазая дама, за ее спиной стоял старик в алом, по надменному лицу плясали лунные блики. Придд исчез за спиной холеного вельможи, на руке гостя горел аметист, губы были плотно сжаты. Откуда он взялся? Откуда они все взялись?
– Ваше высочество, – прошелестело сзади. – Ваш внук и ваши подданные ждут слова хозяйки.
– Здоровье хозяев Круга! – Вдовствующая принцесса схватилась за стакан: в нем тлел зеленый огарок.
– Его величество и ее высочество пьют здоровье Повелителей Круга, – просипел Арчибальд Берхайм. Надо же, а болтали, что его задавило! Ну и хорошо, что все живы, жаль только, Робер расстроится из-за Кавендиша. Зато обрадуется из-за Рокслея, и радости будет больше, чем злости.
Язычок пламени взвился вверх и погас, визгливо запиликали чужие жеманные скрипки, с потолка посыпалась труха. Похожий на Дика дворянин встал и поклонился. Твою кавалерию, у него меч! Совсем загальтарились, умники!
Поделиться книгой: