Тропа предела

Этот вход в скалу он заметил еще несколько дней назад, но до сих пор у него как-то все не было времени забраться сюда и посмотреть, что здесь такое. Он спрашивал о входе в замке у Эйна-лесничего, но тот лишь пожал плечами, сказав, что никаких пещер в окрестностях Галавы нет. Это было странно — Эйн знал все, что только можно было знать про здешние леса и холмы, — и еще больше разжигало любопытство.

Сейчас вход, который мальчик видел однажды снизу, отыскался почти сразу; это была совсем небольшая — по грудь взрослому мужчине — дыра в скале, прикрытая сверху огромным камнем. Мальчик пригнул голову и шагнул внутрь.

Внутри было тихо. Падающий от входа свет позволял видеть низкий коридор, уходящий куда-то вглубь горы. Мальчик постоял немного, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку, и прислушиваясь, потом пошел вперед.

Уже через несколько шагов коридор свернул в сторону, стал чуть наклонным; мальчик удивился тому, что в подземелье не стало темнее. Он остановился, оглядывая стены, и в тишине, не нарушаемой звуком его шагов, услышал слабый шелест, доносящийся откуда-то из глубины горы. Стало жутковато и.… еще более интересно.

Он прошел еще немного — ход снова повернул — и за поворотом опять остановился. Теперь шелест стал громче, явственнее, в нем четко слышался некий ритмичный узор. Он напоминал теперь… шум далекого прибоя.

Шагов через десять мальчик увидел новый поворот, резко уводящий куда-то вправо. Из-за поворота доносился тихий шум моря, и лился, казалось, странный жемчужный свет с едва различимым розовым отблеском — как цвет яблонь в конце весны. Мальчик осторожно втянул носом воздух, — сквозь запах земли и сырого камня еле слышно пробивались запахи морской соли и нагретой солнцем сосновой хвои.

Мальчику стало страшно. Он достаточно слышал жутких историй о злых духах, что скрываются в недрах волшебных холмов. Надо было убегать, пока духи не закрыли выход из горы, не сделали его пленником навсегда…

Но что-то удержало его. Быть может, — шум моря, которое он видел лишь пару раз в жизни и о котором мечтал; быть может, — тот яблоневый оттенок в лившемся из-за поворота свете: он почему-то очень любил ту пору, когда яблони в замковом саду покрывались чуть розоватой жемчужной пеной цветков. А может быть, удержало его мелькнувшее воспоминание о том миге, когда он, стоя на склоне горы, почувствовал себя хозяином всего этого мира…

Так или иначе, но, затаив от страха дыхание и стиснув у пояса рукоять кинжальчика, он шагнул за последний поворот.

Почему последний? Он сам не знал потом, почему именно так — последним (или первым, какая разница?) — остался у него в памяти этот шаг.

Было море — огромное, темно-синее у горизонта и изумрудное у берега, и ярко-желтый песчаный берег, заросший соснами; мелкий гравий шелестел в полосе прибоя. И где-то далеко стоял у берега огромный корабль. Мальчик вздохнул почему-то и пошел к кораблю.

Тот был воистину велик, — мальчику никогда не доводилось таких видеть, и он даже не думал, что можно построить такое большое судно. Нос и корма его, задранные к небесам, были покрыты искуснейшей резьбой и изукрашены золотом, хрусталем и красной краской. Такая же резная полоса шла вдоль всего борта по привальному брусу. Ни флага, ни вымпела не было на высокой мачте.

Когда мальчик подошел, оказалось, что корабль стоит у длинной уходящей в море гряды валунов, с которой на борт у носа была перекинута широкая доска. Заколебавшись на мгновение, мальчик шагнул на сходни и поднялся на борт.

Картина, открывшаяся ему, была одновременно удивительна и ужасна. По всей длине корабля вдоль бортов лежали — все в разных позах — могучие воины в полном вооружении, с искрами драгоценных камней и золотых украшений в волосах, на одежде и на оружии, с копьями под руками и с палашами у поясов. Небольшие щиты, украшенные белой и красной бронзой, лежали у их колен.

Мальчик замер, подумав на мгновение, что попал на корабль, полный мертвецов. Но кто-то из воинов вздохнул, кто-то пошевелился, и мальчик с облегчением понял, что все они спят.

Какое-то движение на другом конце судна, у самой кормы, привлекло его внимание; он взглянул, резко повернувшись, и увидел сидящего у рулевого весла седого воина, плечи которого были покрыты алым плащом.

— Подойди, мальчик, — голос, прозвучавший совсем, казалось бы, негромко, охватил, наполнил весь огромный корабль, всю тишину побережья, всю перевернутую чашу ярко-синего неба.

И мальчик пошел — через весь корабль, словно через двойной строй спящих воинов: они и во сне казались торжественно сосредоточенными.

Воину, позвавшему его, было очень много лет, но мальчик не мог думать о нем, как о старике. Он сидел на последней кормовой лавке как на троне; обе руки его опирались на перекладину тяжелого меча, рукоять которого завершалась яблоком в виде кабаньей головы. Глаза воина были голубовато-серыми, а волосы и борода — отнюдь не седыми, как казалось издалека, а просто очень светлыми. Две косицы у висков были перевиты нитями белого золота — точно такого же цвета, как сами волосы.

— Здравствуй, мальчик, — сказал сидящий у рулевого весла.

Мальчик низко поклонился. Не выдержал и задал-таки вопрос, хотя и знал, что это невежливо:

— Кто ты?

Воин не удивился, не укорил мальчика.

— Я — Финн, — просто ответил он.

— Это… твое имя?

— Имя? Что тебе до имен здесь, где нет ни времени, ни пространства, где время и пространство бесконечны?

Мальчик задумался; сидящий молчал, словно ждал новых вопросов.

— Почему эти люди спят? — спросил мальчик.

— Они ждут.

— А ты?

— А я — Финн, я ведь уже сказал тебе.

Мальчик помолчал, потом вдруг спросил — неожиданно для себя самого:

— А кто я?

Сидящий у рулевого весла чуть улыбнулся, посмотрел на море, долго взглянул на мальчика.

— Ох… — мальчик вскинул было брови, словно что-то неожиданно пришло ему в голову, потом задумался. — Я понял, понял, кто ты! Ты — Финн МакКул из старых ирландских легенд! Когда тетка Эния рассказывала о тебе, я всегда верил, что ты не погиб, а ушел в священные Яблоневые Земли…

Старый воин рассмеялся — открыто и радостно:

— Я не из легенд, о Мальчик, чья судьба — БЫТЬ. Я — как и ты — суть Мира. Я — точка, вокруг которой есть Мир. Я — та протока, по которой Сила течет от богов к людям. Я — свидетель той Силы, которая заставляет Мир быть.

Мальчик помолчал; заговорил — неожиданно серьезно:

— Я помню, Финн, тетка говорила, что ты собрал вокруг себя Людей, которые делали Мир: воинов-магов и магов-воинов. Я.… я еще маленький, но я клянусь: я снова соберу их, когда вырасту; и они сядут за один Стол, и Стол этот будет круглым, ибо…

— Да, мой Мальчик.

— Но…

— Но придет время, и ты уйдешь по Тропе Предела.

— А дальше?..

— Дальше? Дальше придет следующий Истинный… Но это совсем не для разговора сейчас. Нам пора расстаться, мой Мальчик.

Мальчик вздохнул; потом вдруг улыбнулся:

— До встречи, Финн…

— До встречи, Красный Дракон.

СКАЗКА О СТАРЫХ ПАРОХОДАХ

1

Пароход оказался старше, чем я думал, и значительно лучше. Он был просто замечательный.

Собственно говоря, не был он, конечно, пароходом в полном смысле этого слова — стоял на нем нормальный судовой дизель, работающий на банальной соляре. Но никакого значения это не имело.

Называть все моторные суда «пароходами» приучили меня в Севастополе, где я, окончив Университет, работал несколько лет на океанографических судах. Впрочем, забредший в севастопольскую бухту белоснежный пассажирский лайнер именовался теплоходом легко и свободно. Но уже впервые поднявшись на палубу первого своего гидрографа — местами обшарпанного, с пятнами темного корабельного сурика там, где облетела краска, — я сразу почувствовал, что обозвать его «теплоходом» язык у меня не повернется. Судно, корабль, «борт» — как угодно, но только не чистенькое и самодовольное «теплоход». А потом оказалось, что все, начиная с кэпа и заканчивая помощником кока, называли судно по старинке, тепло и ласково — пароход.

Из Севастополя, вдоволь наплававшись по теплым южным морям, попал я в долгую командировку на север — на съемку низовьев и устья затерянной в лесах и болотах реки Кичуги. Новые коллеги, с коими я познакомился еще в Москве, сразу предупредили, что плавсредство нас ожидает «не то что в ЮжМорГео или в севастопольском институте»… Я живо представил себе разваливающийся на ходу рабочий катер, на каком ходил однажды во время студенческой практики. На деле же все оказалось совсем не так.

Судно, на котором мне предстояло проработать некий неопределенный срок, я увидел, когда мы добрались, наконец, до базы в полусотне километров от устья Кичуги. Это, несомненно, был самый настоящий «пароход», не катер. Пусть и древний, как сама гидрография, плавучей рухлядью он не казался. Сразу подумалось, что где-то я его уже видел; вернее — я не подумал об этом, но — как-то почувствовал.

По хлипким сходням вместе со мной на борт поднялся начальник партии, чтобы познакомить с капитаном. Тот скрывался где-то в железных недрах парохода — «в машине», — и начальник мой покинул меня, чтобы вытащить капитана на свет божий.

Я остался на палубе. Прошел на корму, облокотился на перила и стал смотреть на темную воду Кичуги.

Перила! Вот тут-то и пробило меня воспоминание.

Конечно, этот пароход я видел впервые. Но зато я хорошо знал его брата-близнеца. Полные обводы; прямоугольная, похожая на домик с плоской крышей, рубка; плавно закругленная корма, какую не часто увидишь на современных судах этого типа, завершающихся резким обрывом транца. И перила на корме — обыкновенные деревянные перила на стойках вдоль бортов — вместо привычных тросовых ограждений или фальшборта[14].

С близнецом этого патриарха северной гидрографии я познакомился в детстве. Назывался он, кажется, «Сергей Есенин», и лежал, полузатопленный, у берега Клязьмы, неподалеку от дебаркадера речной пристани. Когда-то он возил по реке немногочисленных пассажиров, а когда оказался слишком стар, очутился на теперешнем своем месте.

С берега, оттуда, где кончалась пробитая мальчишками в густом ивняке тропинка, на задранный над водой ют пароходика была перекинута доска. Перейдя по ней на борт отслужившего свое судна, можно было, облокотясь на эти самые перила, смотреть на воду и радоваться, ощущая под ногами настоящую палубу настоящего, пусть и не морского, судна. Появлялось ощущение — я помнил его очень четко, — что вот-вот случится что-то такое…

Предавшись воспоминаниям, я не заметил, как появился начальник с моим новым капитаном.

2

Работа мне понравилась. Впрочем, в поле — будь то в море или на суше — в поле собственно работа по специальности настолько сливается с бытом, с отношениями с коллегами, а «рабочие» мысли — с «нерабочим» ощущением близости окружающей тебя природы, что разделить впечатления от всего этого бывает непросто. Здесь, на Кичуге, все было как-то спокойно, негромко, неброско — не вспыхивали под бортом светящиеся медузы, не отражался в черной воде невероятно яркий южный Млечный Путь, и штормовой ветер не бросал на фальшборт изумрудные валы, увенчанные шапками белой пены. Но уже спустя месяц я поймал себя на том, что думаю, как буду потом скучать по здешним темным лесам, и серым рекам, и ручьям, звенящим по камням и замшелым стволам поваленных деревьев. И, конечно, — по старому пароходу…

…Начальника партии мы видели нечасто. Большую часть времени он проводил либо на базе у наших сухопутных коллег-геологов, либо — в далеком районном центре, откуда прилетал за ним геологический «борт» — вертолет. Приехавшие со мной москвичи появлялись на пароходе редко, только чтобы набрать полные ящики донных проб и потом неделю копаться с ними на берегу. Так что на пароходе я неожиданно оказался почти суперкарго, то есть лицом, не подчиненным никому, кроме себя самого, производственной необходимости и капитана — в случае опасности для судна.

С капитаном, сухоньким крепким стариком, мы быстро нашли общий язык. Мы бороздили воды Кичуги от базы и до устья, заходя в небольшие ее притоки, и иногда не возвращаясь на базу на ночь. Такие ночи были особенно хороши; вся команда парохода — мы с кэпом да двое пожилых матросов — собиралась в маленькой кают-компании, кэп доставал припрятанную поллитровку, а я — флягу спирта; неторопливо опускалась за иллюминаторами в медной оправе ветреная северная ночь, и был бесконечный чай и долгие разговоры…

А в один из наших рейдов, уже порядком изучив низовья Кичуги, я вдруг обнаружил неизвестную мне до тех пор протоку.

Был день, обычно-прохладный, с обычными полуденными тучками. Мы шли вдоль правого берега. Я стоял в рубке возле кэпа и привычно посматривал вперед, на темную ленту реки и высокую стену дремучего леса по берегу. Какое- то странно кривое дерево задержало на мгновение мой взгляд, и тогда я увидел устье этой протоки.

По здешним меркам, она была очень узка — метров десять шириной; деревья по ее берегам росли разве что не из воды, и склонялись к водяному зеркалу, почти закрывая над ним небо. Под острым углом уходила протока вглубь берега, и потому с реки увидеть ее можно было только с того места, где шел сейчас пароход.

Вода в протоке была темна и спокойна, будто зачарована, и даже волны, заходящие с реки, быстро гасли в ней. Словно некая дорога, лежала она, и мне показалось вдруг, что, сверни мы сейчас на эту дорогу, она приведет нас к тайным лесным озерам с волшебными островами и еще бог весть к каким чудесам.

Очарование не рассеялось, даже когда пароход покинул ту область, из которой протока была видна, и устье ее потерялось среди берегового леса.

Я спросил о протоке у кэпа.

— Да глухая она, — сказал тот, махнув рукой, — кончается через пару верст. Может, старица какая, может еще чего…

Я был так обижен за свою зачарованную протоку, которая не могла быть глухой, что даже не поверил своему капитану. Хмыкнув, я демонстративно достал карту, рискуя оскорбить кэпа в лучших чувствах, и, склонившись над ней, быстро отыскал протоку. Топография русла в этом районе была довольно простой, масштаб карты позволял отыскать на ней и более мелкие детали, так что ошибки быть не могло. Протока действительно была глухой, и выглядела на нашей двухверстке сантиметровым червячком синего цвета.

Отчего-то это расстроило меня, и подумалось даже, что можно остановить пароход, сказать кэпу, что нужны пробы донных осадков из той протоки, спустить лодку… Но что-то остановило меня; пожалуй, я испугался. Нет, не протоки — того, что она может действительно оказаться глухой, и это будет грустно. Даже не грустно — это будет обидно и тоскливо…

Кэп молчал, я в задумчивости смотрел на воду, а пароход шел вниз по реке, унося нас от зачарованного места.

3

После того случая прошло много времени; работа наша — а вместе с ней и моя командировка — близилась к завершению, и я уже воображал, как здорово будет из промозглого северного сентября перенестись в солнечный сентябрь севастопольский, оказаться без надоевшей прокуренной телогрейки, да еще и искупаться где-нибудь за Херсонесом. На воду мы теперь выходили нечасто, больше занимаясь камералкой, то есть сидели на берегу и обрабатывали образцы, таблицы и карты.

И вот однажды утром я раскладывал перед позевывающим начальником карты с результатами своей вчерашней работы. Начальник благодушно кивал, вертел папироску и изредка поглядывал в карту. И вдруг — он задержал на ней взгляд и замер, словно окаменел. Почуяв недоброе, я оборвал свою речь на полуслове.

Начальник, наконец, оторвал взгляд от моего труда.

— Андрюша. Дружище. За что тебе диплом дали? — спросил он, и голос его, как говорится, не обещал ничего хорошего.

— А что такое? — я суматошно пытался вспомнить какую-нибудь пропущенную «туфту» в работе.

С самым сумрачным видом начальник ткнул в карту пальцем и — для большей убедительности — постучал им.

Я посмотрел и тоже окаменел, как и начальник минутой раньше. Ближе к устью красовался далеко не самый маленький приток с длиннющим названием и без единой отметки. Девственно чистым было изображение его русла на карте — я вспомнил, что, проходя мимо этой речки, мы каждый раз откладывали ее посещение на потом. Дооткладывались.

— Та-ак! — сказал начальник, вставая. — Дед!

Мой капитан, которого начальник столь непочтительно звал «дедом», возился на другом конце лагеря с самодельной печкой — единственный из нас всех он пек хлеб сноровисто и умело.

— Сам видишь, Саныч, занят я, — откликнулся он, не поворачивая головы.

Начальник сменил гнев на сарказм:

— Дражайший Степан Николаич, будьте любезны прибыть к адмиральскому шатру!

— Иду, — сказал кэп и подошел к навесу, под которым на столе были разложены рабочие карты.

— Чегой-то ты себя в адмиралы записал, а, Саныч? — спросил он, но начальник лишь молча постучал по карте — по злополучному притоку.

— Да уж, недоглядочка вышла, — сказал кэп, взглянув.

— Будет вам «недоглядочка»! — прорычал начальник. — Вот заводите свой тарантас и топайте туда.

Мой кэп поднял на него глаза, и губы его чуть растянулись в ехидной полуулыбке.

— Так ты же сам вчера мотористов домой отпустил. Они еще в обед на «Казанке» ушли.

— Та-ак! — сказал начальник, зверея. — Вдвоем идите.

Я удивился. Пароход, конечно, невелик, но не моторка все же. Однако капитан мой рассудил иначе.

— А что, Андрюша? Проветримся, а к вечеру вернемся.