Тропа предела

Тогда Финн поднял свое оружие и увидел, что жемчужным лунным сиянием светится наконечник его копья.

— Хэй, смертный, — воскликнул демон. — Ты хочешь драться оружием богов? Сможешь ли ты удержать его? Хватит ли тебе мужества, чтобы не бросить эту тяжесть, когда станет она непомерной?

Не отвечая, Финн шагнул вперед и выбросил руку с копьем в сторону демона. Тот отшатнулся, но сияние клинка коснулось левой его руки, заставив вздрогнуть и отступить. Нездоровая краснота залила левую половину его лица.

— А ты умеешь кусаться, смертный! — демон смеялся.

Финн прыгнул, делая резкий выпад; Айллен отскочил, отбив оружие Финна своим копьем. Финн прыгнул снова. Он не увидел движения, совершенного демоном, понял лишь, что тот опять оказался в полудюжине шагов от него.

Демон поднял копье, и оружие его стало изменяться; мгновенно перехватив древко двумя руками, как рукоять большого меча, демон взмахнул им, словно косой, очертив широкую сверкнувшую отточенным металлом дугу. Финн взлетел в воздух, пропуская огромный клинок под собой, в полете выбросил в сторону демона руку с копьем и с высоты в два своих роста рухнул на врага. Клинок пробил бедро демона и глубоко ушел в землю; Финн, оттолкнувшийся ногами от земли, перекувырнулся в воздухе и в тот же миг стоял позади демона с копьем в руках.

Лишь краем глаза он заметил, как оружие демона выгнулось, и долгое лезвие подобно змее метнулось к нему, распороло мышцы на левой руке и также стремительно вернулось на свое место, унося несколько пальцев.

Противники снова стояли друг против друга. Вся левая часть тела Финна была залита кровью; из огромной рваной раны на бедре демона била серебристая жидкость.

— Игра начинается, — сказал демон.

Финн увидел, как позади демона собирается некое сияние; демон улыбнулся, улыбка его превратилась в оскал, обнаживший клыки. Он отбросил копье, и руки его, выставленные теперь вперед, странно удлинились. Демон изменялся, словно некто иной входил в него и перестраивал самое его тело; он вырос, возвысившись над юношей; череп его округлился, принимая совсем иные очертания; глаза съехались к переносице, а потом слились в один — огромный — багровый глаз, над которым нависло тяжелое веко.

Яд и огонь излучал этот глаз, и Финн понял, что гибнет, отравленный и спаленный этим взглядом. Он узнал облик Того, кто стоял сейчас перед ним.

И когда наступило мгновение смерти, он понял, что обладает вечностью.

И в вечности не было ничего, кроме истинной Силы.

И тогда он ощутил присутствие за своей спиной, и понял, что за ним стоит Тот, кто и есть истинная Сила. И Он вошел в юношу, изменив его, и Финн поднял свою правую — серебряную — руку и нанес удар священным Копьем Света.

Тот, кто стоял перед ним, издал вздох, глаз его потух, по лицу пробежала судорога, и Финн увидел, что демон снова меняется. Воздух дрогнул между ними, словно собираясь в некую тончайшую пелену. Демон за пеленой все более походил на человека, и тогда Финн понял, что пелена, разделившая их, становится зеркальной, не теряя прозрачности.

И спустя миг увидел перед собою себя самого.

И он знал, что, как и в предыдущем случае, это — не просто изменение облика.

И тогда он снова поднял копье и нанес последний смертельный удар.

3

Тара. Самайн

года 1465 от падения Трои

Ровный рокот голосов, то сопровождаемый звучащей в разных углах зала музыкой, то разрываемый смехом или выкриками, стих, когда в Королевский чертог вошел давешний юноша, вызвавшийся сразиться с демоном Иного Мира. Барды прижали струны своих арф; державшие кубки с медом и пивом отставили их, и те, кто до сих пор еще оставался голоден, отложил обжаренное мясо свиней и кабанов.

Одежда юноши была залита кровью; он был бледен, но твердо стоял на ногах.

— Я приветствую Верховного Короля, — медленно сказал он. — И сообщаю, что выполнил его поручение.

По чертогу прошла волна перешептываний; кто-то засмеялся, кто-то — не очень уверенно — потребовал доказательств. Но все снова смолкли, когда Верховный Король поднял руку.

— Ты сражался с демоном? — спросил Кормак.

— Да. Он побежден, и внешние стены Тары не будут больше сгорать в ночь Самайна.

Кормак промолчал.

— Чем ты можешь доказать свои слова, юноша? — спросил один из Четырех Королей.

Не слова ни говоря, Финн посмотрел на окна в восточной стене Чертога. Темнота еще висела за ними, но слабый розовый отблеск уже окрашивал край небосвода.

— Рассвет, — тихо объявил друид Фиахт. — Ночь Самайна прошла.

Долгая минута прошла в полной тишине.

Кормак сын Арта встал со своей скамьи.

— Ночь Самайна прошла, — повторил он слова друида. — Стены Тары стоят. Поручение выполнено.

— А может, это вовсе и не он победил демона? — крикнул кто-то. — Я слышал, раньше, когда охотились на драконов, победитель всегда отрубал… — говорящий сник под взглядом Верховного Короля.

— Поручение выполнено, — повторил Кор-мак. — Ты, Финн сын Кумала, Вождь клана Байшкнэ, вправе требовать исполнения слова Верховного Короля Ирландии и подтверждения чести Дома Красной Ветви.

Король опустился на свою скамью, закаменел прямой, как меч, спиной.

Казалось, не только вся Тара, но весь мир замер в ожидании слов.

— Скажи, о Верховный Король, — медленно заговорил Финн. — Если я попрошу у тебя изгнания для клана МакМорна и смерти для его Вождей, используешь ли ты всю свою власть, всех подвластных тебе воинов и магов Ирландии, чтобы выполнить свое обещание?

— Да, — ответ Верховного Короля упал в тишину огромной залы, как удар колокола.

Финн медленно обернулся, отыскивая среди сидящих людей МакМорна. Он увидел их: мощного Голла с изуродованным магическим огнем лицом, стройного Арта, которого еще недавно прозывали Юным, Конана…

Взгляд Финна поймал взгляд их Вождя.

— Голл МакМорна, ты слышал слово Верховного Короля? — спросил он, и голос его был суров, но лишен оттенков злорадства.

— Я слышал, Финн МакБайшкнэ.

— Я не буду требовать изгнания для клана МакМорна, — если вы подчинитесь мне в том, что будет моей наградой за охрану Тары — чтобы это ни было.

Страшная борьба отразилась на лице Вождя сынов Морны — борьба между ненавистью к старым кровным врагам и ответственностью за своих людей.

— Да, — выдавил, наконец, Голл. — Да, Мак- Байшкнэ, мы подчинимся тебе в том, что ты попросишь у Верховного Короля.

— Я принимаю твое обещание, Голл МакМорна, — сказал Финн и, кивнув, повернулся к Королю.

— Так чего же ты хочешь? — спросил Кормак.

Сделав несколько шагов в сторону Королей, Финн опустился на одно колено.

— Верховный Король, я, Финн, требую от тебя…

Казалось, зал перестал дышать.

…реставрации Фианны со всеми ее правами — от права защищать Ирландию до права отбирать юношей в любом клане.

ГЛАВА 3

ПОСЛЕДНИЙ ПРЕДЕЛ

1

Лейнстер, окрестности замка ДонАлен,

начало осени года 1549 от падения Трои

Было еще совсем тепло, хотя осень уже коснулась деревьев, окрасив заросшие лесом холмы вокруг ДонАлена в золотистые тона. И ветра почти не было; лишь иногда слабое дуновение его чувствовалось с запада, с моря, и тогда старому Вождю казалось, что это сама Богиня в своей покойной и ласковой осенней ипостаси легонько трогает его волосы.

Кто скажет сейчас, седые они или все еще хранят драгоценный цвет белого золота?

Кто разглядит, светлой ли печалью или покойной радостью полна душа Владыки? Почти никто — лишь несколько старых друидов и воинов, родившихся, когда Вождь уже был в зените своей славы, — последние из тех, кто шел по Тропе Предела рядом с ним, а не вослед, — как соратники, а не как ученики его учеников. Но где они? Кто-то — в Таре, обучает молодого Верховного Короля; кто-то — при дворах Четырех Королей; кто-то — в своих замках, окруженный детьми и внуками, кто-то — у своих сокровенных святилищ.

Вождю было немного грустно сейчас: эта мягкая, светлая осень напомнила ему, что давно наступила и осень его жизни; и все же он радовался, понимая, что жил достойно, ни разу не оступившись на Тропе, и что к последнему своему Пределу подходит именно так, как должен подходить к нему Светлый.

Ему было немного грустно оставлять Ирландию, которую он страстно любил, и Фианну, которую возродил из пепла, — оставлять все это другим, молодым. И все же в этом покойном чувстве уходящего больше было радости: Ирландия процветала и была, возможно, прекрасна, как никогда; Фианна крепко стояла на ногах, слава о ее магах и воинах гремела по всей ойкумене, и ДонАлен — главный замок фениев — был прекрасен и неприступен.

Вождь отвлекся ненадолго от своих мыслей, провожая взглядом одно из бесчисленных стад Фианны, которое мальчишки и молодые воины гнали в сторону замка: солнце уже клонилось к западу.

Еще Вождю было грустно оттого, что почти все, кого он когда-то хорошо знал и любил, уже покинули этот мир, перейдя грань последнего предела. Но они — были, и они оставались в сердце старого Вождя, и потому думать о них было радостью.

Сейчас, на закате своей долгой жизни, он часто вспоминал их всех.

Ойсин сын Фьена, первый из бардов возрожденной Фианны и первый человек, вставший на Тропу Предела рядом с ним. Уже полвека прошло с тех пор, как Ойсин погиб в одной из схваток, защищая своего Вождя.

И другой Ойсин — сын самого Финна, пятнадцать лет назад уведший своих людей в сумасшедшее плавание к Островам Бессмертных и не вернувшийся.

И мать Ойсина — жена Вождя, прекрасная, как море, ласковая, как летний вечер, та, что всюду приносила с собой запах цветущих яблонь. Та, что предпочла жизнь с Финном бессмертию волшебных холмов, — точно так же, как многими десятилетиями раньше другая женщина холмов выбрала Кумала… И тоже уже ушедшая…

Финн подумал о своей матери — прекрасной женщине с зелеными глазами и копной рыжих волос, которую он видел лишь однажды, в детстве, встретив на вершине священного холма свадебный поезд великого бога Луга, — и лишь спустя многие годы понял, что это была именно она: отчасти просто чутьем, а отчасти — по туманным полунамекам жены.

…Он так отчетливо представил себе лицо матери, ее фигуру в ниспадающем широкими складками темно-зеленом платье, что поначалу даже не удивился тому, что видит детали, которые никак не мог помнить с детства. Брошь в виде золотого цветка яблони, полуохваченного снизу серебряным лунным серпом; узкий кинжал у бедра, драгоценные украшения в волосах… И лишь осознав, что видит заходящее солнце сквозь фигуру матери, он понял, что это уже не просто воспоминание, но — видение.

Муйрнэ дочь Морврана, названная сестра Луга Длинной Руки, высоко подняла голову, простерла вперед раскрытые ладони.

Дэйвнэ, мальчик мой, — услышал Вождь. — Пора!

И сразу за тем короткий порыв ветра с моря ударил в лицо Финна, принеся с собой запах соли и бесконечных водных пространств, всколыхнул полупрозрачную фигуру женщины. Видение исчезло; солнце коснулось холмов на западе, и весь пейзаж, открытый взору с того места, где сидел Финн, словно взорвался ослепительно-яркими красками: новорожденным золотом вспыхнули леса, живым багрянцем разлилась вдоль горизонта рваная полоса заката, и небо над ней высветилось синевой такой глубины, что показалось стеной сапфирового огня…

Вождь поднялся; вероятно, движение его получилось слишком резким, потому что из-за спины его перепуганной птицей вылетел сидевший неподалеку юный оруженосец, застыл перед лицом Финна.

Финн улыбнулся.

— Мальчик, беги в замок, к Коналу: срочно — белую стрелу совета по всему Острову!

— А что… — начал было мальчик, но замер под взглядом Вождя, потом с места сорвался вниз по склону, к замку.

Вождь улыбнулся ему вслед, взглянул на закат и неспеша побрел к ДонАлену.

2

Лейнстер, бухта у замка ДонАлен,

канун Самайна года 1549 от падения Трои

Корабль стоял у сложенного из огромных серых валунов мола. Корабль был невелик и немолод — собственный «морской зверь» Владыки.

Холодное серое море било в его наветренный борт, вздымая брызги и клочья пены выше привального бруса.

Светловолосый старый Вождь у изогнутого штевня поднял в приветственном жесте руки, обращаясь к собравшимся на берегу. Их были сотни — нет! тысячи: Короли и Князья на самом молу, маги и воины — у черты прибоя: многие из них стояли, не замечая, что море терзает полы их плащей; на берегу и дальше, к холмам — люди, люди… Казалось, не только ДонАлен, но весь Лейнстер, вся Ирландия, весь мир человеков собрался сегодня здесь, у серого предзимнего моря.

— Радуйтесь! — воскликнул Вождь. — Боги с нами, и Дорога открыта. Удачи всем, кто в пути!

Он шагнул к рулевому веслу, махнул рукой — двое воинов взялись за сходни, но не втянули их на борт, а сбросили на мол.

Один за другим опускались люди на берегу на колени.

— Прощай, Светлый, — тихо сказал совсем юный Верховный Король, поднимая правую руку в королевском приветствии.

На корабле вдруг засмеялись — весело, охотно, как смеются доброй шутке.

Старый Вождь обернулся к Королю, не выпуская весла.

— Отчего не смеешься ты, сказавший слово смеха? — он улыбался. — Не прощаются, вставшие на Тропу Предела, ибо путь этот — Бессмертие!

ЭПИЛОГ

Остров Британия, Дикий Лес,

окрестности замка Галава

начало осени года 499 от Р.Х.

Мальчик легко взбежал по заросшему вереском склону, остановился на минуту у огромного нависающего над склоном камня, оглянулся. Дикий Лес лежал внизу, словно зеленое море с островами невысоких холмов.

На вид ему было всего лет девять, вряд ли больше. В потрепанной, хотя и добротной, одежке, с разлохмаченными волосами он мог бы показаться сыном какого-нибудь зажиточного крестьянина, если бы не кожаный пояс с бронзовыми бляхами и короткий кинжал в ножнах.

Глядя на раскинувшийся у его ног бесконечный лес, на вершины гор вдали на севере, на крыши замка за лесом, на вересковые холмы, за которыми где-то далеко на западе лежало море, он вдруг очень остро ощутил свою причастность этому миру; более того — ему показалось на мгновение, что весь этот огромный мир принадлежит ему, как и он сам принадлежит этому миру.

Вышедшее из-за облака солнце коснулось его светлых волос, расцветив их неярким северным золотом; легкий порыв ветра разметал их, словно шутливо провел по голове великанской ладонью.

Мальчик улыбнулся и, повернувшись назад к склону, принялся искать вход.