Тропа предела

— Вот-вот, — сказал начальник, — проветритесь.

…До полудня оставалось часа два, когда мы вышли с базы. Не скажу, чтобы неожиданный рейс расстроил меня, но… появилось откуда-то предчувствие. Не предчувствие чего-то конкретного, но — предчувствие «вообще» — просто ощущение необычности происходящего.

К полудню мы прошли больше половины расстояния до нужного нам притока. Облака, стягивавшие небо всю последнюю неделю, опустились ниже; пошел мелкий дождик. Я заметил вдруг, что бравый мой капитан как-то сер лицом и согнут.

— Николаич, ты чего? — спросил я.

Кэп натужно улыбнулся.

— Да приплохело малость, Андрюша.

— Что с тобой, кэп? Может вернемся?

— Еще чего. Начальник нам руки-ноги поотрывает. Да не волнуйся ты, у меня бывает так — сердчишко; сейчас пройдет.

Привыкнув видеть в своем капитане образец здоровья и бодрости, я легко поверил ему. И правда, вскоре кэпу полегчало, и до злополучного нашего притока мы добрались нормально.

Затягивать работу не хотелось, и я решил сделать одну станцию там, где приток этот впадал в Кичугу, и еще парочку — повыше. Кэп остался в рубке, я же отправился на ют — возиться со своим оборудованием. Хотя по инструкциям полагалось непременно при взятии проб становиться на якорь, сейчас для этого попросту не хватало людей. Договорились, что кэп будет подрабатывать * двигателями, чтобы удерживать судно на одном месте.

Но очень скоро — едва приступив к работе — я заметил, что нас сносит. Машина продолжала чавкать потихоньку, но течение все же оттаскивало пароход в Кичугу.

— Кэп! — крикнул я. — Сносит же!

Ответа не последовало, и машина, против моего ожидания, не застучала чаще. Помимо прочего, пароход понемногу разворачивало поперек течения; проплыл совсем рядом мыс при слиянии притока и Кичуги — нас выносило в главное русло.

— Кэп! — снова крикнул я и, торопясь и чертыхаясь, принялся выбирать из воды свое барахло; бросив все на палубе, кинулся на мостик.

Кэп лежал в своем кресле, согнувшись и прижав руки к груди, и как-то странно тихо сопел. Я встал к штурвалу, спрашивая о чем-то у старика, развернул пароход носом против течения и перевел рукоять хода с «самого малого» на «малый». Машина застучала бойчее, и пароход замер, наконец, почти на одном месте.

Я повернулся к кэпу и присел возле его кресла.

— Вывел пароход? — прохрипел он.

— Да вывел, вывел, — успокоил его я. — Ты как?

Он опять что-то прохрипел, но я не расслышал; он повторил. «Держусь», — понял я.

До нашей базы было отсюда не близко, да еще и против течения, немалого на Кичуге. Зато до геологов — вряд ли больше часа хода. Не тратя время на осмотр аптечки, висевшей тут же, на мостике (ничего «сердечного» там точно не было — помню, как-то лазил за йодом), я вернулся к штурвалу. Слава Богу, за прошедшие месяцы дед успел обучить меня управлению этим судном-патриархом. Развернув пароход и не жалея соляры, я повел его вниз по Кичуге.

Кэп, по счастью, до геологов дотянул. База их была несравненно больше и благоустроенней нашей, и было здесь даже некое подобие лазарета. К тому времени, как мы с подоспевшими ребятами перетащили кэпа на сушу, тот уже оклемался немного, глаза у него уже не закатывались, как раньше, и хрип стал разборчивее.

Попив с геологами чаю, я долго сидел на берегу возле парохода, пока ко мне не подошел местный врач. Я спросил его о старике.

— Жить будет. И вообще это, кажется, не так страшно, как я подумал.

— И забрать его можно?

— А вот этого не советую. И сами вы оставайтесь у нас, вечер скоро, а до вашей базы — пилить и пилить.

— Да как же… — растерялся я. — Мы сегодня обещали быть; начальник там…

— Ну тогда оставляйте старика у нас и идите до дому, — врач пожал плечами. — Где остальные- то ваши?

— Да… один я.

Он удивился:

— Как один? Что — ни мотористов, никого?

Я кивнул.

— Ну даете, ребята!

— Ладно, — вздохнул я, — к кэпу моему можно?

— А чего ж нельзя? Он там вполне…

…Кэп, кажется, был все-таки не совсем «вполне». Когда я вошел, он лишь чуть повернул голову.

— Андрюша…

— Да, мой капитан.

— Сколько времени?

Я посмотрел на часы и даже крякнул с досады, поняв его мысль.

— Четверть шестого. Прошляпили связь.

Разумеется, никто у нас на базе не сидит у рации круглые сутки. Да и вообще включают ее два раза в день — в девять утра и в пять вечера.

— Андрюша, ты иди один, — ждут ведь.

— Ну-у, — сказал я, понимая, что кэп прав.

— Ничего, дойдешь. Делов-то.

В принципе, просто перевести пароход с одной базы на другую — дело действительно не хитрое. И — все-таки — было боязно.

— Русло чистое, заплутать негде, — продолжил кэп. — Камней, и тех всего два, да' я их тебе показывал.

— Да. Возле Илексы и у Арсеньева ручья.

Кэп слабо кивнул.

— Стемнеет — прожектором подсветишь; швартоваться там помогут. Иди, Андрюша…

Я тоже кивнул.

— Ну ладно. Счастливо, Степан Николаич, поправляйся.

…Когда я отвалил от маленького причала геологов, день был уже на исходе. «Ну, Андрюша, семь футов тебе», — тихонько сказал я.

4

День незаметно перетек в сумерки, когда я прошел едва ли половину пути до базы. Солнце скрылось уже за верхушками деревьев по берегу Кичуги и по-северному полого катилось теперь вдоль горизонта, изредка высверкивая меж стволов. Как всегда в этот час, над рекой повисла какая-то особенная, вечерняя, печальная тишина, даже чайки кричали лишь изредка, не нарушая ее, даже стук машины где-то глубоко в недрах парохода не мог справиться с этим мертвым затишьем.

…С тех пор, как я узнал, что может быть так, я всегда страшился и ждал этого предзакатного часа нездешней тишины. Вне зависимости от времени года и географических координат, этот час приходит, стирая земные звуки и вызывая неясную печаль, иногда столь отчаянную, что начинает болеть где-то в груди.

Впервые я столкнулся с этим на одном из плесов Селигера. Мы шли на яле; было весело, ветер неровно дышал нам в борт, рывками наполняя парус. И вдруг… Солнце склонилось к горизонту; ветер пал, и парус обвис, наполненный лишь золотым сиянием заката. Поверхность озера, еще недавно взъерошенная бесконечной чередою волн, выстелилась зеркальной гладью навстречу солнцу. И тишина… она накрыла ял так же неожиданно, как неожиданно стих ветер. Смолкли чайки, и никто из нас, казалось, не был в силах прошептать ни слова. Мир на глазах терял реальность, растворялся в этой тишине, и печаль подступала к горлу тяжелым комом…

Я встречал эту печальную предзакатную тишину и в Севастополе, — быстро смеркается, прозрачные голубые тени ложатся на каменные набережные, зажигающиеся фонари таинственно высвечивают зелень деревьев. На кораблях бьют склянки, ясно слышимые в повисающей тишине, шуршит прибой, и даже на юте нашего гидрографа стихает разговор матросов…

Даже когда рядом люди, мне все равно кажется в этот час, что я один. Мягко, неслышно мир вокруг расползается, растворяется, исчезает, оставляя тебя один на один с твоей светлой печалью. И тогда кажется, что вот это ощущение и есть Настоящее, все прочее же — лишь пустая суета шумного дня.

…Резкий плачущий крик чайки оторвал меня от воспоминаний. Я глянул на запад, — солнце уже не просвечивало сквозь береговой лес; скоро должно было стемнеть. Я подумал о своем капитане, оставшемся у геологов, — как он там? Старика было жаль. На днях он сам говорил, что это лето было, скорее всего, последним его сезоном. Кто займет его место в рубке нашего парохода — какой-нибудь зеленый выпускник мореходки, для которого не нашлось места получше?.. Это тоже было грустно: старый пароход казался мне живым усталым существом, старым тружеником, достойным лучшего.

…Появление первых, еще прозрачных клочьев тумана над черной речной водой меня почти испугало. Здесь, в низовьях Кичуги, не редкостью были страшные плотные туманы, в которых вытяни руку — не увидишь не то что пальцев, самой руки. Вести пароход в таком молоке было бы немыслимо — тем более мне. Если над рекой соберется большой туман, мне придется глушить машину и дожидаться утра. А это было бы тем более нежелательно, что на базе сидел разъяренный начальник, который и сейчас-то уже, наверное, рвет и мечет, недоумевая, куда делся пароход. В утренний сеанс связи он поднимет на ноги райцентр, заставит искать свободный вертолет… Что тогда будет, лучше не думать…

Я до отказа выдвинул вперед рукоять хода — на «самый полный». Этот участок реки я знал хорошо, здесь можно было не бояться камней и других неприятностей. Конечно, наш пароход был не тем судном, на котором стоит слишком часто ходить «самым полным», — старичок мог этого просто не вынести, — но сейчас я надеялся, что смогу или проскочить район тумана, или хотя бы подойти как можно ближе к базе, чтобы с утра успеть успокоить начальника до связи. Машина застучала резвее, судно едва заметно качнулось, набирая новую скорость.

Но туман поднимался как-то уж слишком быстро, — раньше мне не приходилось такого видеть. С каждой минутой он заливал долину, белесыми пятнами и рукавами ложась на темную воду. Начинало темнеть всерьез; я включил передний мачтовый прожектор, но он высветил лишь еще более плотный туман у меня по курсу. Мне показалось даже, что где-то там, впереди, туман поднимается отвесной мутной стеной, в которую беспомощно уперся луч прожектора… Надо было срочно искать место для ночевки, пока оставалась хоть какая-то видимость.

Я глянул на ближайший берег, — теперь он уже казался темной стеной, и туман на его фоне выглядел светящимся. Нечто в этой береговой стене задержало мой взгляд — нечто еще более темное, чем лес. И я почти вздрогнул. Потому что понял, что это было.

Это был вход в протоку — в мою протоку.

Как-то инстинктивно я вытянул рукоять хода на себя — на «самый малый». Пароход прочапал, постепенно останавливаясь, еще десяток-другой метров и почти встал; шумная отвальная носовая волна улеглась, машина стучала тихо-тихо, едва удерживая судно на течении.

Хотя солнце уже ушло, печальная тишина предзакатного часа снова коснулась меня. Если бы не она, я мог бы посмеяться над сумасшедшей мыслью — ввести пароход в протоку и там переждать ночь и туман. Конечно, делать этого было нельзя — протока могла оказаться заболоченной старицей какого-нибудь ручья, мелкой и забитой корягами. Чуть подруливая, я развернул пароход так, чтобы размытое пятно света от мачтового прожектора упало на устье протоки, но это ничего не дало, кроме зябкого ощущения неуютности — провал в стене деревьев выглядел пугающе черным и теперь. И тут я вспомнил про дедову карту.

Мой кэп ею почти не пользовался, и она лежала в маленьком рундучке у штурвальной стойки, вместе с древним коробком спичек, старым монокуляром, курвиметром, карандашами и прочей мелочью. Карта эта была у моего капитана с послевоенных времен, а сама она осталась в этих местах от первых военных топографов и гидрологов, работавших здесь еще в тридцатых годах. Кэп берег ее, — карта была кладезем полезной информации, отсутствующей на современных двухверстках.

Я включил в рубке свет и, достав карту, разложил ее на штурманском столике. Карта была рабочая, на ней было прочерчено только основное русло Кичуги и десятикилометровая полоса вдоль него. Вокруг змеящихся изображений рукавов и притоков оставалось немалое пространство, некогда пустое и белое, а сейчас пестревшее сотнями полустершихся от времени рукописных пометок. Лист был очень большой, соответственно масштабу, еще старому, — две версты в дюйме.

Протоку я нашел быстро — карта была по- старинному подробной, но без лишних деталей. И радостно удивился — протоку перечеркивала тонкая линия, у длинного конца которой стояли карандашные буквы: «с/х для МС и далее: «14-2.2/П». Код означал: судоходна для малых судов; средняя ширина — 14, глубина — 2.2 м, дно песчаное. Для нашего пароходика два с лишним метра — глубина более чем достаточная.

Но чуть ниже была сделана приписка — совсем маленькими, почти неразборчивыми буковками. И все же я ее разглядел. «Выше не прошли — туман». Что-то показалось мне неправильным, неверным, не таким, как должно быть. И я почти сразу понял, что именно: протока была нарисована длинной, никак не менее сантиметров пяти…

Четыре километра. Те топографы… когда у них там пал туман, они явно увидели, что протока не кончается, иначе не пометили бы: «выше не прошли»… Я сложил старую карту — под ней на столике лежала современная. Моя протока по-прежнему синела на ней резко обрывающимся двухкилометровым червячком. И она не могла просто зарасти с тридцатых годов — на современной карте протока упиралась в невысокий увал — там не могло быть не то что старого русла, на и просто болотины…

Какой-то внутренний толчок заставил меня оторваться от карты и взглянуть в окно. Из ярко освещенной рубки казалось, что там, за бортом парохода, висит уже непроглядная тьма, раздираемая лишь лучом прожектора. Я выключил верхний свет, оставив лишь маленький светильник над пультами; глаза привыкли понемногу к забортной полутьме — все-таки в это время года ночи на Кичуге еще светлые. Туман продолжал подниматься, но берега и вход в протоку были еще вполне различимы. Пароход потихоньку сносило.

Вздохнув, я перевел рукоять хода на «малый» и, развернув судно наискось поперек русла, неспешно пошел к устью протоки. Конечно, это было сумасшедшим делом, — не знаю, как кэп, но уж начальник-то меня не похвалил бы точно. Хотя, с другой стороны, если протока соответствует описанию в старой карте, я свободно войду в нее, пережду ночь и туман, и завтра выберусь на открытую воду задним ходом…

Подойдя к чернеющему устью, я вновь сбросил ход до «самого малого». Было страшновато и как-то печально — та тихая предзакатная печаль так и не ушла, не растворилась в звуках реки и леса, — и еще было любопытно. По-детски любопытно: а что будет? Снова вздохнув, я направил судно в протоку, стараясь строго держаться ее середины.

И едва мы вошли в нее, как темнота и тишина накрыли меня. Мне даже показалось на мгновение, что заглохла машина, — настолько нереальными, жутковатыми были ощущения…

А впереди, в луче прожектора уже клубился туман. Не знаю, быть может, там, на большой воде, туман раздувало маломальским ветерком, — но здесь туман царствовал безраздельно. Хочешь — не хочешь, но мне пришлось перевести рукоять хода на нейтралку, а потом и дать чуть-чуть назад, чтобы не идти вперед по инерции при почти полном отсутствии видимости. Впрочем, берега протоки были еще различимы; каким-то фантастическим образом высовывались из белесых клубов темные ветви и стволы деревьев. Дождавшись, когда судно окончательно станет, я выключил прожектор и заглушил машину.

Зловещая тишина сразу оборвалась, кончилась, распалась на тысячи лесных звуков. Где-то далеко-далеко подала голос лягушка; темный совиный силуэт шарахнулся меж деревьев, сопровождаемый мягким шелестом крыльев; прокричала сойка; мелкое зверье зашуршало сухими веточками на берегу; одинокая волна чуть слышно плеснула в борт…

5

В освещенной рубке было уютно; совсем не хотелось спать или спускаться вниз, в тесную кают- компанию. Я сходил на камбуз, вскипятил чаю, вернулся наверх. Прихлебывая из кружки, еще раз изучил старую кэпову карту — все было верно: «с/х для МС, 14-2.2/П, выше не прошли»…

А за стеклами рубки клубился туман. Я — ради интереса — встал, отворил внешнюю дверь, ведущую на палубу. Не было видно ничего — ни близкого фальшборта, ни досок палубного настила. Но туман, как ни странно, не потек внутрь рубки, — так и остался висеть молочно-непрозрачной стеной над комингсом, в дверном проеме. Падающий из проема свет вырезал в тумане короткий размытый коридор, за которым было совсем темно.

Захлопнув дверь, я вернулся внутрь, в домашний уют рубки; включил радар. Он заверещал тихонько наверху, под топом мачты; тусклым зеленым светом загорелся экран. Описав полный круг, зеленый лучик из центра экрана оставил только одну коротенькую полосочку где-то на северо-западе. Это было естественно — на Кичуге радар отбил бы всю береговую линию, а здесь берега были слишком близко. Единственная ярко- зеленая отметка была, вероятно, Медвежьим Камнем — огромной скалой на берегу, которую я не так давно оставил по левому борту.

Я выключил радар и почти сразу услышал голос.

Сначала я подумал, что мне показалось, но через полминуты возглас повторился:

— Эй, на катере! — голос был негромкий и явно принадлежал девушке или девчонке. Почему-то первой моей реакцией была обида: с чего это вдруг наш любимый пароход обзывают «катером»?

Я поднялся и вышел на палубу, сразу потонув в молочном океане тумана; шагнул, выставив вперед руки, уперся в фальшборт.

— Кто здесь? — спросил я в туман.

— Я, — голос звучал где-то совсем рядом.

— Ты где?

— Тут я, на берегу…

— Да? — мой вопрос был не умнее предыдущего ответа с берега.

— Ага…

— А чего ты там делаешь?

— Стою…

— Подожди-ка минутку, — прервал я этот дурацкий диалог.

Гремя подошвами кирзачей по решетчатому металлическому трапу, я спустился вниз, в машину, и вернулся на палубу с полуторакиловаттной лампой с отражателем и длинным шнуром. Воткнув шнур в розетку внутри рубки, я включил лампу и направил ее туда, где, по моему разумению, должен был быть берег. В мощной струе света едва проявились ближние ветви деревьев, нависающие почти над палубой, какие-то темные силуэты среди тумана; блеснула черная вода.

— Ну ты где там? — крикнул я.

— Здесь, здесь! — одно из темных пятен закачалось, и я понял, что моя собеседница машет руками.

— Ты у самой воды?

— Наверное. Но я боюсь проверить — а вдруг здесь обрыв…

— Нету здесь обрывов, — пробормотал я. — Стой, где стоишь, и кричи почаще, чтоб я тебя сходнями не убил.