Дочь Горгоны

– Сам пришёл, ну и хорошо, – обрадовался он. – Я уже собирался за тобой идти.

Никита видел, как Егор отводит глаза, и понимал, что он лжёт. Никуда он не собирался, и, если бы не Солунай, Никита так и замёрз бы на дне оврага.

– Рассказывай, – продолжил тормошить его Пашка. – Как ты вернулся с ногой-то? Да и вообще, куда ты так далеко ушёл, рядом не мог облегчиться, что ли?

Он засмеялся, и Никита засмеялся тоже. Потому что выжил, вернулся, несмотря на тварей. Он смеялся и смеялся, пока Егор не сунул ему снежок в рот.

– Чай наливай срочно, сбор успокоительный я заварил, как знал, – отрывисто приказал он Пашке. – Не видишь, истерика у него. Чудовищ он видел, верно говорю, парень?

Никита выплюнул снег и кивнул. Его зазнобило.

Пашка открыл рот и немедленно усадил его поближе к костру, налил отвар и приготовился слушать.

Никита был уверен, что никогда не сумеет связно рассказать о том, что с ним случилось, но вот он сидит у костра, и слова льются и льются, словно не могут остановиться.

– Обалдеть, она снова тебя спасла! – Пашка хлопнул друга по плечу. – Это точно любовь. За это надо выпить!

– Вернёмся – выпьете, в лесу не стоит, – хмуро произнёс Егор. Его история вовсе не удивила.

Никита, впрочем, больше был поражён тем, что Пашка поверил каждому его слову. Он сам бы в жизни в такое не поверил.

– Жаль, топорика у тебя не было, отрубил бы ей голову, в лесу можно, – снова заговорил Егор, когда небо уже зарозовело.

– Кому, этой курице? – зачем-то уточнил Никита. Пашка хихикнул.

– Да нет же, – с досадой ответил Егор. – Солунай. Ни разу её в лесу одну не встречал. То с беловолосым своим, то с директором. А в посёлок если придёт даже, то и вовсе поди тронь её.

Никита моргнул раз, два. Он не мог понять, шутит Егор или говорит серьёзно. Неужели они всё-таки связались с психом? Рядом так же напряжённо молчал Пашка.

– Да пошутил я, конечно, – неловко хохотнул Егор. – А вы и поверили, дурни. Никто твою кралю не собирается резать, нужна больно, слепуха.

– Она не слепуха, – заступился за девушку Никита. – Сквозь очки плохо видно, но я стоял близко, у неё точно красивые глаза. И длинные ресницы.

– Близко стоял? – повторил Пашка с усмешкой. – Целовались?

– Ну, почти. – Никита смутился. Про это он не рассказывал.

А Пашка засвистел, засмеялся, похлопал себя по коленям.

– Ну всё, дурачьё, давайте палатку собирать и возвращаться, – беззлобно прервал его кривляния Егор. – И без того долго до машины с повреждённой лодыжкой добираться будем. Раньше выйдем, раньше вернёмся.

Никита кивнул, радуясь окончаниям расспросов. Ему ни с кем не хотелось обсуждать Солунай и свои заново вспыхнувшие чувства к ней.

А Егор деловито сложил палатку как-то иначе, привязал к лыжам Никиты и на таких импровизированных носилках они с Пашей волокли его к Красным Воротам, где стояла машина. Никите было стыдно, но куда сильнее он был рад, что ему не приходится ковылять самому. Завтра празднование Нового года, он выжил в лесу и теперь будет отмечать его в тепле гостиницы. Это ли не счастье?

Жаль, что он забыл рассказать Солунай, где они остановились. Как знать, может, её бы отпустили попраздновать. Пусть бы даже с Банушем.

Но об этом поздно было мечтать. Хватит и того, что он теперь знал её имя, а она – его. Начинать нужно с малого.

Глава 10. Без взаимности

Найке понадобилось несколько месяцев, чтобы собраться с духом и подойти к Вассе по поводу голосов. К этому моменту они замучили её своими комментариями по любому, даже самому незначительному поводу, а от нечего делать девушка дала им имена. Всего голосов было шесть, но чаще всего ругались два, Эки и Беш.

Когда она всё это рассказала Вассе, та только хмыкнула, закатала рукава и вдруг обеими руками вцепилась в кудри Солунай. Та взвыла – ногти у Вассы были острые и прочные, куда там когтям маленькой пока ещё гарпии Аэллы!

Голоса в голове поддержали вой, больше всех старался Бир, предлагая убить Вассу.

– Ну-ка цыц все! – рявкнула Васса так, что Солунай плюхнулась на пол и затихла, да и голоса тоже смолкли. Вот сразу бы так!

Солунай стало стыдно – больно-то было всего ничего, просто иногда Васса дёргала за спутанную гриву волос, пытаясь вытянуть тот или иной локон, ну да и касалась острым ногтем кожи головы. Не такая уж Найка и нежная, чтобы от этого так кричать!

Наконец Васса отцепилась и отошла на пару шагов. В её глубоко-зелёных глазах плескалось что-то очень похоже на самодовольство, будто она лично принесла найдёныша от Красных Ворот или двух куриц из леса.

– Ну всё, малышка, скоро ты станешь совсем взрослой, – промурлыкала она. – Попроси Марту нагреть лохань воды побольше и помойся не только телом, но и волосами. А то им тяжело будет выбраться, когда окончательно проклюнутся.

– Кто? – напугалась Солунай и обхватила голову руками. Мало ей голосов внутри, они ещё и наружу полезут?

– Змейки, Солунай, твои змейки. – Васса подмигнула и перекинула тяжёлую косу через плечо. – Привыкай к особой гигиене. Это Бануш может просто в речке проболтаться от порога до порога, помылся и постирался заодно. Твои малышки будут линять, им нужна будет тёплая вода, ласковые руки и ухоженные волосы, в которых они живут.

Солунай застонала, сообразив, наконец, кто она такая. Но часть её ещё сопротивлялась, и поэтому она спросила Вассу, надеясь, что та просто рассмеётся в ответ:

– Я горгона, да?

– А у тебя были сомнения? – Васса и впрямь засмеялась, но легче почему-то не стало. – Ну, не парься, дорогая. Это не конец света. Ты, по крайней мере, выглядишь со стороны человеком, а когда девочки выберутся, просто приучи их сидеть в волосах. Дрессировка поможет. Если что, обращайся.

– А ты можешь помочь, потому что ты?.. – Солунай остановилась, не в силах придумать версию. Васса же снова засмеялась.

– Я – это я, – ответила она. – Я отлично умею дрессировать таких, как твои змейки.

Пришлось Солунай ни с чем идти к Банушу, чтобы заодно обменяться секретами.

Бануш нашёлся на крыльце, где он сидел с Жылдыс, пытавшейся в который раз уговорить его взять их с братом на болото.

– На болоте опасно сейчас для людей, у огоньков брачная пора, полыхнёт – от вас угольки одни останутся, – терпеливо пояснял Бануш уже раз пятый, наверное.

– А вы с Найкой пойдёте, – обижалась Жылдыс и смешно надувала губки. Она в последнее время тщательно следила за одеждой, подолгу вышивала кушак, рукава и полы чекменя. Торко учук – шелковые нити – приносила из посёлка и сидела с иголкой, от напряжения высунув язык. А как-то упросила Жылдыса принести соболя и украсила его хвостом шубку. Только Солунай видела, что всё зря.

– Нас с Найкой никому жалко не будет, а ваши родители расстроятся. – Бануш уставился на небо, словно там был ответ, как отделаться от подруги и не поссориться. Она и без того начала нервно щипать себя за ту мочку уха, где не висела серёжка. Солунай только вздохнула. И ей хотелось серёжек, благо их плели из тонкой проволоки и украшали стеклярусом и клочками меха все самостоятельно. Но непослушные волосы, а теперь и растущие змейки не оставляли ей такого шанса.

– Ну и ладно, тогда мы в посёлок пойдём к ним, а вы идите с Найкой, и пусть вас болотник сожрёт! – в запале ответила Жыдыс, вскочила и пронеслась мимо Солунай.

– Ты ей нравишься. – Солунай села на тёплую дощатую ступеньку и подставила лицо солнцу. Даже очки сняла, чтобы согревало всю кожу. Просто глаза зажмурила, да и рядом с Банушем не страшно, друг никому не даст подкрасться, даже ради шутки.

– Нравлюсь? – переспросил Бануш. – Най, ты слепая? Да она влюблена в меня по уши!

– Фу так говорить, хвастун. – Не открывая глаз, Найка толкнула друга в бок.

– Я не хвастаюсь, это правда жизни, – важно ответил Бануш. – И не самая приятная, кстати. Ты же знаешь, что с тех пор, как они выросли, родители всё чаще интересуются их жизнью. Решат вернуться в поселок, директор их держать не будет. Только их там сразу и женят. Если, конечно, они раньше жениха и невесту не найдут.

Он так посмотрел на Найку, что она даже с закрытыми глазами поняла, что намекает он на неё.

– Я горгона, – выпалила она и надела очки. – У меня скоро змеи прорежутся.

Расстроилась немного, конечно, не так она хотела свою новость преподнести, но с Банушем вечно всё не как у людей. Вот зачем начал всё про близнецов рассказывать?

Появились они в один год с Солунай, только если она очутилась в заснеженном лесу, то родители близнецов честь по чести притащили их для передачи Александру Николаевичу по осени в сельский магазин, где он закупался продуктами для приюта. Документы дали, одеяла домашние, одёжку с вышивкой да мешок прошлогодних кедровых орехов.

Боялись они за слабеньких детей, да и в сеоке к близнецам относились с опаской. А всем было известно, что в земное нутро можно даже слабого ребёнка отправить и выносит нутро, не даст сгинуть.

Вот и выросли близнецы среди чудовищ, как все, ели куриц, редко видели хлеб. Родителей не дичились, но ходили к ним редко. Да там и без них детей народилось много, так что им в приюте спокойнее было. Но в одном Бануш был прав – вернутся они рано или поздно домой, они же люди. А вот Банушу или горгоне Солунай делать там нечего.

– Горгона, ну точно же! – хлопнул себя по лбу Бануш. – Прям на языке вертелось! А я думаю, чего в последнее время тобой сложнее стало голосом управлять, а у тебя естественная защита – твои собственные голоса. Не зря меня к тебе тянуло, мы с тобой близки как брат с сестричкой.

Солунай хотела было возмутиться – зачем это ещё Банушу ею управлять? Но любопытство победило, конечно.

– Почему это? – спросила она. – Ты кто?

– Я сирен. – Бануш наморщил нос. – Да-да, обычно говорят сирена, потому что они все девчонки. Как оказалось, не потому что размножаются почкованием или ещё какой магией, а потому что сыновей топят там же, где до этого топили останки их отцов. А моя мама решила меня спасти. По-моему, она молодец.

– Ещё бы, конечно, молодец! – воодушевлённо ответила Солунай. – Только… ты ведь тоже никогда не сможешь её увидеть, да?

– Не смогу. – Бануш криво ухмыльнулся. – Сейчас она не глядя сожрёт мою печень, как наверняка сожрала у моего отца. Но знаешь что? Я не собираюсь об этом горевать. У меня прекрасные охотничьи угодья и тут!

– Тут заповедник и приют, Бануш, – вздохнула Солунай.

– Ты это Катеньке скажи, – усмехнулся тот в ответ.

Упоминание Катеньки заставило Солунай вспомнить про ещё одного человека.

– А ты не знаешь, кто Васса? – спросила она. – Она прикрикнула на моих змеек так, что они затихли и до сих пор молчат.

– Знаю, я теперь про всех знаю. – Бануш снова развеселился, долго грустить он не мог по природе своей. – Идём на болото, пока Жылдыс опять не примчалась, я расскажу.

Они вышли за пределы двора и направились в сторону болота. Ещё издалека было видно, что Бануш не соврал их общей подруге: зарево стояло над болотом, огоньки метались как сумасшедшие.

– Вот нас-то никому не жалко, горите себе, – пробурчала Найка, впечатлённая зрелищем. Она не могла припомнить, чтобы кого-то отправляли на болота в это время года.

– Сейчас самый урожай ягод, – пояснил Бануш. – Давай, подруга, снимай очки. Кроме нас тут нет никого. Замедляй огоньки, а если попадётся болотник, то туда ему и дорога.

Солунай пронзила догадка, запоздалая, но уж лучше так, чем никак.

– Это ты придумал нам сюда идти! – заявила она, даже не пытаясь изобразить вопросительную интонацию.

– Предположим. – Бануш достал туеса, ловко прикрепил их к поясу, а крышки повесил рядом отдельно.

– И взрослые даже не знают, что мы здесь! – продолжила Солунай с возмущением.

– Предположим, – спокойно повторил Бануш. – Будешь тренировать взгляд на подопытных огоньках или подожмёшь хвост и пойдём обратно?

– У меня нет хвоста, – обиделась Солунай и сняла очки. Бануш тотчас уткнулся взглядом в землю. Так хотелось укусить его, и пусть валяется, пока она по болоту ходит! Но собирать в одиночку ягоды ей совсем не улыбалось, и она подавила свои кровожадные порывы.

Вместо этого она уставилась на огоньки, только сейчас сообразив, что огонькам нечем смотреть, а значит, никого она не затормозит.

Как оказалось, она плохо разбиралась или в природе своего дара, или в биологии огоньков, потому что те прекрасно замедлялись, а парочка и вовсе потухла под её пристальным взглядом. Бануш не соврал и про урожай – столько ягод Найка не видела на болоте ни разу.

От свободы глаз активизировались и змейки. Солунай чувствовала, как чешется голова там, где они должны были проклюнуться.

От усталости она упала навзничь на сухой возвышенности и раскинула руки и ноги звёздочкой. Вскоре до неё добрался и Бануш и тоже плюхнулся на траву, макушкой к её макушке. Обострившийся нюх принёс аромат ягод – похоже, Бануш не всё складывал в туеса, часть попадала и в рот. Словно услышав её мысли, друг зашуршал, устраиваясь по-другому, перед глазами Найки мелькнула ладонь с ягодами прежде, чем они все оказались у неё во рту.

– Твоя доля, – хихикнул Бануш.

Они лежали и молча наслаждались вкусом, грелись о собравшиеся совсем рядом огоньки, не рисковавшие перепрыгивать на возвышение.

– Не хочу в приют возвращаться, – признался Бануш через несколько минут уютного молчания. – И деваться некуда. Мы выросли, и браконьеры могут начать на нас охоту.

Вся прелесть момента тотчас пропала. Умел же Бануш испортить настроение! Беда в том, что Солунай не так давно привыкла к мысли, что она чудовище, а потому понятия не имела о том, чего ещё стоит опасаться. Помимо директора.

– Жылдыс всё предлагает, чтобы я её зачаровал, мол, тогда её сеок меня примет как её жениха и точно не убьёт. Ты же понимаешь, что тут многие охотники ещё и браконьеры. И некоторые из них не против заполучить и шкурку чудовища.

– Извини, конечно, но я сомневаюсь, что твоя шкурка им что-то даст. – Солунай надела очки и села. – Ты ведь внешне один в один человек.

– Ты так говоришь, будто всего меня видела! – уязвлённо фыркнул Бануш. – Может, у меня хвост!

– Да как же, Айару тебя порола всего-то прошлым летом, не было у тебя хвоста, – ответила Солунай и приспустила очки, чтобы глянуть на самых наглых огоньков. С болота им ещё возвращаться придётся.

– Ладно, хвоста нет, но есть чешуйки чуть повыше того места, где он мог бы быть, – нехотя признался Бануш.

– Чешуек маловато, чтобы убить человека, ты так не думаешь? – Солунай рассеянно запустила руку в волосы, там что-то царапалось и мешало, будто корочка на ранке, и её непременно требовалось оторвать. – Александр Николаевич рассказывал, что внешний мир очень изменился. Стал ци-ви-ли-зо-ванным.

– Ах, Солунай, наивная моя Солунай, – картинно вздохнул Бануш. – Как мало ты знаешь о жизни! Тебе точно лучше торчать в приюте до последнего. Если я решу сбежать, то тебя с собой точно не возьму, так и знай!

– Не больно-то и хотелось, – обиделась та. Они молча собрали туеса и пошли обратно. Бануш тут же забыл, что обидел подругу, и насвистывал песенку, тогда как Солунай продолжала дуться, и чем дольше Бануш не замечал этого, тем сильнее она злилась. Да ещё вспомнила, что про Вассу он так и не рассказал, хоть и обещал, засранец! Пока шли до приюта, она накрутила себя до такого состояния, что хлопнула дверью прямо перед носом Бануша и сквозняком шагнула короткой дорогой до второго этажа, где ударилась об оставленное кем-то открытое окно. От неожиданности и боли слёзы сами полились из глаз, и Солунай просто села на пол и разревелась. Не из-за окна, а из-за Бануша. Окно стало просто последней каплей. Да ещё ныла содранная кожа на голове. Солунай потянулась рукой потереть больное место и ойкнула, наткнувшись среди волос на чешуйчатое змеиное тело.

– Алты? – неуверенно произнесла она, пытаясь сообразить, чей голос она слышала с этой стороны. Самая тихая и молчаливая змейка вылезла первой, не иначе как копила силы.

– Ш-ш-ш, – ответила змея, а в голове Солунай возник перевод, мол, конечно я, а кого ты ждала, болтушку Эки, что ли?

Солунай вытерла глаза и засмеялась. Теперь, даже если Бануш и впрямь сбежит из приюта, она уже никогда не будет одна!

За обедом первой прикорнувшую в волосах змейку заметила Жылдыс. Похоже, она ревновала Бануша к Солунай куда больше, чем показывала. Иначе зачем она так пристально следила за ней?