Дочь Горгоны

Директор очень её хвалил и предполагал, что она сумеет заговорить с любым человеком на его родном языке, но как это проверить? Туристы из других стран до их заповедника особо не добирались, а если и добирались, то Найка их в глаза не видывала. Так что была она грамотной и неглупой, хоть города страны, в которой находился родной заповедник, запоминать не собиралась совершенно осознанно. Какая разница, если она никуда отсюда не поедет?

Она так думала и раньше, но с тех пор как обнаружила, что на самом деле является чудовищем… Вот разозлится она на кого-нибудь, плюнет и убьёт случайно человека. И что потом делать? Людей убивать нельзя, директор это постоянно всем чудовищам говорил.

Правда, Бануш, которому эти лекции чаще всего доставались, утверждал, что сам директор считал, что браконьеры – не люди. Но поди отличи, где человек, а где браконьер, когда тут человека от чудовища отличить сложно!

– Теперь ты чудовище, просто по приюту ходить нельзя, – обрадовал её неугомонный Бануш через пару месяцев после появления очков. – Надо, как я, сквозняками.

Найка приуныла. Ей любая учёба, кроме языков и природоведения, давалась тяжело, не то что Банушу. Разве не проще в коридоре чуть приспустить очки и замедлить того, кто по дороге попался? А самой проскочить?

– Найка, ты дурочка, – снисходительно ответил Бануш, когда она предложила этот вариант. – Ты не поняла, почему тебе эти очки на пол-лица дали?

Когда в ответ Солунай покачала головой, он продолжил:

– Это ты сейчас людей замедляешь, а в силу войдёшь, кто знает. Будешь на месте убивать или сжигать взглядом. Кстати, я бы посмотрел, конечно, но не на своих же! Так что хватит ныть, пошли ловить сквозняк.

Прятаться в тенях, каковых в приюте было множество, умели все дети, без разделения на чудовищ и людей. Но ходить по приюту безбоязненно могли лишь Васса, Катенька и Бануш. Бануш ходил сквозняками, чему и взялся учить Солунай, шелест ног всё сильнее и сильнее уходящей прочь от разумности Катеньки заставлял даже воспитателей жаться к стенам, и только директор ещё мог отправить её в комнату или в башню. А у Вассы была своя сила, хоть Солунай и не верилось в то, что она тоже была чудовищем. Васса делала вид, что ей можно ходить тут. И все верили. Возможности сопротивляться не было даже у директора. К счастью, Васса редко пользовалась силой, никому не вредила и даже иногда укладывала Катеньку, вызывая одним своим присутствием в ней проблески разума.

И вот теперь к избранным присоединялась Найка, которая совсем не чувствовала себя такой особенной.

– Слушай меня, я тебя проведу первый раз, потом самой будет проще, – посоветовал Бануш. Он наморщил лоб, и Найка услышала вдруг его голос в своей голове: «Первый сквозняк – два шага влево. Встань и позволь ему забрать тебя».

Найка послушалась и поняла, что не ощущает своего тела. Но прежде, чем она успела испугаться, чувства снова вернулись, а она оказалась в пятнадцати шагах от того места, где была.

«Теперь лови второй. Почувствуй, где открыто окно, этот воздух, сырой и холодный. Шаг, ещё… Не стой на месте, Солунай!»

И снова воздух растворил её, чтобы выбросить этажом выше. Но и тут её настиг голос Бануша – друг стал куда сильнее, чем совсем недавно!

«Подожди, – шепнул он у неё в голове. – Считай до трёх, и шаг на север».

То ли Бануш оказался непревзойдённым учителем, то ли Солунай способной ученицей в том, что ей действительно нравилось, но она прошла дважды с его голосом в голове и один раз сама. А потом Бануш ушёл спать, вымотавшийся от использования силы, а Солунай попрыгала по сквознякам до башни, чтобы проверить, нет ли там кого.

Тут это и произошло.

«Хорошшший мальшшшик», – прошелестел голос в её голове.

А другой подхватил: «Вкуссссный, но друг. Не для гнезда».

Кажется, не все голоса, которых в голове оказалось на удивление немало, были согласны. Они зашипели, зашелестели, забормотали так, что у Солунай заболела голова. Одно дело – слышать в голове Бануша, и совсем другое – целую горсть неизвестных голосов. Она уже не чудовище, получается, а чокнутое чудовище!

И к кому бежать – непонятно. К Банушу? И чем он ей поможет? К Александру Николаевичу, чтобы спросить, было ли у её мамы такое? Делать вид, будто она не знает, что является чудовищем, и без этого было поздно, ещё когда она замедлила его взглядом, а так… вдруг поможет!

С другой стороны, а если он решит, что она доставляет слишком много хлопот, и… Что там делают охотники? Рубят головы? Солунай почесала шею. Нет, пока не время бежать за помощью к самому опасному существу приюта. К его директору.

Она немного ещё потерпит. Спросит у Вассы, например.

Глава 9. Лицом к лицу

Никита попытался отползти в сторону и прикинуться мёртвым, но не преуспел в этом. Почему-то теперь Солунай его пугала. Может, дело было в её спутнике, может, в ней самой, но ему уже не хотелось радостно приветствовать свою летнюю спасительницу, как он когда-то представлял себе.

К счастью, девушка в неизменных очках даже не посмотрела на него. Она крепко обвязала шею лежащей рядом твари верёвкой и крикнула наверх:

– Тащите, Александр Николаевич!

И от того, как это имя не подходило к ситуации, Никита чуть не рассмеялся от облегчения. Ну конечно, Егор ведь говорил про приют. Солунай просто одна из воспитанниц, а это воспитатель или кто там ещё может быть в приюте. Директор? Разум Никиты буксовал, с трудом соединяя его скудные познания о детских домах с тем, что видели его глаза. А глаза теперь наконец-то хорошо разглядели ту тварь, что чуть не прикончила его, – Александр Николаевич установил на краю оврага большой фонарь и направил его луч вниз, не иначе как для того, чтобы Солунай лучше справилась с верёвками.

У твари были перья вперемешку с чешуёй, жёсткие костяные наросты на чешуйчатых сильных лапах и хвост, похожий на хвост гигантской ящерицы. Голова же, за исключением зубов в клюве, и впрямь напоминала куриную, не зря Никита припомнил про куролиска, только вместо гребешка был костяной гребень из таких же наростов, как и на ногах.

Тем временем Солунай, убедившись, что её спутник втаскивает тварь наверх, двинулась в сторону второй, застрявшей между торчащих из края оврага корней. Она не без труда освободила тушу, которая теперь рухнула на дно оврага, едва снова не придавив Никиту, и спустилась следом. Тем временем Александр Николаевич кинул освободившуюся верёвку. И всё повторилось в полном молчании.

Никита больше всего боялся, что сюрреалистическая картина, которая привиделась его мозгу, где с таким же непроницаемым лицом девушка привязывает в следующий раз верёвку к его шее, окажется действительностью.

Но Солунай, отправив вторую тварь наверх, только тяжело вздохнула, когда повернулась к нему. Сейчас Никита мог вблизи лучше разглядеть её, несмотря на очки. Чёрные кудри определённо нельзя было спрятать под шапку, разве что под капюшон, но было незаметно, чтобы ей было холодно. Глаза под очками почти невозможно разглядеть, но они точно не были маленькими поросячьими, Никита был уверен. А вот высокие скулы и красиво очерченный рот привлекли его внимание. Чуть портила впечатление немного выдающаяся нижняя челюсть, похоже, за счёт пары неровных зубов. Но и в этом Никита видел особое очарование – среди его окружения не осталось девушек, которые в своё время не носили брекеты. Были, конечно, те, что утверждали, что зубы у них такие от рождения, но Никита в это не верил.

– Ну, как тебя там, – недовольно произнесла Солунай. – Без понятия, откуда ты меня знаешь, но лучше быстро вылезай отсюда и иди к своим. Оставаться небезопасно.

– Меня зовут Никита. – Он ничуть не обиделся на холодный тон. – Ты… со своим другом спасла меня летом. Он вытащил меня из реки.

– О, – девушка поджала губы, из-за чего пара выпирающих зубов блеснули при свете лампы. – Я вспомнила. Турист. Мы с Банушем забрели далековато от дома в тот день. Удачно для тебя. Не стоило тебе возвращаться к нам, турист. Удача – обманчивая штука.

– Но мне снова повезло, разве нет? – улыбнулся он.

– Не уверена. – Девушка на улыбку не ответила. – Ты так и будешь на снегу сидеть? Не боишься отморозить всё?

Никита попытался подняться, но неудачно наступил на ногу и, охнув, снова свалился в снег.

– Прекрасно, – пробормотала Солунай себе под нос и крикнула наверх: – Александр Николаевич, у него с ногой что-то!

– Ну и кинь его к шулмусам, – отозвался тот. – Егорка утром вытащит, не станет он живого туриста в овраге нам оставлять.

Никита вздрогнул, и это определённо не укрылось от Солунай.

– Александр Николаевич! – крикнула она. – А если он уже будет не совсем живой? Нехорошо же, вы сами говорили!

Александр Николаевич снова выругался. Солунай терпеливо ждала.

– Ладно, что там у него с ногой? – наконец крикнул тот сверху.

Никита не успел даже испугаться, как девушка молниеносно схватила его ниже колена и быстро пробежала сильными пальцами по всей ноге.

– Вывих, похоже! – крикнула она. – Точно не перелом.

– Ладно, иди. – Александр Николаевич шумно вздохнул. – Но неделю ты на разделке кур!

– Как скажете! – весело откликнулась она и вполголоса добавила: – Как будто обычно как-то иначе.

Когда же она снова повернулась к Никите, на лице у неё не осталось и тени улыбки.

– Обвязать сам себя верёвкой сможешь?

Никита вспомнил про шею и судорожно кивнул. Впрочем, в перчатках у него ничего не получалось, а без них сразу стыли руки, и снова ничего не получалось. Он злился на себя, на свою ногу и вздохнул с облегчением, когда Солунай, ни слова не говоря, забрала у него верёвку и быстро перевязала ниже подмышек.

После этого она снова молниеносно взобралась по склону оврага, но теперь по другой стороне.

Александр Николаевич молча направил ей луч фонаря, чтобы она без проблем перетянула верёвку через дерево, а после этого выключил фонарь и просто ушёл. Скорее всего, с добычей, но просто ушёл!

– Солунай, – крикнул он уже в темноте. – Остерегайся их.

– Конечно, – ответила Солунай и начала тянуть верёвку.

Никита пытался руками и невредимой ногой помогать ей, но получалось только хуже, Солунай злилась и шипела на него, так что пришлось повиснуть беспомощным кулём, точь-в-точь как дохлый куролиск, и позволить хрупкой девушке втаскивать себя наверх.

Пока он висел и медленно поднимался наверх, Никита молча возмущался Александром Николаевичем. Мало того что ушёл и бросил воспитанницу в лесу без оружия, где бродят эти ужасные твари, так ещё лицемерно сказал остерегаться. И кого, вот этих зубастых страшилищ? Нет, Никиты и его товарищей. Как будто они похожи на тех, кого девушкам стоит остерегаться. Он, конечно, не мог уверенно утверждать насчёт Егора, но они с Пашей ни разу ни к чему не принуждали ни одну девушку. Ни разу! Они же не дикари.

Конечно, Солунай ему нравилась, даже восхищала, хоть и пугала в то же время. Но не настолько, чтобы лезть с поцелуями. Да и обстановка зимнего леса тоже не способствовала романтике.

– Руку давай, задумался, видите ли! – Резкий окрик вырвал Никиту из его раздумий.

Он поспешно подал ладонь Солунай и через минуту уже стоял на твёрдой земле, плотно истоптанной такими же следами, какие он видел в лагере.

– Мои друзья… – Голос его дрогнул.

– Если в палатке были, то целы, – успокоила его Солунай. – Куры опасные, конечно, но тупые как пробки.

– Куры? – переспросил Никита и нервно хохотнул. – Почему ты зовёшь их курами?

– Потому что они и есть куры. – Солунай пожала плечами. – Обопрись на меня, доведу до вашей стоянки.

– Подожди. – Никита послушно опёрся, стараясь не давить всей массой на девушку, и похромал в сторону, откуда шли его следы. – Ты ведь не думаешь всерьёз, что это куры. Домашние птицы, которых люди едят?

– Кур едят, разумеется, иначе зачем директор сейчас двух завалил, – ответила Солунай. – Повезло, кстати. Он обычно часами их выслеживает, но тут я увидела ваш дым и сразу поняла, что любопытные птички точно попытаются перекусить туристами. Я молодец, нам теперь на неделю еды хватит.

Никита вспомнил чешуйчатый хвост и с трудом сдержал рвотный позыв. Нет, он был в Азии, где ели вообще всё, что двигалось, но эта тварь даже выглядела несъедобной.

– Но как? – вырвалось у него.

– Ну и тёмные вы там за границами, – покачала головой Солунай. – Куриный бульон очень полезен, неужто не в курсе?

Никита не знал, плакать ему или смеяться.

– Я не из-за границы, – счёл нужным уточнить он. – Я из Москвы.

– Хорошо, – ответила Солунай таким тоном, что Никита с восторгом и ужасом понял, что она понятия не имеет, что такое Москва.

– Ты знаешь, где Москва? – спросил он на всякий случай.

– За границей, – немедленно последовал ответ.

Да что за приют такой, где дети понятия не имеют о курицах и столице страны? Никита подумал было, что девчонка издевается, но решил попытаться ещё раз.

– Курицы маленькие, вот такие. – Он попытался показать руками и едва не упал в сугроб. Они оба остановились, Солунай тоже тяжело дышала. Устала.

– Это типа тетерева, что ли? – с подозрением уточнила она, когда Никита описал, как выглядит курица.

– Ну да, – обрадовался он. – Только ещё меньше.

– Ну и какой в них толк? – Солунай покачала головой и снова подставила плечо. – Глупости это всё. Нам на приют нужно много еды. Когда куры в лютые холода уходят в болота гонять болотников, нам приходится стрелять глухарей и тетеревов, но этого мяса так мало!

– А разве вашему приюту не положены субсидии от государства? – спросил Никита и осёкся. Девушка не знает, что такое курица, а он начал.

– Сделаем вид, что я не слышала этой абракадабры, – подтвердила его опасения Солунай. – У нас всё хорошо, когда не лезут разные умники со своими курицами.

Она снова остановилась и повернула Никиту лицом к себе. Сквозь очки почти что можно было разглядеть глаза или хотя бы дорисовать их в воображении. Момент был до того хорош, что Никита потянулся к ней губами, но Солунай остановила его холодным:

– Не вздумай снова возвращаться сюда. Удача может и отвернуться. Просто пойми, нам не нужны тут такие, как ты.

Растерянный Никита не придумал ничего лучше, чем ляпнуть:

– Можно тогда я тебя поцелую?

– Чего? – Солунай выглядела до того ошарашенной, что Никита подумал было, что она и про поцелуи ничего не знает.

– Поцеловать – это прикоснуться губами к…

– Я знаю, что такое поцелуй, – сердито прервала его Солунай. – И нет, меня нельзя целовать.

Она несильно оттолкнула его и шагнула назад.

– Но почему? – Никита понял, что его просто бросили посреди леса, и попытался двинуться за ней, но ногу снова пронзило болью, и он остановился. – Почему!

– Я ядовита, – хохотнула темнота, в которой растворилась Солунай.

А вот с другой стороны раздался хруст веток. Никита не успел снова испугаться, как к нему из-за кустов вылетел Пашка.

– Живой! – Пашка тормошил его так, словно не верил в то, что уже видит. – Не сожрал никто! Кит! Как я тебе рад, ты не представляешь!

Теперь, когда кусты были примяты, Никита видел огонь костра совсем рядом – они не дошли до поляны шагов тридцать, не больше.

– Помоги, я ногу подвернул, – попросил он Пашку. В сторону, куда убежала Солунай, он больше не смотрел.

На поляне Егор суетился рядом с высоченным костром.