Игра на одевание

* * *

Попрощавшись с Фоминым, который читал лекцию социологам в другом корпусе, Анна Миль вошла в Институт филологии и журналистики СГУ с плохим предчувствием. В университетском храме звонили колокола.

Проходя мимо колонны, она столкнулась с секретарем дирекции. Девушка виновато сняла оттуда листовку «ЛизаАлерт» с портретом Саши и, проморгавшись, чтобы не плакать, тихо сказала:

– Сказали снять. Извините.

Миль на мгновение закрыла глаза, чтобы представить себе потоковую лекцию на Сашином курсе. Эта девушка сидела с ней рядом? Возможно, они дружили? Профессиональная беда – постепенная потеря памяти на имена и лица – давно настигла ее, и она не пыталась никого запомнить, кроме лучших студентов и тех, с кем работала в спецсеминаре. А теперь жизнь сама стирала их. Остряк, которого она, чтобы справиться с давним страхом, разозлила, отплатил ей куда большим ужасом: теперь она знает, что по-прежнему рискует жизнью, но не только своей.

Вытащив себя усилием воли из этих мыслей, она заметила, что люди в коридоре смотрят на нее с любопытством или презрением и большинство не отвечает на ее машинальное «здравствуйте» по пути в аудиторию, который она преодолевает шаг за шагом на ватных и одновременно негнущихся ногах.

Коллега с кафедры английской филологии прошла мимо нее, сказав кому-то по телефону:

– Ни стыда ни совести. Да.

Студентка, которая после каждой лекции подходила с подобострастным вопросом, за что получила на кафедре прозвище Капитан Очевидность, едва не толкнула ее, процедив:

– Все из-за вас.

Никто из студентов не приподнялся с места, чтобы поприветствовать ее. Но ничего, это такая мода сейчас. К чему формальности? Анна Игоревна решила, что так даже лучше. Она постоит немного у кафедры для приличия и подойдет к окну, чтобы видеть чарующий в любое время года университетский двор.

– Итак, – она всегда начинала лекцию с погружения слушателей в общий контекст преподаваемой дисциплины, – мы с вами говорили об особой разновидности концепта – лингвокультурном типаже. На сегодняшнем занятии мы подробнее рассмотрим это понятие.

– Очень интересно, – пробубнил под нос студент с первой парты.

– Себя на вчерашнем видео, – его соседка тоже не сводила глаз с Миль, – из Coffee 3 рассмотри.

– Лингвокультурным типажом, – стараясь сохранять невозмутимость, продолжала Миль, – называют обобщенный образ представителя какой-либо социальной группы в лингвокультуре, который хранится в сознании языковых носителей. Кто напомнит, что такое лингвокультура?

Головы студентов, как по команде, опустились. Курс стал похож на сплоченную роту, ползущую с гранатами к вражескому орудию по-пластунски, ожидающую, что в тылу кто-то ликующе крикнет: «Танки! Наши танки!» И, победно передвигая гусеницами, к ним покатятся неиссякаемые интеллектуальные резервы.

– Посмотрите, пожалуйста, что мы записывали на прошлой неделе, – попросила Миль.

Обычно за этим следовал звук перелистываемых тетрадей, негромкие вопросы «где это было» и «где искать». Но не сегодня. Аудитория погрузилась в непривычно густую тишину. Плотную, как коконы зловещей паутины в Coffee 3.

Анна Игоревна обводила взглядом аудиторию, но люди, которые раньше называли ее лучшим преподавателем факультета, ставили на первые места в рейтингах, «лайкали» посты о ее успехах и достижениях «Слова трикстера» в соцсетях, молчали.

– Что ж, я напомню. Пожалуйста, запишите еще раз. – Ее голос стал медленнее. – Лингвокультура – это культура, зафиксированная в языковых знаках. Выстраивая общение, ее носители ориентируются на положительные, отрицательные или менее однозначные типажи. Примером последних может быть трикстер, определяемый Юнгом как носитель игрового, профанного начала. Вы знаете, что речь представителей этого типажа – область научного интереса тех, кто пишет дипломную работу под моим началом.

Анна Игоревна посмотрела на короткий первый ряд у стены, где обычно сидели Лена, Костя, Сеня, Вика, Саша и Гриша. Сейчас там царил Петя Мухин, который ничего не конспектировал, но сидел в телефоне, купаясь в медийной славе, полученной в соцсетях. Тот весь день писал в блог о том, как проходили поиски, как было найдено тело Саши и какую важную роль сыграл в этом он.

Продолжая читать лекцию, Миль не могла отвлечься от контраста между этим тщеславным истериком и своими «трикстерами», как она их про себя называла. Три девушки и три юноши, чьим умом она восхищалась, над чьими шутками смеялась, чьи исследования читала ночами, кого готовила к конференциям, для кого правила статьи.

– Осторожнее! – послышалось из коридора.

Третьекурсники из студсовета выносили парту в коридор из аудитории напротив и водружали на нее напечатанный Сашин портрет. Фото было сделано во время доклада на студенческой конференции. Улыбающаяся Саша стояла за кафедрой, держа в руках распечатанные листы. Завитые каштановые волосы струились по ее просвечивавшим сквозь молочно-белую блузку тонким плечам.

На застывшее лицо упал отблеск свечей. Девушка из студсовета выставила у фотографии несколько маленьких белых свечей. Ее помощник поставил рядом с партой доверху заполненную такими «таблетками» корзину, чтобы после окончания пары все желающие могли почтить память и оплакать Сашу.

Весь день прогонявшая от себя мысль о Сашиной смерти, Миль поняла, что один из ее «трикстеров» больше никогда не войдет ни в этот корпус, ни в эту аудиторию. Ее красивый портрет будет какое-то время всплывать в соцсетях в полных сожаления или осуждения контекстах. Саша Попова многие годы будет жертвой убийцы или виктимблейминга. Ее имя навсегда будет связано с прозвищем, которое выбрал для себя Остряк. И он, это, без сомнения, слабое и ничтожное существо, возомнил себя Минотавром, которому вместе с данью страха саратовцев город должен был принести в жертву своих юных дочерей и сыновей. Как и семь девушек и семь юношей из древних Афин, они должны были сгинуть в Лабиринте Минотавра. Но, в отличие от афинского царя Эгея, который позволил своему сыну Тесею встретиться со свирепым чудовищем, Анна Миль сама была готова войти в лабиринт Минотавра.

– Петя, – голос Миль прозвучал столь резко, что опешившие студенты разом подняли головы, – чем вы заняты?

– Просвещаю, – издевательски откликнулся паренек.

Голос Миль стал сухим и жестким.

– Это моя работа.

Остальные студенты возбужденно зашептались.

– Ваша работа свела Сашу в могилу, – съерничал Мухин. – Я же был в Coffee 3, помните? Попову убили, потому что вы бросили вызов Остряку.

– Откуда такая уверенность? – спросила Миль. – Может быть, вы и есть этот Остряк?

В аудитории повисла гробовая тишина.

– Как вы смеете? – Лицо Мухина залила краска. – Да я… в поисках участвовал!

– Все верно, – кивнула Миль. – Преступники часто так поступают.

– Вы просто стрелки переводите! – Мухин раздраженно толкнул тетрадку.

– Почему же? Вы, как и серийный убийца BTK, о котором я вчера рассказывала, злы, вспыльчивы, дотошны, завистливы, обидчивы, придирчивы, мстительны. Вы преследовали меня, задирались к моим студентам, потому что были отвергнуты.

Внимание слушателей было сосредоточенно на Мухине.

– Ваши интеллектуальные способности, – с убийственным спокойствием продолжала Миль, – не блестящи. Из-за своего склочного характера и неумения общаться вы не имеете шансов на сближение с людьми. Отчего все выигрывают. Ведь вам нужны не люди, а их восхищение вами. Вы мечтаете о власти и популярности. Рветесь изо всех своих посредственных сил вперед.

– Стерва, – выдавил из себя Мухин. – Как Попова.

Аудитория выдохнула.

– Идите к черту! – Мухин вылетел из аудитории и почтительно замер перед Сашиным портретом.

Поставленная рядом с фото свеча выглядела очаровательно.

– Что ж. – Миль стремительно прошла по аудитории. – Вернемся к архетипу трикстера. Он уже заждался нас.

Аудитория послушно приготовилась конспектировать, когда в дверном проеме появилась секретарь деканата:

– Анна Игоревна, зайдите к нам после занятий, пожалуйста. Федор Иванович очень просил.

* * *

Стоя у калитки красно-кирпичного домика, где жила мать найденной в Парке Победы Аллы Сосновской, на берегу мелкой и стремительной в этом месте реки Медведицы, Юдин ожидал увидеть типичную домохозяйку с отросшими корнями и в домашней одежде, которая подрабатывает на полставке в музее.

Однако навстречу ему вышла эффектная брюнетка лет пятидесяти, в ярком мексиканском пончо и фетровой шляпе, как у ковбоев в вестернах. Ухоженные черные с красноватым отливом волосы укрывали плечи. В ушах качались тяжелые круглые серьги с рисунком вроде пляшущих человечков. По оголенной руке сползал широкий серебряный браслет.

Ангелина Германовна Сосновская была, возможно, единственным богемным человеком в Петровске, но ее ленивого шика, светской жизни и романов хватило бы на эпопею. При этой, как говорили здесь, «женщине-комете» открылся и прославился на всю страну крошечный, поместившийся всего в одной – зато аутентичной – крестьянской избе музей.

– Угощайтесь. – Она сварила Юдину крепкий кофе. – Мне его из Армении везут. При Союзе объездила всю Среднюю Азию по музейной части. Там и научилась готовить благодаря подругам из Таджикистана, Туркменистана, Узбекистана. Мы переписываемся и обмениваемся рецептами, уже, правда, в мессенджерах, до сих пор. А пасту Амосова я сама делаю. Местный мед, свежий инжир, сухофрукты с рынка по четвергам. Ешьте, ешьте. Это полезно. Мне надо, чтобы люди, которые ловят убийцу моей дочери, были здоровы и сильны, как львы.

– Руководитель нашей группы как раз Лев, – кивнул, намазывая на ажурный блин, золотистую пасту Юдин.

– По гороскопу?

– По имени. Лев Иванович, если точнее.

– Я в девичестве Левина. Может быть, мое поведение кажется вам черствым. Я не рыдаю, не ношу траур по Аллочке. Но я дала себе обещание не плакать, пока человек, отнявший ее, не будет наказан. Вот тогда я признаю ее гибель, буду рыдать без остановки, постарею от горя, перестану заниматься музеем, домом, садом. И буду ждать смерти, чтобы увидеть ее и сказать, что сделала все для отмщенья. В том числе говорила с вами в твердом уме и крепкой памяти, готовая вспомнить все, за чем вы пришли. Пейте кофе, я еще сварю. Позже пообедаем. Чекдирме любите?

– Я не знаю, что это, – смутился Юдин. Эта женщина поразила его экзотикой, напором, силой. Такого опыта общения с потерпевшими у него еще не было. И ему было стыдно представить, что, не отчитай его Гуров во время опроса Лябиновой, он бы давил на нее, как прежде на всех.

– Жареная баранина с картофелем и помидорами, – подливая ему кофе, пояснила Сосновская. – Но вообще туркменская кухня прекрасна своими рыбными блюдами.

– Я думал, там пустыня, – удивился Юдин. С Ангелиной Германовной было легко следовать урокам Гурова и поддерживать в допросе направление беседы, выбранное свидетелем, помогая его памяти раскрыться.

– Ну что вы! – Она поставила на стол ярко-синюю восточную тарелку с прозрачным зеленым виноградом. – У туркмен под боком Каспийское море. Да и реки свои. Это вы в Саратове думаете, что на Волге свет клином сошелся. Хотя она прекрасна, конечно. Я, когда бываю у вас в городе, специально езжу гулять в Энгельс, чтобы проехать через мост. Чтобы по обе стороны – бескрайняя река и острова, поросшие кудрявыми деревьями. Дремлющие, хранящие город рыбы-киты. Когда солнце золотит водную гладь, тонешь взглядом в этой красоте и забываешь обо всем.

– Алла тоже любила эти места?

– Она находила красоту везде, потому что родилась с душой хиппи, даже кочевника.

– И поэтому сбежала со свадьбы?

– В том числе. Понимаете, Володя – он психолог в нашей школе, кстати, – любил ее с садика. Отдавал свои формочки и машинки в песочнице, с первого по одиннадцатый класс носил портфель. Для него Петровск не тихая гавань, как для меня. Не лужа, как для Аллочки. А прекрасное озеро.

– Где он большая рыба?

– Спокойная. Он выходит рыбачить на угол по выходным. Растит в мамином саду розы с кулак. Пьет в любую погоду чай на веранде по утрам. А Алле хотелось стать знаменитой, прежде чем петь колыбельные дочери с сыном. И славы как побочного эффекта того, что мир услышал ее песни. Ей хотелось быть деревом с широкой кроной, которое видно издалека, а Володе – неприметным кустом смородины с мясистыми ягодами в толстой кожице, глубоко пустившим корни в родной земле. Дочь всегда говорила, что их судьба – встретиться, как в «Форресте Гампе», когда настанет конец ее блужданиям. И она обретет дом и покой.

– То есть она не сбежала со свадьбы, а перенесла ее?

– Конечно.

– Владимира это разозлило?

– Он любил Аллу такой, какая она есть. Поэтому нет.

– Был ли у нее кто-то еще, с кем она была близка, например, в Саратове? Человек, с которым она могла встретиться до автобуса сюда.

Сосновская впервые ответила неуверенно:

– Яша разве что…

– А поподробнее?

– Яков Гримм, тоже музыкант, поэт, композитор. Их стили с Аллой похожи. Она с детства любила «Вересковый мед» Роберта Стивенсона. Ей нравился и роковой сюжет, и подзаголовок «Галлоуэйская легенда» по названию местности в Шотландии. Уже учась в музыкальной школе, она начала сочинять такие баллады. Яша же смешивал все подряд: средневековые метания карликов, царство Аида, ожившие куклы, ведьминский девишник на Хеллоуин.

– Богатая фантазия…

– Или болезнь. Все сторонились его, но Алла могла говорить с ним часами. Они пересекались иногда в Саратове, пару раз вроде в Питере и Москве.

– А могла она легко довериться незнакомцу?

– Вряд ли. Аллочка была опытной путешественницей, полгода жила в Ижевске и пела там в каком-то пабе с группой местных музыкантов.

– Она выходила на связь после приезда в Саратов?

– Да. Прислала очередное смешное фото. У нас с ней с детства была игра – присылать друг другу смешные фото с остроумными комментариями. Например, – она показала на календарь на стене, – эту она сделала в Грузии. Бездомная собака украла у домашней кошки сосиску, и Алла подписала: «Естественный отбор».

Впервые за прошедшие дни Илья рассмеялся искренне.

– Что она в тот день прислала?

– Вот это. – Сосновская показала сообщение в WhatsApp – фотографию мужской руки с браслетом, на котором болталась улыбающаяся голова Джокера. Снимок сопровождала надпись «Мужчина с шармом».

– Она что-то говорила об этом фото?

– Нет. Просто прислала, и все. Надо было говорить с ней всю дорогу, не переставая. Но мы с Володей так ее ждали, готовились. Он с утра сновал между нашими домами. Коптил рыбу, приносил из погреба томатный сок и абрикосовый компот.

– Значит, он был здесь?

– Как он и обещал ей.

– Ангелина Германовна, вы сказали, что Алла не сбегала со свадьбы, не убегала из дома. Она присылала вам фото. Тогда зачем было подавать заявление на розыск? – внезапно вспомнил такой факт биографии Аллы Сосновской Илья.

– Она сбежала… поначалу. Исчезла, испарилась из города накануне свадьбы. Я не знала, что и думать. Трубку Алла не брала, на сообщения не отвечала. Я и пошла в полицию. А уж потом все выяснилось, через месяц-полтора. Как ни в чем не бывало дочь написала о своих планах познать мир и прославиться…

На обратном пути заднее сиденье машины Ильи было уставлено контейнерами со сладким узбекским пловом, фаршированной уткой, бугламой, оливье, сациви, сельдью под шубой, запеченными яблоками со светлым изюмом и цветочным медом, французскими крепами с вишневым и крыжовенным вареньем, лепешками с зеленью, замороженным виноградом, прозрачными, сахарными кусочками туркменской дыни. По резиновым коврикам катались бутыли с домашним сливовым и клубничным вином из погреба Владимира Канева – погруженного в депрессию психолога средней школы номер три, который, прощаясь, попросил Юдина найти убийцу своей вечной невесты.

За его поразительным спокойствием следователь расслышал самую глубокую боль, на которую способно любящее сердце.

– Она бы не пошла с человеком, который не внушает доверия. Но без колебаний откликнулась бы на просьбу спеть.

– Спеть? – переспросил Юдин.

– Да, она часто соглашалась выступить бесплатно перед теми, кому это было по-настоящему нужно. Дом престарелых в Белогорном, дом инвалидов в Балашове, госпиталь для ветеранов войн в Тюмени, детский дом в Балашихе, Азовская детская колония, семейная школа для малоимущих семей в Орле – Алла выступала везде, где просили. Если у людей не было другой возможности услышать музыку, она была готова спеть. Даже в нашей школе выступала на выпускном вечере и встрече выпускников.

– Как вы справлялись без нее этот год? Как жили после ее отъезда?

– Мне помог совет отца, данный потерявшему любовь всей жизни сыну, в фильме «Один день». Лучшее, что ты можешь сделать, – это жить так, будто она еще здесь. Что ж, так и продолжу. Буду пить чай на веранде, будто она сидит рядом. Варить уху, будто она поглядывает на икру в нетерпении. Подсыпать зерно в кормушку для птиц, чтобы они не разбудили ее, пока она спит после того, как занималась йогой на закате, а потом сочиняла ночью.

Когда машина Юдина остановилась на одном из последних светофоров Петровска, он нашел в соцсетях страницу Аллы Сосновской и включил одно из видео.

– Привет, народ! – улыбаясь, говорила она. – Я сижу в летнем кафе в Сочи, и приближается мое любимое время, закат. Самое время спеть несколько песен, чтобы проводить солнце. Йога для голоса – это не только «ом». Это слова, которые вашему внутреннему – или внешнему, если он есть, – ребенку сейчас нужны.

Она запела «Ноктюрн» Арно Бабаджаняна и Роберта Рождественского, и, пока ее голос, наполняясь тоской и великой силой самопожертвования, пропел: «Хоть случайно, хоть однажды вспомни обо мне, долгая любовь моя!», ее мягкие, спадавшие на рукав простой джинсовой куртки русые волосы на прощание позолотило уходящее в темноту солнце.