Игра на одевание

* * *

Когда Станислав Крячко подъехал к знаменитому жилому дому на Котельнической набережной, в его машине играла песня из того же поста. Однако запечатленная там безмятежность морского пейзажа робко отступила перед помпезностью сталинского ампира, который выбрал, чтобы осесть в столице, ученый с мировым именем, титулованный специалист по средневековой медицине, член Лондонского королевского общества и Парижской академии наук, успешный писатель и консультант кинокомпаний Лейб Давидович Баршай.

Когда двери советского лифта открылись на шестом этаже, полковник едва не столкнулся с невысокой, спортивной молодой шатенкой в черном комбинезоне с имитацией корсета и прямыми брючинами, которые делали ее образ графичным и строгим. Одежда подчеркивала аристократичную бледность ее кожи, которая никак не сочеталась с россыпью светлых веснушек на лице, едва казавшимся привлекательным из-за выступающей нижней челюсти и узких, шустрых карих глаз, которые, очевидно, диагностировали в госте чужака. Мужчины этого дома предпочитали костюмы и рубашки других брендов и никогда не покупали парфюм в «Л’Этуаль». Однако главным, что мелькнуло в этом взгляде и не укрылось от полковника, были не высокомерие, не снобизм, а настороженность человека, готового оберегать тайну.

Лицо женщины было Крячко знакомым. Готовясь к встрече с Лейбом Давидовичем, он уже видел ее на фотографиях: и рядом с получившим травму во время игры известным теннисистом, и спорящей с тренером одной из лучших в стране волейбольных команд. Болельщики называли Ольгу Григорьевну Барсукову Гирей, поскольку она несколько раз становилась невестой спортивных звезд и женихи ее каждый раз бросали. А потом, если верить ее глянцевым интервью, она пришла на презентацию книги мемуаров одного из бывших пациентов – преодолевшего в сибирском рехабе-глэмпинге наркозависимость футболиста Олега Сонина – «Двадцать восемь шипов» и познакомилась с одним из самых популярных и богатых авторов издательства.

Гениальный, нетерпимый и угрюмый Лейб Баршай прятался от зевак и заедал стресс от скопления людей вокруг своей персоны эклерами с оливье, когда его убежище за колонной случайно обнаружила умница Ольга Барсукова, разуверившаяся в любви. Вскоре простой разговор за бокалом вина перерос в головокружительный роман.

Сыщики, как правило, настороженно относятся к идеальным глянцевым картинкам чужой жизни, и Крячко нашел в соцсетях пост менеджера одного из встречавшихся с Барсуковой спортсменов. Затравленная хейтерами, она продолжала утверждать, что Ольга только играла роль подружки спортсменов, ширмой для их темных дел: гомосексуализма, парафилий, вечеринок с юными моделями и наркотиками.

Если следовать этой логике, рассуждал Крячко, Лейб Баршай тоже нуждался в подруге-прикрытии, чтобы скрыть свою тайную страсть. И то, что женщина, выбранная на эту роль, была похожа на раздражавшую его падчерицу и так боялась прихода полицейского, вряд ли было совпадением.

Ожидая, пока хозяин откроет дверь, на широкой лестничной площадке Крячко рассматривал новую внушительную дверь из массива благородного бука с искусной резьбой в виде льва, стоящего на щите и шлеме. Увлекавшийся в юности геральдикой полковник быстро сделал фото и отправил его Армине, а затем прочел девиз на гербе: «Vincit amor patriae». «Любовь к Родине побеждает», – машинально перевел он: все же годы на юридическом не забываются. И широко улыбнулся: Лейб Давидович наконец соизволил открыть следователю, пытающемуся разгадать тайну гибели его падчерицы, дверь.

Годы изменили растерянного и нескладного юношу в ношеном пальто, который жил в провинциальном Саратове много лет назад. Его волосы посерели, как костровый пепел, похудевшее лицо будто липло к властно очерченному высоким лбом и острыми скулами черепу. Жидкие усики делали его смешным и безобидным, но тонкие губы выдавали привычку злиться на окружающих и раздражаться по пустякам. Он носил тонкую грифельную водолазку и кардиган в тон от «Гуччи», потертые вельветовые синие джинсы и мягкие сиреневые замшевые лоферы.

– Давайте пройдем в мой кабинет, – гостеприимно предложил Лейб Давидович и пропустил полковника в комнату, отделанную деревом и камнем. Языки пламени колыхались в электрическом камине, на котором стояли десятки костяных фигурок людей в средневековой одежде. Из большого окна без занавесок открывался потрясающий воображение вид на Москву-реку и Кремль.

– Ее и правда убили? – спросил Баршай, едва Крячко опустился в шоколадное кожаное кресло и, не дождавшись ответа, пробормотал себе под нос: – Не верится.

– Александра мертва, – подтвердил полковник. – На нее напали после научно-популярного мероприятия. Тело обнаружили волонтеры на следующий день.

– Что ж, печально. – Баршай открыл один из книжных шкафов и достал оттуда корзинку с бискотти с вишней и шоколадом. – Какой кофе предпочитаете? У меня кофемашина из Милана. Не пожалеете. Мой литературный редактор – аллергик, даже она не отказывается. А уж киношники вообще, по-моему, только за этим и приходят!

«Я ему про смерть ребенка, который на его глазах вырос, а он – про кофе, – подумал Крячко. – Человек тонкой душевной организации, не иначе! Солонку спер. И не побрезговал!»

– Капучино, пожалуйста. Я здесь, чтобы узнать, не выходила ли она с вами на связь, когда узнала, что должна приехать в Москву для участия в конкурсе за грант.

– Саша и грант? – Баршай вскинул брови. – Это, должно быть, шутка? У девчушки не было и зачатков аналитического мышления или интереса к науке.

– Это было видно по тому, как часто она брала вашу книгу про Леонардо? – поддел Крячко.

– Вы и это знаете? – Баршай подошел к антикварному шкафу и достал коллекционное издание. – Пришлось повоевать, чтобы выцепить это сокровище из цепких лап этой семейки.

«Вот Голлум!» – подумал Крячко, пока Баршай искал страницу с завораживающе подробным изображением плода в утробе матери.

– Я видел оригинал в две тысячи девятнадцатому году, на пятисотую годовщину смерти Леонардо. Французы тогда выставили грандиозную коллекцию в Лувре. Но англичане превзошли их, выставив более полутысячи работ да Винчи, купленных Виндзорами в семнадцатом веке. Двенадцать музеев Англии, Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии экспонировали королевское собрание. Я объехал их все, в том числе «Королевскую галерею» напротив Букингемского дворца, где увидел двести лучших, в том числе анатомических, рисунков Леонардо.

Кофемашина наполнила комнату божественным ароматом кофе. Похожая на воздушное облако пенка, возвышаясь, покрыла чашки. Баршай не обернулся.

– На этом рисунке присутствует цвет, что крайне редко для Леонардо. Он изобразил младенца лежащим в позе эмбриона в женской матке, как в большом яйце. При этом да Винчи вскрыл около трехсот трупов, но ни разу не участвовал во вскрытии беременной. Он смоделировал этот образ на основе эскизов, сделанных во время препарирования коровы, в чьей утробе был нерожденный теленок. В результате положение плода в чреве и другие детали столь достоверны, будто их показывает 3D-ультразвук.

Крячко вспомнились фото последних жертв Остряка, присланные Гуровым, их искромсанные половые органы и животы. Может быть, преступник имитирует не ранения, которые наносил своей шпагой Шико, а разрезы, сделанные скальпелем Леонардо?

– Ты смотришь на эти рисунки и веришь, что женщина с ребенком действительно являют собой одно целое, как Мадонна с Христом. А на деле видишь конкуренцию и разобщенность, констатируешь отсутствие привязанности друг к другу. Женщины так резки с себе подобными, что становится понятной логика дьявола. Сатана ведь мог предложить плод с Древа познания добра и зла Адаму, не так ли? Но он выбрал Еву. По сути, женщины лишили мужчин рая, никогда не задумывались над этим?

«Как-то не похоже это на нелюдимого, скованного человека, о котором рассказывает сожительница в интервью, – мелькнуло в голове у Крячко. – Во всяком случае, не каждый решится делиться такими размышлениями с полицией».

– Я, – словно услышав его мысли, вжал голову в плечи Баршай, – наверное, совсем заговорил вас. Вы спешите?

– Нет, – уверенно ответил Крячко.

– Понимаю, – кивнул Баршай. – Моей бывшей падчерице уже ничто не поможет.

«Бывшая жена», «бывший муж» – с такими высказываниями полковник сталкивался при допросе подозреваемых часто. Но «бывшие дети», даже приемные, – уже перебор.

– Мне казалось, – Крячко говорил невозмутимо, – Адам и Ева виноваты в равной степени. Он ведь тоже…

– Не устоял перед искушением, верно? Но все же, мне кажется, поддаться искушению не то же самое, что поверить змию, который говорит устами Сатаны. Знаете, Зигмунд Фрейд в работе «Воспоминания Леонардо да Винчи о раннем детстве» пишет, что за жадную и неустанную жажду исследования художника прозвали итальянским Фаустом? Фауст заключает договор с дьяволом, потому что хочет познать «все действия, все тайны, всю мира внутреннюю связь». Как и Фауст, да Винчи сначала занялся изучением оптики, ботаники, зоологии и анатомии с утилитарной целью. Он просто хотел рисовать как можно реалистичнее. Но очень скоро с пытливым восхищением погрузился в стоящие за ними тайны мироздания. И даже попытался воссоздать венец творения. Основываясь на своем «Витрувианском человеке», он создал робота-рыцаря, запрограммированного садиться и вставать, приподниматься, двигать руками, челюстью, шеей.

Сидя в кресле, Крячко изучал корешки книг на стеллаже напротив: «История древней медицины», «Красная книга из Хергеста», «Медицина в Средневековье», «Возвращение Фабрицио», «Голое Средневековье. Жизнь, смерть и искусство в Средние века», «Апокалипсис Средневековья», «100 рассказов из истории медицины. Величайшие открытия, подвиги и преступления во имя вашего здоровья и долголетия», «Праведный палач. Жизнь, смерть, честь и позор в XVI веке», «Валлийское Средневековье: врачи из Миддвай», «Хроники испанки: ошеломляющее исследование самой смертоносной эпидемии гриппа, унесшей 100 миллионов жизней», «История крови: от первобытных ритуалов к научным открытиям», «Криминальное Средневековье». Здесь были потертые кожаные переплеты с золотыми тиснением и обрезом и совсем новые, очевидно, присланные авторами в подарок книги. Полковник искал среди них что-то связанное с темой средневековых театров и шутов. Однако ничего подобного здесь не было. Зато дистиллированного женоненавистничества, которое он не раз встречал в убийцах своих подруг или незнакомок, в Баршае было хоть отбавляй.

– Лейб Давидович, по-вашему, мужчина, в отличие от женщины, идет на поводу у зла ради созидания?

– Более того, зло, творимое мужчиной, чтобы в полной мере почувствовать великолепие мира, в итоге не менее созидательно, чем добро. В той же работе о да Винчи Фрейд пишет, что чрезмерное влечение таких натур состоит не в любовном интересе, но любознательности. Она развивается в детстве и поначалу усиливается за счет сексуальной энергии, а со временем заменяет часть сексуальной жизни.

– Я не специалист ни в учении Фрейда, ни тем более в наследии Леонардо, но, насколько помню студенческие времена, – Крячко простовато улыбнулся, – Фрейд считал, что сублимация характерна для представителей обоих полов.

– И то, кем создано большинство произведений искусства и сделано большинство научных открытий, доказывает, что он просто пожалел слабый пол. Только мужчина способен, как Леонардо, в полной мере заменить любовь исследовательской работой, то есть грех – созиданием.

– Иными словами, попробуй Адам запретный плод один, он бы построил рай на земле?

– Скорее землю в раю. Застроил самый сад Господень потрясающими зданиями, сделал выдающиеся открытия относительно местных флоры и фауны, создал прекрасную музыку и картины. Женские достижения в аналогичной ситуации, – Баршай снисходительно улыбнулся, – были бы куда скромнее. Печально, что из-за женщин выгнали из рая мужчин.

Он наконец с блаженством сделал глоток из чашки.

«Сколько мизогинии!» – оторопел Крячко.

– Однако ваша бывшая жена, по словам ее первого мужа, – хирург от бога.

– Вика – так мы звали Викентия в меде – всегда ее идеализировал. Таня – крепкий специалист, не более. Ее востребованность как врача во многом объясняется, что женщины часто болеют тем, что она лечит. Но не хотят идти за помощью к мужчинам, которых среди проктологов большинство.

– Однако успех вашей невесты, – Крячко намеренно показал глазами на дверь, давая понять, что узнал Барсукову, – безусловен. Она работает с выдающимися спортсменами, ее услуги дороги.

– А женихи, – голос Баршая стал сухим, – богаты и знамениты. Поэтому вечно стремящиеся в элиту спортсмены стараются добраться через врача, которому платят за осмотр, массаж и физиопроцедуры, до них.

– Кажется, в ваших отношениях немного теплоты, – осторожно заметил Крячко.

– Зачем это мне? – пожал плечами Баршай. – Достаточно того, что Оля подходит на роль жены вынужденного вести светскую жизнь писателя, любит быть в тусовке. Умение казаться, а не быть – то, что ценит богатая Москва.

– Ваш брак с Поповой тоже был прикрытием?

– На Тане, – голос Баршая стал мягче, – я женился до того, как стал писателем. Даже раньше, чем понял, что являюсь им. Я любил ее с тех пор, как вместе с Викой встретил в морге. Просто, когда мы начали жить вместе, оказалось, что семейная жизнь не мое. Что я никогда не смогу вложиться в любимую женщину так же, как в книгу. И что книги, которые переживут меня и, даст бог, не одну человеческую жизнь, для меня всегда будут желаннее детей. А Таня хотела общего ребенка, наверно.

– У вас были конфликты с падчерицей?

– А у кого их нет? Чужие дети раздражают. Саша не была исключением. Хватала мои конспекты, чтобы порисовать, оставляла в книгах обертки от любимых карамелек «Раковые шейки», крошила печеньем «Коровка» на клавиатуру, слушала жуткую музыку. Какие-то баллады… «Царь и шут» вроде бы.

– «Король и Шут»?

– Да. И еще какая-то группа с названием одежды. «Хламида», «Ряса», «Чепец», «Плащ»?..

– Может, «Колпак»? – Еще не получив ответа, Крячко знал, что может довериться своему чутью.

– Возможно. Помню только безвкусную мешанину средневековых и античных образов. Память уже подводит, простите.

– А где вы были вчера, не забылось?

– Ну что вы! Я был на вечере в швейцарском посольстве, читал лекцию о Парацельсе, Филиппе Ауреоле Теофрасте Бомбасте фон Гогенгейме, если точнее. Это легко проверить.

– Конечно. А в ночь с воскресенья на понедельник?

– Это когда убили ту девушку в бутике? – Голос Баршая был равнодушен.

– В Petit Trianon.

– Ольга покупает там свадебное платье. Подписана на их аккаунты в соцсетях. Зашла утром посмотреть фото новых моделей, а там пост-некролог.

– Как часто вы приезжаете в Саратов?

– Никогда. Мои родители умерли два года назад. С тех пор за их могилой за небольшую сумму присматривает соседка. Больше там у меня никого, и, следовательно, причин приезжать нет.

– А встречи с читателями?

– Предпочитаю проводить их в «Библио-Глобусе».

– Ваша невеста не уезжала из города на неделе?

– Вчера она сопровождала меня на вечер в посольстве, если вы об этом.

– Это мы тоже проверим. – Крячко поднялся. – Проводите меня, пожалуйста.

– Конечно. – Баршай бережно поставил в шкаф книгу.

Уже в коридоре он спросил тихо:

– Вы не знаете, как там Таня?

– С ней говорил мой коллега, поэтому я мало что знаю. Но ее дочь страшно погибла. Вероятно, стала жертвой серийного убийцы.

– Того, который убил эту девушку в подвенечном платье?

– Мы считаем, что это был один человек.

– Она выглядит как марионетка, – сказал Баршай задумчиво. – Так изначально называли фигурки Девы Марии в средневековых кукольных мистериях. Отличие марионеток было в том, что их устройство повторяло анатомическое строение человеческого тела. Судя по тем жутким фото в Сети, убийца сделал из девушки пупи, южноитальянскую куклу для спектаклей о рыцарях. Точнее, ее неаполитанский вариант. Там пупи были ниже, чем в Катании, но выше, чем в Палермо. Около метра высотой. Через голову таких марионеток шел металлический прут, который крепился к туловищу. Колени двигались на шарнирах. Руки управлялись нитями. Кукловоды руководили неаполитанскими пупи из глубины сцены с мостика. Не знаю, чем это вам поможет… – Он развел руками.

– Посмотрим, – просто сказал Крячко.

– Пожалуйста, – лицо Баршая смутно напомнило фото юноши со студенческого фото, – найдите кукловода, который причинил бедной Тане боль.

* * *

– Это герб английских аристократов Пеннингтонов, – сказала Армине, когда Крячко вошел в кабинет. – Богачи, которые владеют престижной землей в Лондоне. Наверное, Баршаю просто понравился этот герб, потому что на нем изображен лев.

– Какая связь?

– Еврейское имя «Лейб», или «Лейба», означает «лев». – Было слышно, что она улыбается.

– Глубоко копаешь!

– Спасибо. А как прошла встреча со звездой?

– Доказала, что человеческая натура противоречива. И нет людей, абсолютно хороших и абсолютно плохих. И еще, столько риторических вопросов я никогда не слышал.

– Как-то много мастеров слова: поэтов, писателей, лекторов – в этом деле. Не находите?

– Издеваешься? – Он налил себе чаю. – Ты права, конечно. Баршай, Миль, Сосновская, этот, про которого Гуров говорил…

– Яков Гримм.

– Вот он самый. Узнай-ка мне, кто пишет песни уже знакомой нам группе «Колпак».

* * *

– Мы из-за вас под колпаком, Анна Игоревна! – с едва сдерживаем раздражением говорил нависавший над Миль Мятин. Анна Игоревна сидела в его кабинете с прямой спиной, сминая ручки пристроенной на худые колени сумки.

То ли случайно, то ли садистски намеренно Федор Иванович оставил дверь в кабинет открытой. В широком проеме виднелся стол с фото Саши Поповой и десятками тревожно дрожащих, будто взывающих к отмщению свечей. Кто-то поставил перед портретом букет нежных розовых гвоздик. Вазу подпирал своей пушистой спиной похожий на голого Паддингтона медвежонок.

Миль опустила голову.

– Мне с утра звонили от ректора. Проректора по воспитательной работе весь день осаждают обеспокоенные родители. А он – ни в чем не виноватого меня! – Федор Иванович налил воды в стакан для Анны Игоревны, но сам ее выпил. – Я же говорил вам, что не нужна сейчас эта лекция! Ученый вообще должен сторониться прицела толпы! – Мятин потряс вынутым из кармана флаером с лицом Миль в мишени маньяка. – Счастье любит тишину, а научная работа – тайны. Тайны, вы слышите?! Неизвестности за пределами научного сообщества, избегания медных труб, хайпа и прочего общественного внимания! Ну, что это за название для публичной лекции – «Знак Зодиака»? Как это соотносится с традициями, – он благоговейно возвысил голос, – с традициями саратовской филологической школы?

– Многозначностью лексем «знак» и «Зодиак», – посеревшими губами тихо ответила Миль, – многослойная, по Александровой, языковая игра.

– Хватит с меня, – заорал Мятин, – понимаете ли, всех ваших игр! Что ни слово, то колкость! Что ни высказывание, то полное самолюбования ерничанье! Ваш семинар называется «Слово трикстера». Неужели вы думали, что я до такой степени тупой, что не уловил скромную интертекстуальную связь «слово Божие – слово трикстера»?!

– Я не планировала…

– Ой, не рассказывайте мне, Анна Игоревна. Вы всего лишь кандидат филологических наук, а я, между прочим, доктор. Хоть и не люблю об этом напоминать.

Он устало сел напротив нее, положив руки на подлокотники большого кресла.

– Этот смысл там есть, даже если вы не осознаете, что его закладывали.

Он налил ей воды:

– Подумайте хоть раз честно о вашей пастве, Анна Игоревна. Эти юноши и девушки во всем копируют вас, считают себя избранными. Эти их костюмы из «Короля Лира»! Ну, просто аристократы духа в карнавальных костюмах! Вас вообще не смутило, что вы для них король, Вильям, понимаете, наш Шекспир! Речь этой великолепной шестерки стилистически напоминает вашу: тот же изощренный сарказм, за который их на курсе так и зовут – трикстерами. А теперь эта безжалостная, разрушительная ирония, в прямом смысле убийственная!