Помоги проекту - поделись книгой:
Послышались смешки.
— Так где Вачиравит? — потребовал знать Киттисак. — Где этот несносный мальчишка⁈
Советники завертели головами, но никакого Вачиравита не нашли. Толпа хихикала всё громче.
— Подозреваю, что на охоте, — негромко ответил Адифеп.
Тут мой сосед передал мне чашу, и я ненадолго отвлеклась, чтобы отпить, а когда пустила её дальше по ряду, оглянулась и поняла, что Саинкаеу оказались в такой же луже, как я сама недавно: они не успели ничего сделать, и все их планы покатились с горы, ибо как раз в то мгновение последний человек в дальнем углу допивал остатки священной воды.
Вот только моей заслуги в этом вовсе не было. Вместо меня справился обыватель, да ещё и канан. И наверняка он спланировал это вместе с Чалермом. Вот о чём они говорили там, в проулке. Чалерм знал всё, что задумали советники с Адульядежем, с самого начала, и принял меры, а я… Я просто беспомощно смотрела из толпы.
Я осторожно слезла с короба, слега потеснив тех, кто стоял сзади. Смотреть было больше не на что. Здесь обойдётся без меня. А я пошла домой.
Я и пошла — как только люди стали расходиться из храма ложного бога. Меня вынесло толпой, но я юркнула в первый же переулок и поспешила прочь, уже не задумываясь ни о каких лакомствах. Я хотела убраться из Чаата как можно скорее, пока не хватились. Удивительно, что меня не хватились до сих пор, ведь кроме Чалерма и Вачиравита никто не знал, что я все пять дней просидела на турнирном поле.
За то время, что мы проторчали в храме, на улице стемнело, и я уже почти не скрывалась, так и шла в богатом наряде Кессарин и с мечом на спине, только прозрачный чонг с лица не убирала. И вот из-за чонга-то я чуть не врезалась в человека, который внезапно оказался у меня на пути на самой окраине города.
— Ой, простите! — выпалила я, отшатываясь, и хотела двинуться дальше к городским воротам, пока их не закрыли, но человек внезапно ухватил меня за запястье и втащил в какой-то закуток меж глухих стен.
— Э! — начала я, прикидывая, вынуть меч или так надавать ему тумаков, но он меня перебил.
— Ицара!
Я содрогнулась всем телом. Никто в Чаате не знал моего имени! Неужели Чалерм как-то пронюхал?.. И тут я запоздало узнала голос.
Поспешно стянув чонг с головы, я уставилась на горящие в полутьме узоры на лице моего отца.
Он возвышался надо мной, как священное дерево, посверкивая из темноты красноватыми узорами, словно тлеющими углями. Я подобралась: отец редко сердился, но уж если сердился… А за время, что я его не видела, я и забыла, какой он огромный и могучий. Вачиравит на его фоне — саженец. Наконец, не выдержав напряжённого молчания, я зажгла на ладони шарик света. Конечно, мы оба могли видеть друг друга третьими глазами, но что-то мне подсказывало, что при этом разговоре я захочу видеть его нормальным зрением.
Отец обвёл меня взглядом с ног до головы. Его лицо ничего не выражало, но оно ничего не выражало ровно так, как бывало, когда младшие доводили его до белого каления.
— Что это на тебе? — наконец произнёс он, и голос у него тоже был такой… без выражения.
Я невольно покосилась на свой наряд. Точнее, не свой, а Кессарин. Красные шёлковые шаровары, пурпурная туника, зелёный чонг. И всё расшитое золотыми нитями. Понятное дело, дома так даже на свадьбу никто не одевался, у нас и близко подобных богатств не было.
— Э-это не моё, — выдавила я. — Я тебе писала, я выдаю себя за другую девушку.
— Ты в таком виде по городу ходишь? — спросил отец, снова вглядываясь в моё лицо. Которое служанка Нирана расписала тушью, потому что она, как и Буппа, не могла выпустить меня в люди в естественном виде.
Я неловко пожала плечами.
— Пришлось переодеться. Я была вся грязная, а рабочей одежды у меня с собой не так много.
Сказала и прямо кожей почувствовала, как жалко это звучит. Мол, трудные времена, кроме золотого шитья и надеть нечего. Вот и отец многозначительно поднял брови.
— И где же это ты так испачкалась?
— Так на турнирном болоте, — развела руками я. Тут-то уж всё очевидно вроде должно быть.
— Как интересно, — хмыкнул отец. — Что-то я не припомню тебя в списках участников.
Я открыла рот — и закрыла рот. Я же не участник! Отец же ничего не знает! То есть… он
Я вскинула руки, чтобы убедительнее объяснить ему всю жуть Саинкаеу.
— Мне пришлось пролезть на поле тайком! Ты даже не представляешь, что Саинкаеу там затеяли! Мне надо было присмотреть, чтобы они вообще все другие команды не порешили!
— Да? — тихо переспросил отец, и тон его не был удивлённым. — А мне вот глава клана Чароэнсук рассказывает интересные вещи. Дескать, его команда своими глазами видела, как Саинкаеу кто-то помогал. Ты писала, что они в махарьятстве смыслят, как пятилетние дети, а он говорил, что демоны к ним сбегались со всех окрестностей, и прямо точнёхонько под меч. Ничего об этом рассказать не хочешь?
Я взволнованно вздохнула, словно бы и не получив от этого вздоха воздуха.
— Отец, понимаешь, Саинкаеу жульничали, но очень опасно. Это надо было пресечь. Но если бы они ничего не выиграли, то стали бы искать виновных. А мне рано раскрываться, там ещё столько всего сделать нужно! Поэтому пришлось им подыграть немного. Но это всё не важно, это соревнование — вообще просто способ заманить всех в храм, вот там планировалась самая жуть, но мы её остановили!
— Нет, подожди, — покачал головой отец. — Ты говоришь мне, что помогала Саинкаеу жульничать? Ицара, ты вообще помнишь, что пошла на их гору, чтобы их уничтожить?
— Конечно, помню! — вскинулась я. — Я же тебе всё в письме писала! Там сложно, это не решить одним махом. Я пытаюсь, но пока я пытаюсь, приходится играть по их правилам, иначе я очень быстро обращусь в куст, ничего не добившись!
Отец смотрел на меня как-то странно, словно не был уверен, что я — это я. Наверное, краска на глазах меняла мои черты?
— Ицара, ты пошла на Оплетённую гору, чтобы отомстить. И что я вижу? Мало того, что ты вышла замуж за их невменяемого наследника, который рубит направо и налево, не всегда отличая, где человек, где демон. Мало того, что ты жируешь на их богатствах, как будто так и надо. Теперь ты ещё и помогать им вздумала?
— Да не помогать! Ты слышишь меня вообще? Я же объясняю, если бы они проиграли, они бы тут же меня вычислили, и кто тогда их окоротит⁈
Говорила я с жаром, но в глубине души понимала, что это уже неправда. Чалерм бы справился и без меня. И с турниром, и после. Даже если я вот прямо сейчас прорасту кустом, ему это не помешает.
И отец, видно, почуял мою неуверенность. И шагнул ко мне, словно становясь ещё выше.
— Ицара, ты вытянула смертный жребий. Ты пришла сюда ради мести. А теперь струсила, что за руку поймают⁈
Я попятилась.
— Дело же не только во мне. — Я старалась говорить убеждённо. — Они могли и охотников в расход пустить, даже детей!
— Охотников, которых ты так и так должна была убить? Скажи на милость, ты вообще помнишь, что они — наши враги⁈
— Ну не буду же я детей убивать! — выпалила я. — И потом, это я собиралась, пока мы думали, что они амардавику уничтожили! А она жива! За что мне мстить?
— За что? — Отец развёл руками, словно охватывая весь мир. — А ты думаешь, они там на горе у себя сидят и никого не трогают? Тут по ближайшим деревням люди кустами оборачиваются, об этом ты не знаешь? Или они обыватели, а оттого их жизнь меньше ценится? Или, полагаешь, Саинкаеу на этом остановятся?
Я закусила губу. Знала я про кусты, а как же!
— Отец, но не детям же мне мстить, — тихо ответила я. — Они вообще не знают ничего об этом. Их и не учат толком. Они даже не знают, что их не учат! Думают, так и надо! Там учителя у них сами последний раз на охоту ходили в ученичестве! Я не буду убивать невиновных просто потому, что они попали в этот клан!
— А, то есть, что простой люд гибнет от рук твоих Саинкаеу — это всё хорошо, а если самих Саинкаеу выкосить, то они же не виноваты, так у тебя получается? — Отец уже не говорил, а рычал, и узоры его полыхали ярче моего светильника, делая его похожим на гневное божество.
Я сжала зубы.
— То, что Саинкаеу убивают мирных людей, это грех, разрушающий мировой порядок. Но если их невинных убивать по своей прихоти, разве это не такой же грех? Я им не судья, никто меня не облекал такой властью. Как я могу решать, кому жить, а кому умереть?
Отец помолчал, разглядывая меня в мерцающем свете. В его глазах я видела что-то… оценивающее? Разочарованное?
— Никто такой властью не облечён, — тяжело сказал он. — Никто к тебе не явится и не скажет, мол, иди убивай, тебе можно. Каждый человек сам за себя решает, когда надо взять на себя бремя решения. И это будет грех. Но чтобы залатать дыры в мировом порядке, иногда надо сначала рассечь его ещё больше. И я думал, что у моей дочери хватит смелости принять на себя такую ответственность. Но я вижу, что ошибся. Я вырастил трусиху, которая не смеет выйти на поле боя.
Во мне взревело пламя. Трусихой меня даже враги не называли никогда, а тут родной отец! И главное, за что⁈
— Вряд ли можно считать трусостью нежелание убивать тех, кто заведомо слабее тебя, не находишь? — процедила я.
— Это Саинкаеу-то слабее⁈ Тебе напомнить, какую армию они привели за Ари Чалитой? — вскипел отец. Но я не дала ему сбить меня с мысли.
— Мне нужно выяснить, кто из Саинкаеу стоит за этим, и расправиться с ними, а не сечь направо и налево, как, по твоим же собственным словам, делает Вачиравит. Или мне следует уподобиться убогому, который небесной кабарги от крестьянина не отличит?
— А, так ты и за этого болотного демона заступаешься? Ицара, опомнись! Пока ты тут утираешь сопли тем, кто рушит мироздание, у нас уже скоро придёт нужда ещё человеком пожертвовать! Не хочешь убивать Саинкаеу, так хоть Ари Чалиту из плена выпусти! Как ты вообще можешь жить спокойно, зная, что они держат её в плену?
Настал мой черёд разводить руки.
— А ты понимаешь, что будет, если Саинкаеу лишатся источника махары? — не осталась в долгу я. — Их тысячи, и никто не умеет ни договариваться, ни талисманы рисовать, ни махару беречь! Ты понимаешь, сколько народа они пустят под нож ради своих охот? Да тут в городе живых не останется!
Мы стояли вдвоём в пустом закоулке, похожие с лица, одинаково пригнувшись вперёд и расставив руки, как зеркальные отражения или борцы рукопашной, примеривающиеся друг к другу, и оба равно не готовые уступить.
— Вот и пусть они тут свой город прореживают! Мы своё вернуть должны и о своих позаботиться, а Саинкаеу могут хоть все в ритуальный круг пойти, со всеми союзниками, это уже не наше дело!
Я аж задохнулась. И это говорит мой отец⁈ Отец, который до сих пор в моих глазах практически равнялся вселенскому закону?
— Ты понимаешь, что пока Саинкаеу будут тянуть махару из чаатских крестьян, мировой порядок не залатать? Что на всей земле больше ни одного амарда не родится, пока они бесчинствуют?
Отец нахмурился и чуть подался назад.
— Это ты с чего такое взяла?
— Великий Ду рассказал.
Отец фыркнул.
— Ты теперь демонов слушаешь? Да каких! Ду — они же врут, как дышат! Да они дышат меньше, чем врут! — Он провёл рукой по глазам и стряхнул пелену, словно пенку с молока. — Значит так. Ты просила моего совета? Вот мой совет: идёшь сейчас на гору, выпускаешь амардавику, после этого сносишь головы Арунотаю, Вачиравиту и всем, кто случится рядом. Так понятно?
Я не шелохнулась, рассматривая его, словно видела впервые. Ведь вроде такие знакомые черты, в зеркале их вижу почти каждый день. Своё лицо, родное… А речи — словно из демонической пасти. Как это может быть? Было ли так раньше? Может, отец и не изменился, а изменилась я? Что бы услышала в его словах прежняя Ицара Суваннарат? Но у меня осталась только я.
— Понятно, что твой совет не гож. Арунотай и Вачиравит не управляют кланом Саинкаеу, они бестолковые и беспомощные жертвы произвола. Их смерти ничего не решат. Всех я не перебью, а поставить главой любого семиюродного брата оставшиеся могут на следующий день. И если уж тебе плевать на то, с кого Саинкаеу возьмут кровавую дань ради махары, то почему ты думаешь, что они станут брать со своих, а не по соседям?
Отец смотрел на меня пристально, стоя совершенно прямо. Под его тяжёлым взглядом я невольно сутулилась, хоть и не собиралась отступать. Скорее по привычке принимала низкую стойку в бою с более крупным противником. Наконец он расслабился, как-то осел и покачал головой.
— Я вижу, ты продалась им. Получила мужа-красавца, златотканые одежды и власть чуть не надо всем миром. И до родного клана тебе больше дела нет.
Я чуть не задохнулась, и не успела слова вставить, как он продолжил:
— Моя дочь Ицара вытянула смертный жребий. И больше я её не видел. А ты, не иначе, демоница, что завладела её телом. Ты не моя дочь. И вовсе не Суваннарат. И ходу тебе на Жёлтую гору нет. — Он перевёл дух, словно эти слова были подобны подъёму на крутой склон. А меня с того склона будто бы спустили пинком.
— Другой Ицары у меня для тебя нет, — отрезала я, прежде чем осознание его слов заморозит мне язык.
— Если нет другой, то не надо никакой, — припечатал он. Набрал побольше воздуха и голосом, тугим, как ремни, что держат броню, продолжил: — Убирайся с глаз моих, продажная погань, чтоб я больше тебя не видел, а иначе в следующий раз встретишься с моим мечом.
Я вздрогнула. Значит, я нынешняя — уже не Ицара. Или по крайней мере не Суваннарат. Вот так вот. А я за советом… Какие уж тут советы. И этот человек ругал меня за то, что рублю с плеча. На мгновение захотелось бросить всё, все свои глупые мысли, принципы и убеждения и броситься на широкую грудь, просить прощения, обещать, что стану послушнее, но… Не стану. И нечего обманываться. Если клану Суваннарат со мной не по пути, я не стану его уговаривать. Может быть, мой путь приведёт меня в никуда, как сегодня в храме. Может быть, я раскаюсь. но, даже раскаявшись, я никогда не поверю, что путь отца — верный.
Я сжала зубы и усилием воли выпрямилась во весь рост. И хоть рост отца от этого не поменялся, он уже не казался ходячей горой.
— Ну раз так, — я сглотнула, превозмогая дрожь в голосе, — то это ты, чужак, пришёл на земли Чаата, где я хозяйка. Тебе и убираться с моих глаз.
Он отшатнулся, как ошпаренный, и мгновение таращился на меня, словно надеясь, что ему померещилось, и я отвечу иначе. Но потом, постепенно его верхняя губа задралась в гримасе презрения.
— Неблагодарная! — сплюнул он и вымелся прочь из закоулка.
Уголок автора
Ниран-старший: Я прожил долгую жизнь и научился предвидеть катастрофы.
Суваннарат-старший: Я прожил долгую жизнь и научился валить с больной головы на здоровую!
Адульядеж-старший: Я прожил долгую жизнь и научился контролировать семью и подчинённых так, чтобы всё было по-моему… ой.
И куда Ицаре теперь идти?
Глава 18
Всюду клин
Обратно на Оплетённую гору я шла, как на казнь. Что же у меня за судьба такая хитрая, что куда ни потянешься, там двери закрывают? Я ведь просто хотела вернуться домой. Я перед семьёй ни в чём не виновата! Пошла по своей воле отомстить врагу, но семье-то я была должна только махару! И махару я отправила! А что с местью не сложилось, так а кто обещал, что сложится?
С другой стороны, и отца я понимала. Он меня уже раз похоронил, потом наверняка обрадовался вестям, решил, что уж раз я выжила и проникла во вражеский стан, то смогу от имени клана Суваннарат хоть намекнуть им, как они не правы. Потому что махара махарой, но ведь есть и гордость. И когда у тебя отбирают самое ценное, а ты и слова в ответ пикнуть не смеешь, гордость болит. Она и у меня болела, иначе бы я и не взяла на себя заявить всему свету, что с Суваннарат шутки плохи.
Другое дело, что на месте оказалось всё сложно. Но я сама понимала, как жалко в глазах отца выглядели мои отговорки. Если бы я до всей этой истории услышала, что, мол, один из сильнейших кланов управляется непонятно кем, учится непонятно чему, позволяет своим зачарованным растениям жрать людей, и при этом большинство людей в нём ни сном ни духом, я бы тоже не поверила. А уж в то, что на Оплетённой горе будь ты хоть женой наследника, хоть главой, но ты не сможешь выгнать даже зарвавшегося слугу… Да я такого и в сказках не слыхивала.
И вот отец, гордо отказавшись от махары с вражьего стола видит, как я за этим столом неплохо устроилась. Понятное дело, что он не поверил. Непонятное — это что мне теперь делать.
Я глубоко вдохнула пещерный землистый воздух. Когда я посылала отцу письмо, я была ещё прежней Ицарой, Ицарой Суваннарат, которая думала, что отец и мировой порядок — суть одно, и его суждение всегда истинно. Теперь же я видела его насквозь с совершенной ясностью и понимала, что, кроме меня, никто за меня не решит, как быть. Мне было обидно, больно и страшно, да, но хуже всего… Хуже всего мне сделалось от разочарования. Я так привыкла точно знать, что вот есть человек, который всегда прав, и я несу его волю и его правду, и потому всё делаю верно. А теперь оказалось, что он такой же человек, как и все. А несу я невесть что.
Вот, например, откуда-то же он знал про нарушение мирового порядка. И почти слово в слово повторил слова Великого Ду. А при этом авторитет Ду он не признал, ещё и высмеял. И кому из них верить? Точнее — ну, кого я обманываю? Я верю Ду. Но на каком основании? Ведь раньше я точно так же верила отцу, просто потому что не сомневалась. Чем Ду лучше?
Но кому бы я ни верила, надо было что-то решать.
Подчиниться велению отца я не могла. Я уверена, при других обстоятельствах он бы и сам ничего подобного не потребовал, не изверг же он в самом деле! Да и будь он на моём месте, вряд ли и правда бросился бы на Арунотая с мечом. Отец — человек прямой, и, может, вспыльчивый, но всё же не безголовый. Нет, он ждал, что я сдам на попятный, покаюсь, попрошу помощи, а то и вовсе брошу эту затею. Что я признаю его правоту, сорву с себя мерзкие дорогие тряпки и вернусь к истокам. И пусть месть не состоялась, но он бы почувствовал удовлетворение оттого, что не потерял ни чести, ни меня. А теперь выходило, что меня он потерял вместе с честью, раз я предпочла ему богатства Саинкаеу.
Наверное, я могла бы просто уйти в никуда. Податься в бродячие махарьяты. Когда ходишь по земле, а не сидишь сиднем, то и махары подкопить проще, ведь попадаются места, где её побольше, да и восстанавливается она быстрее, если нет клана, который бы постоянно черпал. Но Саинкаеу… Наверное, какая-то часть возмущения отца всё же мне передалась. Если раньше я думала, что бесцельно трачу тут время, а могла бы дома мелких учить и людей спасать, то теперь дома у меня больше не было. А значит, то ярмо, в которое я впряглась, я поволоку и дальше, пока или оно, или я, или земля не кончится.
Я уже привычно высунула голову из подземного лаза и огляделась, пользуясь третьим глазом. Потом выбралась вся и отряхнулась. Не то чтобы я сильно испачкалась, но мало ли… Я даже не знала, заметил ли кто-нибудь моё отсутствие, а если да, то что подумал. В крайнем случае скажу, что ходила посмотреть турнир, а что меня среди зрителей не видели — так я по дороге встретила подруг и пошла к одной из них чай пить.
Решив так, я пошлёпала к своему дому, чувствуя, как с каждым шагом на меня наваливается вся тяжесть воздуха, пропитанного лиановыми испарениями. Когда-то я хотела приволочь сюда болотного ядовитого демона. Ха! Да на Оплетённой горе его бы съели и не заметили! Тут ведь вон всё как продумано: сквозь наружный барьер никто без споры пройти не может, еду — и ту за воротами с обоза сгружают клановые слуги, а потом несут в зачарованных коробах и сосудах на кухню. Из резиденции на пик к амардавике те, кто со спорой, тоже не пройдут.
Поделиться книгой: