Где обитают дикие леди

Каждый вечер, уходя, она повторяет эти слова. Она как будто играет в рулетку, как будто загадывает желание на Танабату. Ее тело обхватывает плотно сидящее обтягивающее платье, она говорит томным обволакивающим голосом – но ничто не скроет ее беспокойство. Рулетка каждый день. Сегодня пронесло, но кто знает, что будет завтра? Никакого просвета – туннель не кончается. И ничего не поделаешь. Выхода нет.

Вот почему она решает вмешаться. Она внимательно наблюдала за жизнью этой мамы и ее дочки. У нее такая работа.

Первым делом она должна убедиться, что сделала правильные выводы о ситуации. Она кратко описывает происходящее в своем отчете и передает начальнику. Сквозь стекла очков в черной оправе его глаза внимательно изучают содержание. Он согласовывает документ и отправляет ее на помощь.

Сейчас, пока мама на работе, она должна осторожно присмотреть за дочкой. В комнате легкий беспорядок, и она решает немного прибраться – не так, чтобы это сразу было заметно, но чтобы стало аккуратнее.

Девочка сразу же замечает ее. Поначалу она старается не обращать на гостью внимания и делает вид, что увлеченно играет сама с собой – но наконец не выдерживает и уползает в угол, где садится и замирает. Но девочку так легко не напугать, и вскоре она уже с интересом тянет ручку к кимоно пришедшей к ней женщины. Ткань кимоно такая приятная на ощупь – она совсем не похожа на то, что сама девочка обычно носит. Гостья с нежностью смотрит на то, как девочка гладит ее одежду и извлекает из рукава конфету. Девочка радостно берет конфету и отправляет в рот – посасывая ее, она шевелит языком и у нее надувается то одна щечка, то другая. Женщина с умилением наблюдает за девочкой.

Конфеты – ее секретное оружие. Они срабатывают безотказно, когда ей нужно расположить ребенка к себе. Если раньше она предпочитала ежедневно заглядывать перед работой в кондитерскую, то потом решила, что проще все время носить горсточку сладостей с собой. Кондитер вздохнул с облегчением, когда она стала появляться у него реже – правда, он сам до конца не понимал, что же его в ней так сильно пугало. Конфета тает во рту – девочка все надувает и надувает щеки. Теперь они подруги не разлей вода. Недаром раньше ее называли призрачной няней. Народная молва не дает имена на пустом месте. Мало кто из детей мог устоять перед ее чарами. «Ой, смотрите, привидение!» – испуганно восклицали они.

Начав присматривать за чужими детьми, она поняла, что именно в этом и состоит дело ее жизни – в том числе посмертной. (Надо заметить, что заняться присмотром ей порекомендовали – кое-кто заприметил ее предрасположенность к этому даже раньше, чем она сама.) При жизни ей так и не удалось найти такую работу, с которой не захотелось бы расстаться даже умерев. Да она, собственно, никогда и не работала, пока была жива. Но теперь обнаружила, что работа – не такое уж плохое занятие, как она привыкла думать.

Наконец девочка устала и заснула: теперь нужно быстро прибраться, пока мать не вернулась. Она осмотрела комнату, в которой живут мама с дочкой. На полу стоят набитые игрушками и раскрасками коробки. На стенах висят детские рисунки цветными карандашами. На тенистом балконе сушатся вещи.

Вот бы показать им эту комнату. И не только эту, а все те дома и квартиры, куда она приходила. Вот здесь, в этом самом месте проходит жизнь маленькой семьи: мама с дочкой чему-то радуются, преодолевают разные невзгоды. И кто дал людям право осуждать их? Они ведь ничего не знают от их жизни. Вот если бы они побывали у них в гостях – тогда другое дело. Можно осуждать то, с чем ты знаком. А трепать языком на пустом месте, не зная чужой жизни, не побывав у людей дома? Много же они о себе возомнили. Вот когда сами умрут, тогда и посмотрим, кто был прав. А пока их болтовня вызывала только недоумение.

Закончив все дела, она неподвижно уселась в ожидании мамы и стала рассматривать лицо спящей девочки. Наконец мама возвращается: быстро скидывает ботинки в прихожей и сразу же устремляется в дальнюю комнату, где спит ее дочка.

Присутствия гостьи мама не замечает. Да и та ничем себя не выдает. Незачем торопить события. Она сама обратит внимание на признаки ее существования: обнаружит, что девочка стала спокойнее, а дом – чище. Тогда принять факт ее присутствия будет легче. После этого можно будет перейти к следующему этапу – проявиться физически. И тогда она сможет открыто помогать ей во всех сферах жизни. Ежедневная рулетка наконец-то кончится, и между ними завяжется тесная дружба. Раньше всегда происходило именно так.

Она может сделать счастливой и маму, и ее дочку. Этим она гордится больше всего. А они – не могут. Они даже не пытаются. А она может и сделает это. Вот что отличает ее от них. Непохожесть на людей вселяет в ее сердце легкость. Она наблюдает, как мама берет дочку за руку, и удовлетворенно кивает сама себе…

Мама нежно гладит дочку по щеке и идет переодеваться. Платье в обтяжку падает на пол и стелется у ее ног, напоминая маленькую лужицу. Очередной тяжелый день подошел к концу.

Одной из них уже пора – и она исчезает. А другая – другая идет в душ, смывает с себя этот день и, уткнувшись лицом в подушку, засыпает возле своей дочери.

Эноки

Сначала Эноки никак не могла понять, в чем дело.

Все началось неожиданно. Без предупреждений, без объяснений – люди стали к ней приходить – и их было много. Эноки не знала, зачем они к ней приходят. А когда наконец догадалась – то была ошарашена.

Она, конечно, знала, что тело у нее с некоторыми особенностями. А именно – на стволе, ближе к корням, у нее было два крупных бугра. Но она не придавала этому значения – у каждого найдется какая-нибудь странность, а то и не одна – даже у заурядного деревца. Ничего удивительного. Сегодня это принято называть «индивидуальность». Как бы там ни было, сама Эноки совершенно не переживала на этот счет. Подумаешь – выросло там что-то.

А вот среди людей пошли слухи, что Эноки – особенное дерево. Людям эти вытянутые, округлые бугорки казались чем-то примечательным. На них молились и собирали смолу, которая из них сочилась. Интересно, зачем она им? Странное поведение людей озадачивало Эноки. Настоящее сумасшествие…

«Особенно странно вели себя женщины. Я точно чего-то не знаю», – думала она, глядя на отчаявшихся гостий, складывавших руки в молитвенном жесте и кланявшихся до земли. Эноки и после не сможет свыкнуться с этим ощущением до конца – а поначалу у нее внутри и вовсе кипело от ярости. Что за аттракцион вы себе устроили?!

Понимание потрясло Эноки до глубины души: оказывается, бугры на ее коре принимали за женскую грудь, а смолу – за молоко. И теперь, вспоминая тот день, она может описать свои ощущения одним-единственным словом – отвращение.

«Сладкая роса – то есть смола Эноки обладала особыми свойствами», – говорили они. Якобы если кормящая мать, у которой нет своего молока, вотрет ее себе в грудь, то молоко обязательно появится. Какая чушь!

Другие говорили, что «сладкая роса» – это и есть женское молоко, так что если втирание не помогло – ею можно кормить своего ребенка. И тогда он вырастет здоровым и сильным. Ну и бред!

Так досадовала Эноки, слушая, как люди пересказывают друг другу эти небылицы, толпясь в храмовом саду, где она росла. В негодовании она шелестела листьями – но никто не обращал на это внимания. Людей волновали бугры на ее коре и смола, и ничего другого для них не существовало.

Люди вообще склонны придавать вещам большее значение, чем они содержат на самом деле. Это Эноки усвоила хорошо. Можно предположить, что на этом допущении строятся все мировые религии – по большому счету, ничего плохого в таком представлении не было. Но идея провести параллель между ее наростами и женской грудью вызывала у Эноки отторжение. Обычные уплотнения на древесной коре. А смола из них – уж точно не «сладкая роса». Более того, ее беспокоило, что втирание этой смолы может навредить здоровью. И уж конечно не стоит вливать ее в маленьких детей! Но людям хотелось верить в чудодейственную силу Эноки – силу, в которую не верила даже она сама.

Который год подряд размышляя об этом, она пришла к выводу, что неприятие в ней вызывала произвольность, с которой люди приписывают вещам какие-то свойства. Так люди поступают и с предметами, которые они создают сами, и с теми, что создала природа. Они могут взять фрукт или овощ, который напоминает им какую-то часть тела, и плоско шутить в своих телешоу – глядите, мол, какая непристойность. Хотя если здесь и есть что-то непристойное, так это взгляд зрителя. Якобы полосочка удона[23] такая же тонкая и упругая, как женское тело. Некоторым фруктам умудрялись давать женские имена. Со временем Эноки накопила немало сведений о том, как люди воспринимают мир, и пришла к выводу, что больше всего им нравится вырывать предметы из контекста и приписывать им скабрезный смысл. Какое убожество. Они что, правда такие идиоты? И апогей абсурда – нескончаемая очередь к Эноки, которая даже не была матерью сама – очередь, в которой только и говорят, что про грудное молоко. Питание младенцев – вещь деликатная: неправильное кормление может быть опасно для младенца, и к этому нельзя относиться беспечно. Объяснить это Эноки не могла, но интуитивно понимала. Ей было очень досадно становиться невольной соучастницей – из-за формы ее коры могли пострадать дети.

Но стоявшие к ней в очереди женщины испытывали совсем другое – настоящее отчаяние. Она отчетливо помнила выражения их лиц – и сетовала на то, как жилось женщинам в старые времена, до изобретения молочных смесей. Молодым матерям и сейчас нелегко – слишком уж силен культ грудного вскармливания, но искусственное молоко все же здорово выручает. Есть осязаемая разница между тем, чтобы прибегать к замене, и полным отсутствием всякой замены. Все дело в выборе – раньше женщины его не имели…

Кстати о выборе… Жила однажды женщина по имени Окисэ. Ее изнасиловал мужчина – он угрожал убить ее младенца, если она откажется заняться с ним сексом. Потом это повторилось, а после он убил ее мужа и занял его место.

Это уже само по себе дикость – но история приобрела еще более страшный оборот. От пережитой травмы у Окисэ пропало молоко. Новый муж счел, что раз своего молока у нее нет, ребенка нужно отдать кому-то другому. И Окисэ, неспособная выкормить своего любимого сына, вынудили его отдать. Эх, если бы только в те времена существовали молочные смеси!

– Да все нормально. Буду кормить смесью, – холодно ответила бы Окисэ, крепче прижимая к себе сына. А муж понял бы, сказал ерунду и больше к этому разговору бы не возвращался.

Так или иначе, ребенок Окисэ оказался у одного старика – и новый муж надоумил его убить мальчика. К счастью, у старика просто не поднялась рука на младенца – и он стал растить ребенка втайне ото всех.

Так вот, самым сложным для него оказалось именно это – раздобыть хоть где-нибудь грудного молока для кормления мальчика. Ему приходилось полагаться на милость разных женщин, которые ему встречались. Так он и мучился, пока до него не дошли слухи про Эноки, и он отправился к ней за помощью. Так Эноки узнала об Окисэ. Мальчик стал пить «молоко» от «груди» Эноки и вырос сильным и здоровым. Легенда о чудодейственной смоле после этого разнеслась по всей стране. Хотя сама Эноки к произошедшему относилась скептически. Старику следовало бы кормить мальчика чем-нибудь более подходящим. По крайней мере, сама Эноки ни в какой свой дар никогда не верила.

А Окисэ впоследствии родила второго ребенка – уже от нового мужа. Однако молоко у нее так и не появилось, и этот младенец умер. Спустя некоторое время у нее на груди появился бугорок – а позже она заболела и умерла. Но почему же судьба была с ней так жестока? Ее насиловал муж, у нее отняли ребенка, а в конце концов она еще и тяжело заболела! Не много ли несчастья для одной женщины? А, боги? Вам не кажется, что вы перестарались?

И история Окисэ – лишь один из примеров. Эноки не могла до конца ощутить боль и страдания, связанные с грудным вскармливанием. Ее густая липкая смола была для приходивших к ней женщин последней соломинкой утопающего. И они тянулись к ней. Корой она ощущала мощный поток энергии, наполнявший их изнутри. Ощущала она и силу – а вместе с ней нежность их груди – так непохожей на користые бугры самой Эноки. «Женщинам, наверное, оскорбительно такое сравнение», – думала она. А они утешали себя надеждой на чудодейственную силу, которой у Эноки не было – она ничем не могла им помочь. Она не была виновата в их положении – но от того ей было не легче.

Шли века, и теперь к Эноки почти никто не приходил. Ее слава осталась где-то в прошлом. Изредка появлялись какие-то странные личности, увлекавшиеся старыми легендами. «А, это наверное то самое дерево», – говорили они. Ее осматривали как музейный экспонат. С ней фотографировались. Отчаявшиеся женщины к ней больше не приходили. Они, конечно, по-прежнему существовали – но в ее силу больше не верили.

Не верила в нее и сама Эноки – ни тогда, ни сейчас. Но если на то пошло, ей хочется верить, что ее смола каким-то образом могла оказаться близка по составу к молочной смеси – задолго до того, как люди ее изобрели. С этой оговоркой она готова была принять все то, что творилось вокруг нее в прежние времена.

В храмовом саду стоит тишина. Эноки слышит, как где-то вдали поют птицы. Ветер равнодушно колышет ее листья. Никто и ничто не обращает на нее ни малейшего внимания. День сменяет ночь. Весна сменяется осенью. Но Эноки не одинока. Напротив, сейчас ей легко и хорошо. Ее больше не тяготит груз чужих надежд. Ее смола – это снова просто смола. И так было всегда. А бугры на коре – это просто бугры.

Наконец-то Эноки может просто быть деревом.

Пламя внутри

Я всегда нервничаю, когда кто-то смотрит на мои руки. Изо всех сил стараясь не дрожать, я опускаю кисть на открытую страницу доверенного мне альбома и начинаю вести линию. Я не имею права сбиться, что бы ни происходило вокруг. Хозяйка альбома тем временем стоит по противоположную сторону небольшого прилавка в комнатке при храме и безотрывно следит за движениями моих рук. А может и не следит, но мне кажется, что да.

Посетительница – женщина за пятьдесят. Похоже, она беспокоится: я ведь очень молода для такой работы. А без макияжа и с простой стрижкой до плеч я, наверное, кажусь еще моложе. К тому же у меня челка – что тоже не добавляет возраста в глазах окружающих. Кое-кто, передавая мне свой альбом, не скрывает беспокойства: «А что, главного священника сегодня нет?» Озадаченный взгляд гостя блуждает по комнате. Из каждой клеточки тела сквозит надежда, что каллиграфию для печати буду выполнять не я, а главный священник.

Я не могу не расстраиваться, когда думаю об этом – хотя понимаю, почему они так себя чувствуют. Чем моложе каллиграф – тем менее отточено его мастерство – с этим не поспорить. Альбомами с печатями сюин[24] очень дорожат, и если уж мастеру доверяют нанесение печати – люди хотят, чтобы все было исполнено предельно аккуратно. Им хочется видеть красивую каллиграфию. У меня своего альбома нет – но если бы был, уверена, я бы относилась к нему так же. Но в конце концов все понимают: смысл нанесения печати как раз в этой непредсказуемой, неповторимой встрече мастера с ее будущим обладателем. В этом-то и кроется весь интерес.

Закончив работать кистью, я накрываю изображение аккуратно подобранным по размеру листом тонкой бумаги для промокания чернил и закрываю альбом. Через «промокашку» я по-прежнему вижу буквы, которые нанесла на бумагу, – но вижу словно на отдалении, что всегда несколько смущает меня. Одно из моих занятий в свободное от каллиграфии время – нарезать листы промокашки пополам так, чтобы они точно подходили к альбомным листам. В храм постоянно приходят за печатями, так что если я не уделяю времени нарезанию промокашки, мне часто ее не хватает.

– С вас триста иен, – говорю я, протягивая владелице альбом с обложкой из покрытой узорами бумаги васи[25]. Похоже, она приготовила деньги заранее – монетки сразу оказались у меня на ладони, словно она фокусница. Небо было хмурым, накрапывал дождь, и три серебряные монетки блеснули на его фоне особенно ярко.

Наверное, посетительница где-нибудь посмотрела мои работы: стоило мне убрать монетки, как она заговорила:

– До чего же красивый почерк! – Казалось, эти слова произнесли себя сами.

– Спасибо. – Я подняла голову и тут же машинально опустила. Мне трудно смотреть людям в глаза при разговоре.

У большинства людей очень характерное выражение лица, когда они видят мою каллиграфию: нечто среднее между удивлением и удовлетворением. Оно будто говорит: «А хорошо, что мы доверили этой девчонке наш альбом». Кажется, чем сильнее они сомневаются в моих умениях поначалу, тем больше радуются результату работы после. Вряд ли я виновата в том, что они привыкли недооценивать способности молодых женщин – таких как я. Но видя их удовлетворение, я всякий раз облегченно вздыхаю.

Я училась каллиграфии с самого детства. Другие дети у нас в школе кривили носы: каллиграфия – это не круто. Но мне нравилось ощущение спокойствия, которое я испытывала во время занятий. На разложенных передо мной листах бумаги простота действительности обретала форму посредством чернил: чернильные линии намечали мне путь к бегству от шумной суеты внешнего мира.

Когда я училась в вузе, главный священник местного храма стал страдать хронической болью в спине, и сосед предложил меня в качестве потенциальной замены. Так началась моя первая работа в качестве храмового каллиграфа. Если быть точнее – я занималась не только каллиграфией, но и всякими мелкими поручениями – которые мне тоже нравились. В выполнении устоявшегося, неизменного списка заданий каждый день я находила нечто приятное.

Даже после выпуска из университета я продолжала посещать уроки каллиграфии, и мне стали поступать предложения о работе. Время от времени, по другим дням, я ходила работать в другие храмы, но занятия там были практически те же. Каждый день я сидела в храме с кистью в руках и писала.

Я обнаружила, что мне нравится сидеть в прихрамовом помещении, где находится рабочее место каллиграфа – там еще продаются талисманы и эма – особые деревянные таблички, на которых записывают молитвы. В храм приходили самые разные люди, делали свои разные дела и уходили. В каждом храме были постоянные посетители, которые заглядывали каждый день, и со временем я начинала узнавать их в лицо. Иногда они приносили мне в подарок что-нибудь сладкое – например моти[26]. Наверное, я им казалась забавной: сидит молодая девушка с кистью и в монашеском одеянии, совсем одна, и без конца пишет. Мне постоянно говорили, что мое лицо не отличается выразительностью.

В храмы приходили чтобы помолиться. Пожелания могли быть разными: благополучие семьи, успешное поступление, счастливая дорога, отведение несчастья, любовные удачи и многое другое. Они молились, а я наблюдала за ними. Хоть я и приходила в храмы практически каждый день, я ни разу не совершала молитву. Наверное, мне недоставало не только выразительности, но еще и развитых чувств: я имею в виду, что понятия не имела, ради чего мне молиться. Я ничего не хотела. Даже в детстве, когда на Танабату[27] все дети что-нибудь загадывали и записывали желания на бумажке, мне ничего не приходило на ум. Но сам процесс оставления надписи на маленьком листочке мне до того нравился, что я выдумывала желания произвольно – просто чтобы их записать. Я и для друзей норовила написать бумажку с пожеланиями.

Даже романтические отношения не представляли для меня большого интереса. Они случались, а потом заканчивались – всякий раз без особого энтузиазма с моей стороны.

Так или иначе, поработав в нескольких храмах, я обнаружила, что стала кем-то вроде странствующего каллиграфа. Каждый раз, когда я приходила в новый храм, я показывала главному священнику и его супруге свои работы – они рассматривали их с облегчением и удовольствием и отмечали, что со мной храмовая каллиграфия будет в надежных руках. В любую погоду – будь то солнце, дождь или белый снег – я смотрела на мир из своего прихрамового домика словно с некоторого расстояния. В домике я ощущала себя на краю света – и это ощущение наполняло меня спокойствием.

– А где же нэцкэ?[28] – спрашивает меня посетительница, которой я чуть ранее расписала альбом. Я думала, наш разговор закончился, когда она убрала альбом в сумку, и ушла куда-то в свои мысли. А теперь не понимала, к чему была ее реплика, и растерялась. Меня редко о чем-то спрашивают, так что мне требуется некоторое время, чтобы собраться с мыслями и ответить.

Я следую глазами по направлению ее взгляда: она смотрит на металлические нэцкэ, развешанные возле талисманов от пожара. Нэцкэ – это такие продолговатые узорчатые брелочки с колокольчиками. На пустых местах у них нанесены узоры, так что заметить их и впрямь может быть непросто.

– А вот, смотрите, с лесенками.

– Точно, вот же они! Это и есть храм Осити, да?

– Именно.

Женщина кивает головой и стремительно выходит.

Посетители нашего храма делятся на три типа:

Те, кто случайно проходил мимо и решил заглянуть;

Те, кто пришел по делу – кто-то собирает храмовые оттиски, кто-то хочет помолиться – но они не знают точно, что это за храм;

Те, кто пришел сюда ради Осити – дочери зеленщика.

Последняя категория делится еще на два подвида: первые сейчас ни в кого не влюблены, но испытывают привязанность к Осити и хотят ее посетить, а у вторых уже есть возлюбленный или возлюбленная, и они просят у Осити успеха в любви.

Я уже несколько лет работаю в этом храме – так что могу сказать, что в этом смысле он отличается от всех прочих. В другие храмы заходят только посетители первых двух типов, но поскольку в нашем храмовом саду находится могила Осити – мы можем похвастаться еще и третьей, уникальной категорией посетителей.

Начиная работать здесь, я об этом не знала – но Осити считается реально существовавшей женщиной, которую несколько сотен лет назад осудили за поджог и сожгли на костре. В те времена женщин вроде бы редко казнили таким способом, но Осити это удалось. И более того – поджог она устроила как раз-таки из-за любви! Ей так сильно не терпелось снова увидеться с любимым, что она подожгла собственный дом, чтобы переселиться во временное пристанище – в храм, где он работал. История Осити будоражила воображение, и ее пересказывали бесчисленное количество раз. По некоторым версиям, поджог Осити не совершала, а только имитировала – забралась на лестницу и стала звонить в колокол, бить в барабаны, в общем, сигнализировать о пожаре – надеясь таким образом увидеть своего любимого. В общем, сегодня ее назвали бы чересчур романтичной – с изрядной долей обсессивности. И люди, которые входят в третью категорию и приходят просить о любви в храм Осити, часто оказываются похожими на нее. Я их опознаю сразу же. Все «тройки», а это почти всегда женщины, склонны вести себя абсолютно одинаково.

«Тройка» решительно заходит на территорию храма и направляется прямиком к могиле Осити. Как и для самой Осити, для «тройки» не существует ничего другого – она смотрит в одну точку. Она истово молится и оставляет более щедрые подношения, чем другие посетители. Она оставляет на могиле Осити цветы или другие подарки, принесенные с собой. Потом она долго стоит возле могилы – наверное, разговаривает про себя с Осити и рассказывает ей о том, о чем никому больше рассказать не может. Некоторые «тройки» готовы стоять на могиле часами.

Когда «тройка» наконец отрывается от Осити, она направляется в главное здание, где снова долго и упорно молится. Здесь она вновь не скупится на подношения. Потом она заглядывает в прихрамовый домик, где сижу я, и без лишних слов покупает нэцкэ с лесенкой и несколько талисманов. Вопросов у нее не возникает – все о них она уже изучила заранее и теперь прекрасно знает их значения. В этот момент «тройка» напоминает фаната, который закупается мерчом своего кумира. Наконец она возвращается на могилу Осити с еще одной затяжной молитвой и уходит из храма – той же решительной походкой, которой пришла.

Наблюдая за этой процедурой из своего домика, я каждый раз поражаюсь. Мне совсем не свойственна одержимость – а эти женщины как раз напоминают мне некоторых приятельниц, которые на чем-то зациклены – будь то фигурное катание, какая-нибудь поп-звезда, хобби, да что угодно. Внутри себя эти люди постоянно чем-то горят. Мне кажется, японские женщины особенно склонны к обсессиям. Стоит им чем-то увлечься – и ни о чем другом думать они уже не могут. Они отдаются этому без остатка. Вкладывают всю душу. Тратят кучу денег, постоянно что-то про это читают, идут на все, чтобы оказаться к объекту ближе. В них чувствуется настоящая страсть.

Давайте представим, что происходит, когда такая женщина с той же страстью влюбляется, допустим, в коллегу по работе. Она уже взрослая, поэтому совершать безрассудные поступки, воспылав страстью, она не может – так что энергия остается нерастраченной. Может, поэтому они и ходят на могилу к Осити. Хотят отдать должное своей сестре по разуму, которая пренебрегла всем и позволила страсти обуять себя, за что и оказалась на костре. Наверное, они считают, что именно Осити по-настоящему понимает, что за пламя бушует у них внутри. До чего же трудно гасить этот огонь внутри себя, когда страсть разжигает его с новой силой… До чего же ограничена жизнь взрослого человека!

Когда я только начинала работать в храме Осити, сама идея молиться о счастливой любви кому-то, кого сожгли за чрезмерную страсть, казалась мне безумной. Но наблюдая за посещавшими храм «тройками», я стала гораздо лучше понимать, что ими движет. Приходя сюда, эти женщины ощущали свою связь с Осити, проходящую сквозь разделяющие их века. Я даже подумала, что мне повезло работать именно в этом храме, где собираются все современные Осити.

Все разошлись, и на территории храма никого нет. Я выхожу из своего домика и быстро обхожу двор – убедиться, что все в порядке. Подхожу к могиле Осити и сметаю листья, которые на ней появились. Изморось прекратилась, но небо все еще пасмурное. Вдруг я замечаю, как по ведущей к храму тропинке идет пожилой мужчина – я проскальзываю обратно в домик, словно никуда и не собиралась.

Устраиваясь на подушке, я обнаруживаю, что не выключила радио. Священник оставил мне старый ярко-красный приемник, чтобы я пользовалась им, когда посетителей нет. Голос диктора из динамика рассказывает о том, что в одном исследовательском институте пропал скелет. «Полиция занимается установлением личности таинственной женщины, запечатленной камерами наблюдения». Новостной выпуск подходит к концу, и я выключаю приемник.

Скелет? Я недоверчиво качаю головой, протирая рабочий стол. Слова «таинственная женщина» рисуют в моем воображении образ длинноволосой незнакомки в тренчкоте и темных очках. Интересно, а как она выглядела на самом деле? И зачем ей до того понадобился этот скелет, что ради него она стала грабить институт? Странная новость, конечно. Но странные вещи время от времени случаются.

В домике появляется пожилой мужчина. Я отодвигаю окошко, и он протягивает мне свой альбом. Я замечаю у него на лице выражение легкого беспокойства: «Ну ведь не она же будет делать мне каллиграфию?»

– Минуточку, – тихо говорю я. Макаю оттиск в чернила, делаю отпечаток на листе бумаги, беру кисть. Мужчина отходит на пару шагов и ждет, нетерпеливо поерзывая. В углу я проставляю сегодняшнюю дату, каллиграфически наношу иероглифы храма, накладываю сверху другим листом для промокания.

– Вот, пожалуйста, – посомневавшись, обращаюсь я к мужчине, который тем временем отошел немного назад. Я возвращаю ему альбом сюинтё[29], а он передает мне три сотни иен, благодарно кивает и идет к выходу. По дороге мужчина открывает альбом, чтобы рассмотреть новую печать в нем. А рассмотрев, удивленно оборачивается на меня.

Пока есть свободное время, я решаю сделать запасы. Я обратила внимание, что у нас почти закончились запасные странички – такие мы даем тем, кто пришел к нам без сюинтё, чтобы они потом смогли вклеить ее на нужное место, – и решила, что неплохо бы сделать еще.

Я сажусь за инструменты и начинаю наносить каллиграфию на эти листочки. Тем временем ко мне заглядывает жена священника – посмотреть, все ли у меня в порядке.

– Кто-то из посетителей сделал нам подарок. – Она кладет на краешек моего стола маленькое, завернутое в бумагу пирожное и ставит чашку зеленого чая, довольно глядя на меня. – А знаешь, в твоей манере каллиграфии есть нечто особенное. Ты не просто технично пишешь – ты делаешь это со всем сердцем, страстно. Я бы даже сказала – хищно. Короче, правильно говорят – нельзя судить книгу по обложке.

Жена священника уже не первый раз делает мне подобный комплимент. Я не до конца понимаю, что она имеет в виду, но похоже, они считают, что моя каллиграфия сродни Осити.

Она уходит, а я продолжаю делать запасные страницы с госюин. У нас в храме подрабатывают еще два человека, но с каллиграфией они не знакомы – так что надо бы наделать их побольше, пока есть время.

В какой-то момент я замечаю, что солнце уже клонится к закату. Оно ярко-красного цвета, хоть сегодня и облачно. По мою сторону раздвижного окна я в тишине продолжаю наносить иероглифы.

Новенькая

Пройдя через прихожую, я обнаруживаю себя в холле – здесь стоит диван и есть небольшой гардероб, за которым никто не присматривает. По левую руку от меня – лестница, которая ведет на второй этаж, но я не поднимаюсь наверх, а иду дальше по тянущемуся вдаль прямому коридору. Ковер расшит цветами и птицами – теперь узор потускнел, но когда-то явно был великолепен. Из-за темной перегородки доносится шум ремонтных работ. Из банкетного зала появились несколько человек – видимо, работники отеля – и тут же скрылись за другой дверью. Обстановка довольно мрачная.

Стоило вспомнить, что это место представлялось мне совсем иначе – как я выхожу к небольшому торговому ряду. По обе стороны от меня – ряды магазинов: эксклюзивные бутики для зажиточных дам, чистка обуви со стильным логотипом, магазин известного бренда косметики, а в самом конце коридора – небольшая стойка для тех, кто хочет воспользоваться бассейном снаружи.

Я приближаюсь к стеклянной стене, украшенной яркими изображениями пальм и прочего, и вижу молодую девушку в бикини, которая направляется туда же – она как раз обратилась к сотруднику за стойкой. Его напарник заскучал и смотрит куда-то в сторону. Напротив другой стеклянной перегородки, возле стойки, сидит мужчина в шортах и льняной рубашке с коротким рукавом и наблюдает за их разговором – наверное, отец этой девушки.

Она почувствовала мой взгляд, обернулась, посмотрела на меня и неловко сдвинула ноги месте. Мне показалось забавным, что я в костюме, а она в купальнике, хотя нас разделяет лишь тонкая стеклянная перегородка. Я отвожу взгляд. В этом году – да и много лет до этого – бывать в бассейне мне не доводилось. Да и в море купаться – тоже.

В самом конце коридора находилась дверь, которая должна была вести в пристройку, но я вспоминаю про ремонтные работы в том крыле здания, разворачиваюсь и иду обратно. Интересно, что теперь станет со всеми этими магазинами.

Не понимаю – неужели это из-за ремонта в отеле такие перестановки? Не то чтобы он не нравился мне в нынешнем виде, но и сохранять здесь особенно нечего, так что решение о переделке выглядит вполне логичным. А ту секцию, про которую все говорят, я вообще не обнаруживаю.

Поблуждав, я прихожу в гардеробную – там на стойке в ряд разложены листовки, и на одной из них – фотография того самого места, которое я ищу. Я беру с собой эту листовку и иду по коридору, пока не натыкаюсь на выходящего из обеденного зала сотрудника отеля.

– Подскажите пожалуйста, как пройти вот сюда? – спрашиваю я, указывая на фотографию.

Сотрудник кивает и отвечает:

– А, это вам надо в новое крыло. Сейчас мы с вами в главном здании. Их легко перепутать – освещение очень похожее. Лобби нового крыла находится на четвертом этаже.

– На четвертом? – удивленно уточняю я.