Помоги проекту - поделись книгой:
По нашим расчетам, если ситуация не изменится радикальным образом, то энергии твоей ревности хватит лет до ста. Но учитывая, что у нас тут дефицит кадров, будет весьма недурно, если ты присоединишься к нам раньше. И чем раньше – тем, на наш взгляд, лучше. Людей, страсти которых хватит, чтобы стать призраком, с каждым годом все меньше и меньше. Немногие знают, что принять призрачную форму способен далеко не каждый. Для этого нужна известная доля одержимости, как вариант – ревности. А те, у кого ее нет, после смерти просто улетают прямиком на небо. Между нами говоря, люди сейчас пошли такие рациональные, что нам то и дело хочется появляться почаще – для, так сказать, воздействия на умы. Неужели ты хочешь быть такой же, как они? Чего таить греха, они все настолько скучные, что следить за их жизнями – тоска зеленая.
Ревность и одержимость в современном мире стали восприниматься в негативном ключе. Обладателей этих качеств критикуют, им говорят, что с ними что-то не так. Все это приводит к тому, что исключительный дар, подобный твоему, встречается все реже и реже. Это настоящий порочный круг, и ситуация не может не вызывать озабоченности.
Поэтому мы не без сожаления вынуждены признать, что наши ряды давно не пополнялись, и ты очень обрадуешь нас, если согласишься стать одной из нас. Будем рады видеть тебя среди нас уже сегодня – с таким талантом тебя даже не потребуется обучать. У тебя исключительные способности, и мы рассчитываем многого достичь с твоим участием. Что же касается внешнего облика твоей призрачной формы – уверяем тебя, что готовы предложить множество вариантов. Ты без сомнения сможешь выбрать среди них такой, который подойдет именно тебе.
Поэтому, пожалуйста, свяжись с нами, когда умрешь.
Край диких женщин
Весна не задалась с самого начала. Сигэру понуро пробрел по раздевалке к своему шкафчику, сунул туда сумку и с дурным настроением стал переодеваться в свой комбинезон. Стояла тишина – кроме него в раздевалке никого не было.
Сигэру бросил взгляд на висевшие на стене часы «Сэйко» и сообразил, что его смена уже начинается. Он-то думал, что у него в запасе есть еще минут десять, но чувство времени то и дело подводило его. Хотя, может, он просто слишком медленно собирался. Сигэру скинул с ног «конверсы» и переобулся в рабочую обувь – черные тканевые туфли. Он вышел из раздевалки, держа в руках каску – надел ее он уже по дороге. Быстро проскользнув по темным коридорам и лестницам, он оказался возле двери с вывеской «Производственный цех № 6». Сигэру прошел к своему рабочему месту, где его поприветствовал кивком начальник, господин Тэи. Сигэру успел вовремя.
Закончив вуз, Сигэру вскоре пополнил ряды так называемых «летунов»: он то и дело менял одну временную подработку на другую и нигде не становился штатным сотрудником. В нынешние времена быть летуном стало практически нормой – компании неохотно брали новичков на полную занятость, к тому же им необходимо было соблюдать гендерные квоты на найм женщин, так что слово уже утрачивало изначальные негативные коннотации. Хотя сам Сигэру считал его вполне подходящим для своей ситуации. Он действительно был летуном – и физически, и ментально.
Сменив своего коллегу, отработавшего утреннюю смену, Сигэру занял место в конце сборочной линии и начал наблюдение. Задача его была на редкость проста: нужно было следить за проезжающими по конвейерной ленте палочками с благовониями и следить, чтобы бракованные не доезжали до конца ленты. От палочек исходил специфический аромат, совершенно не похожий ни на что другое. Поначалу этот странный запах, заполнявший собой все пространство цеха, действовал Сигэру на нервы, но со временем он к нему привык. К тому же в его нынешнем состоянии ему идеально подходила такая работа: на ней совершенно не надо было думать.
Год тому назад случилось то, что отбило у Сигэру всякую волю к работе. Тогда его мама покончила с собой. Именно Сигэру обнаружил тело: она повесилась на полотенце в ванной. Поначалу он не испытал ничего, только растерянность – словно мама решила сыграть с ним какую-то злую шутку. Она ведь меньше всего походила на человека, который готов покончить с собой. Энергии ей было не занимать – она относилась к тому самому типу женщин, которые не замолкают никогда. Однако это оказалась не шутка. Мать Сигэру была мертва – мертва по-настоящему.
Перед похоронами Сигэру увиделся с Окумурой, которого не видел до этого несколько лет. Окумура был материным любовником и биологическим отцом самого Сигэру. В школьные годы они виделись довольно часто, но чем более Сигэру приближался к юности, тем меньше у них оставалось тем для разговоров. Как бы там ни было, Сигэру никогда не видел в Окумуре своего отца – он воспринимал его как какого-то типа, который вечно крутится поблизости и вроде как встречается с его мамой. Мама и так отличалась жизнелюбием, но стоило появиться Окумуре – она буквально засияла. Так что по мнению Сигэру Окумура не мог быть плохим человеком. Он словно не видел самого Окумуру, а воспринимал его сквозь призму маминого к нему отношения. Что, пожалуй, заслуживает отдельного отступления.
Когда Сигэру был ребенком, Окумура приезжал к ним в гости с подарками: модельками самолетов и танков, бейсбольными мячами и перчатками и прочими приятными мелочами. Окумура ни разу не играл с Сигэру в бейсбол – только дарил экипировку. Но и бейсболист из него был, конечно, тот еще.
Однажды Сигэру обнаружил в подаренной Окумурой плоской жесткой коробке книгу с картинками. Она называлась «В краю диких вещей». На обложке было изображено заснувшее сидя рогатое чудище на фоне парусной лодки.
Окумура с мамой Сигэру сидели за столом, пили и болтали, а сам Сигэру уселся на видном месте на полу и стал листать книжку. Так он хотел порадовать маму. По телевизору шла какая-то популярная передача. Из открытого окна дул легкий летний ветерок, теплый и влажный. Сигэру, как и чудовище с обложки, был босым.
Главным героем «Края диких вещей» оказался мальчик по имени Макс, примерно одного возраста с Сигэру. Макс сел на лодку и плыл целый год и один день, пока не приплыл в край диких вещей. Вещи там действительно оказались дикими: в них не было ни намека на дружелюбие. Сигэру оценил их огромные размер и страшную наружность. У них были острые клыки, когти и сверлящие кукольные глаза. Смотрелось круто.
Когда Макс засобирался домой, дикие вещи стали уговаривать его остаться:
– Не уходи, оставайся у нас. А не то мы тебя съедим – так ты нам понравился!
Сигэру испугался и посмотрел на маму – ее щеки раскраснелись, а сама она смеялась над рассказами Окумуры. Мамино выражение лица слилось в голове Сигэру с прочитанным только что:
– Съедим! Понравился!
Сигэру посмотрел на Окумуру:
– Я тебя съем! Очень уж ты мне понравился!
Он выглядел таким же радостным, как и мама Окумуры.
На похоронах поседевший Окумура неудержимо рыдал, уткнувшись головой в гроб, где лежала мама Сигэру. Поднявшись, он подошел к сыну – по его лицу все еще текли слезы. Сигэру машинально попятился назад, даже не успев задуматься, не будет ли это грубо выглядеть со стороны. Но когда он уперся плечами в торчащие из стены черно-белые флажки, то понял, что дальше отступать некуда. Окумура взял его за руки и крепко сжал.
Если кратко пересказать содержание их пятиминутного разговора, то и дело прерываемого всхлипами и рыданиями Окумуры, то оно сводится к следующему:
«Мне жаль… Мне очень жаль… Я буду заботиться о тебе, пока ты не закончишь школу… Мне искренне жаль».
В конце концов Окумура добавил:
«Есть вещи, которые для тебя важнее, чем ты сам можешь вообразить. Они значительнее, чем ты можешь себе представить. И иногда их просто вырывают у тебя из рук – раз и навсегда».
Окумура наклонился и погладил ладони Сигэру. Похлопав его по плечу, он мелкими шажками побрел прочь. Выглядел он как человек, который утратил всякую надежду.
Вспоминая Окумуру, Сигэру задумался о том, что иногда люди просто сгорают. Живут, а затем сгорают. Самому Сигэру едва перевалило за двадцать, но уже ощущал себя таким же сгоревшим, как и Окумура. Ему не хотелось ничего кричать Окумуре вслед. Сигэру простоял в углу целый вечер один, наблюдая за гостями – одни плакали, другие вопили, в общем, все выпускали пар как могли.
Более неподходящего времени и вообразить было трудно: Сигэру как раз учился на третьем курсе, а значит, пора было готовиться выходить в открытое море взрослой жизни и присматривать себе первую работу. Но какое там море – Сигэру в его нынешнем состоянии смыла бы даже небольшая прибрежная волна. Даже у песчаного замка, построенного детской игрушечной лопаткой, было больше шансов устоять.
Вместе с товарищами он отправился на ярмарку вакансий, проходившую в крупном лекционном зале, но чем больше слушал спикеров, учивших «формулировать свою мотивацию» и «составлять продающее резюме», тем больше понимал, что ему все это не по зубам. Весь этот корпоративный праздник жизни иссушил последние остатки сил, и Сигэру просто ушел.
Сидя на белой от солнечных лучей деревянной скамье во дворе лектория, он пил кофе из жестяной банки и ждал, пока его друзья выйдут из зала. Ни «мотивации», ни энергии, ни желания куда-либо устраиваться у него не было. Сама идея о том, что нужно представлять свои «достижения» в наиболее выгодном свете, вызывала отторжение. Ради чего себя продавать, заполнять эти дурацкие анкеты, начинать где-то работать? Не станет он ничем подобным заниматься.
Теперь Сигэру смотрел на проезжающие по конвейерной ленте аромапалочки и вспоминал благовония, которые курились у алтаря и на могиле во время маминых похорон. С тех пор, как мама умерла, Сигэру исправно зажигал палочку на посвященном ей домашнем алтаре, не пропуская ни единого дня. А еще он зачастил на кладбище – навещал ее могилу. Там, на кладбище, он ощущал спокойствие. Находясь там, он верил, будто мама, ушедшая так внезапно, все еще здесь – и друг от друга их разделяет лишь каменная плита.
Иногда, стоя перед маминой могилой, Сигэру как будто улавливал чье-то пение. Он осматривался вокруг, но никого не обнаруживал. Ему становилось не по себе – неужели у кого-то навороченная современная могила со звуковым сопровождением? Хотя кому нужна была музыка на кладбище? Сигэру испытывал досаду, когда редкие мгновения покоя нарушались таким странным образом.
Когда мама была жива, Сигэру встречался со своей однокурсницей, но после произошедшего она стремительно отдалилась от него, словно опасаясь, что его депрессивное состояние окажется заразным. «Ничего не поделаешь», – думал Сигэру. Как и его подруга, он понимал, что в беспроглядной тоске построить отношения едва ли получится. Все его надежды на будущее утонули во мраке отчаяния.
Только двоюродная сестра Сигэру поддерживала с ним контакт после маминой смерти. Она вдруг начала звонить и писать ему электронные письма, отговаривая посещать мамину могилу – якобы маме это не очень-то по душе. На расспросы Сигэру почему она так решила, сестра ничего внятного сказать не могла, ограничиваясь странными ответами вроде: «Сама не знаю. Я так чувствую, понимаешь?» Сигэру заметил, что в последнее время ее как подменили: если раньше она была патологически не уверена в себе и пыталась лезть окружающим в голову, то теперь вела себя как суровый командир, словно мнение других людей ее совершенно не волновало. Она словно стала неуязвимой.
Господин Тэи по-прежнему стоял за спиной Сигэру. Он протянул ладонь к конвейерной ленте и взял одну палочку. Сигэру не заметил в ней никаких недостатков – цвет и форма соответствовали стандарту. Господин Тэи заметил вопросительный взгляд Сигэру, но в ответ лишь сухо кивнул и ушел инспектировать следующую стадию производства. Для Сигэру господин Тэи казался абсолютно непроницаемым. Это был мужчина чуть за тридцать, в очках с тонкой черной оправой – и в его облике скрывалось нечто таинственное.
Хотя Сигэру постоянно витал в облаках, он все же не мог не обратить внимание на ряд странностей, сопровождавших производство палочек. Первая стадия состояла в смешивании аромамасел с натуральными растительными компонентами. Этот процесс осуществлялся втайне от сотрудников в соседнем помещении. Не то чтобы наличие производственных секретов само по себе было чем-то необычным. Но пару раз Сигэру удавалось взглянуть краем глаза, что там происходит, и выглядело это по-настоящему странно. В том зале постоянно находились двое пожилых женщин, и время от времени до Сигэру доносились их голоса: они повторяли нараспев какие-то фразы, напоминавшие заклинания. Сначала он решил, что у них просто такая эксцентричная манера общения друг с другом, но чем больше слушал, тем отчетливее понимал, что женщины не общаются между собой – их слова адресовались большому котлу, в котором перемешивались ингредиенты. Даже когда Сигэру вслушивался изо всех сил, ему не удавалось разобрать ни единого слова. А еще он не понимал, почему эти женщины всегда носили кимоно. На плечиках кимоно был специальный ремешок – он фиксировал рукава в закатанном положении, отчего они казались еще более внимательными и сосредоточенными, в отличие от Сигэру, который даже в новой рабочей униформе выглядел неряхой.
Тщательно перемешанная ароматическая субстанция доставлялась из потайной комнаты в производственный цех номер 6, где работали Сигэру и его коллеги. Здесь ее скармливали машине, напоминавшей автомат по изготовлению лапши – он придавал субстанции форму и нарезал ее на маленькие продолговатые палочки. До рабочего места Сигэру палочки доезжали по конвейерной ленте – причем в совершенно сухом виде. Это озадачивало Сигэру – разве субстанция не должна была сохнуть как минимум сутки? Иногда он обращал внимание, как его коллега, наблюдавший за только что нарезанными палочками, машет над ними рукой. Интересно, с этим тоже связана какая-нибудь тайна?
По правде говоря, вся компания казалась Сигэру таинственной и загадочной. Он откликнулся на вакансию, которую разместили в местной газете объявлений, бесплатно распространяемой через супермаркеты. Часть текста была напечатана так мелко, что Сигэру не смог ее прочитать. Он с трудом представлял, что это за компания и какую именно работу предстоит выполнять. Единственное, что он понял сразу – это то, что почасовая ставка у них была выше, чем в среднем по рынку. Отчаявшись разобрать текст объявления, Сигэру решил, что у него усилилась близорукость. И ладно бы только это. Побывав на собеседовании, он с ужасом осознал, что совершенно не в состоянии вспомнить название этой компании.
В тот день его собеседовали три человека. Слева сидел господин Тэи, одетый тогда вместо привычной униформы в костюм. Человек посередине был старше остальных: он рассказал Сигэру, что компания занимается производством широкого ассортимента продукции и предлагает обширный перечень услуг, пояснив, что ему следует быть готовым к переводам между разными отделами.
– Вас это не смущает?
– Вовсе нет, – ответил Сигэру.
«Мне-то какая разница», – подумал он про себя.
Вскоре господин Тэи перезвонил Сигэру и сообщил, что тот принят на работу.
В первый же рабочий день Сигэру обнаружил, что основная масса сотрудников – это женщины средних лет, а молодые мужчины вроде него – скорее исключение. Поначалу он беспокоился, не станет ли он среди них популярен и не начнут ли они оказывать ему знаки внимания, добиваться его расположения и ссориться друг с другом из-за его внимания. Однако вскоре стало ясно, что опасаться нечего. Женщины вовсе не считали его присутствие чем-то примечательным – более того, им не было до него особенного дела. Скорее они относились к нему со своеобразной заботой.
Как оказалось, работать в компании женщин, не обращавших на него большого внимания, для Сигэру было комфортно и приятно. Куда труднее ему было общаться с господином Тэи, несмотря на небольшую разницу в возрасте и мужскую солидарность. Тэи не уделял большого внимания Сигэру – он обращался с ним так же отстраненно, как и с остальными сотрудниками. Женщины-коллеги Тэи уважали и часто обращались к нему со своими вопросами, а его холодность их совсем не смущала. Отношение к нему было очень доброжелательным.
Здание оказалось гораздо более запутанным, чем мог предположить Сигэру, когда впервые прошел через небольшой дверной проем, служивший входом. Компания действительно производила широкий ассортимент продуктов, и производственных цехов у нее были десятки – хотя их точное количество различалось в разные дни. Иногда Сигэру казалось, что новый коридор или лестница будто материализовались из ниоткуда там, где их прежде не было. Когда такое случалось, Сигэру объяснял себе это тем, что он все еще новенький и недостаточно хорошо запомнил здание изнутри. Тем более в его состоянии думать обо всем этом было совершенно недосуг. Когда Сигэру выходил на улицу, то наблюдал, как по обе стороны ведущей ко входу аллеи цвела сакура – оттого мир казался ему еще более иллюзорным. И чем иллюзорнее ощущалась действительность, тем проще Сигэру было с ней примириться. Он практически не общался с товарищами по университету, которые жили своей жизнью. Они наверняка стали бы рассказывать, как хорошо у них начинается карьера, а Сигэру при одной мысли об этой теме становилось тошно. Он хотел лишь минимизировать ущерб, который неизбежно должно было нанести ему будущее.
Дни его проходили между домом и работой, не нарушаясь никакими событиями.
В один из выходных дней Сигэру, как обычно, приводил в порядок мамину могилу, как вдруг в очередной раз услышал пение – на этот раз оно было гораздо отчетливее, чем прежде. «Не иначе как на хай-тек-могиле кто-то подкрутил регулятор громкости», – подумал Сигэру. Он с недовольством прислушивался. Ему хотелось уловить, откуда исходит этот дурацкий звук, а потом пойти и разнести его источник. Голос продолжал нудеть:
Сигэру был потрясен. Знакомая песня! Когда-то она была очень популярна – ее исполняли во время песенного конкурса Кохаку[15], который шел по телевизору накануне Нового года. Он помнил, как мама подпевала ей и хвалила – какая замечательная песня.
Хотя, конечно, на кладбище она казалось совершенно неуместной. Голос снова и снова повторял последнюю строчку:
И тут Сигэру словно поразило молнией. Это же мамин голос! И словно в ответ на его озарение голос смолк. Сигэру вслушивался изо всех сил – тщетно. Даже ветер в кронах замолчал. Сигэру стоял посреди кладбища совершенно один, в полнейшей тишине.
Сегодня перед Сигэру, как и всегда, проехала очередная партия аромапалочек. Прошедшие контроль палочки завернут в бумагу с каллиграфической надписью «Призыватель душ» и развезут по магазинам. Сигэру не знал, какой эффект оказывали входящие в их состав аромамасла, но знал, что эти палочки были одним из бестселлеров его компании. Как-то раз в обед он попытался расспросить об этом женщин-коллег, но они ничего толком не ответили, а лишь похихикали. Сигэру задумчиво жевал свой карри-кацудон[16], пока наконец не задал вопрос, который назревал у него все последнее время:
– Мне одному кажется, что эта компания какая-то странная?
К этому времени Сигэру достаточно восстановился, чтобы обращать на это внимание. Он стал реже ходить на кладбище, ограничиваясь одним посещением раз в пару недель. Пение он тоже больше не слышал – как бы усердно ни прислушивался. «Наверное, чтобы оно зазвучало вновь, нужно ходить на кладбище часто. Но маме это не нравится», – думал он.
– Не больше, чем любая другая, – ответила одна из женщин, отправляя в рот кусочек жареного тофу, увенчивавший ее тарелку с кицунэ-удоном[17]. Сигэру отметил про себя лисьи черты в ее облике: чуть раскосые глаза, узкое лицо. Кстати, а ведь говорят же, что кицунэ – лисы-оборотни, умеющие воплощаться в людей, – больше всего на свете любят жареное тофу? Поэтому удон с ним и называется – кицунэ-удон. Сигэру одернул себя и попытался перевести мысли в другое русло.
– Я не про это, – неуверенно продолжил он. Но женщины быстро перевели разговор: возле станции открылась новая булочная, и шеф там, говорят, учился во Франции.
– Саварен[18] там просто волшебный.
– Точно, а монблан[19] – еще лучше!
– А я еще не ходила. Стоит попробовать?
– Они все пекут на настоящем масле. Никакого маргарина. Разница чувствуется с первого кусочка!
Сигэру слушал их разговор с отвисшей челюстью. Одна из женщин – с необычно широким ртом – предложила ему зеленого чая из своего термоса. Несколько горячих капель попало ей на руку, но она даже не обратила внимание. У женщины-лисы с собой была огромная сумка, из которой она извлекла заварные пирожные. Остальные встретили пирожные радостными возгласами.
«Да уж, в интересное местечко меня занесло», – подумал Сигэру.
Возлюбленная
Когда я говорю, что не знаю, как пахнет османтус[20], люди всегда очень удивляются. Но у меня на это свои причины. Я с детства страдала ринитом, так что обоняние – не самая сильная моя сторона.
Когда наступает осень и я с кем-то иду по улице – он или она то и дело останавливается посреди тротуара или где-нибудь на углу и восклицает: «М-м, османтус! Как вкусно пахнет!» На это мне приходится рассказывать, что в клинику уха, горла и носа я ходила как на работу: там мне в нос вставляли какой-то аппарат с иголками, он жужжал, втягивал слизь и оставлял меня с очень странным ощущением. Ринит не проходил, а бесконечные походы к врачу утомляли, и я стала ограничиваться безрецептурными каплями из ближайшей аптеки.
Когда же я слышала очередные восторги по поводу османтуса, я иногда притворялась, будто разделяю эти чувства – хотя сама не имела даже самого туманного представления о том, что в этом аромате особенного. Я не переставала удивляться тому, как он стал таким популярным. Когда я честно говорила, что понятия не имею, как пахнет этот османтус, люди реагировали так, будто я бессердечный варвар. Другие цветы такой реакции не вызывают, так что османтус, наверное, действительно какой-то особенный.
Некоторые даже говорили, что хотели бы парфюм с ароматом османтуса. Разумеется, в парфюмерии я тоже не очень сильна. Ни разу не покупала ни одного флакончика. Пару раз я пробовала наносить ароматы, которые получала в подарок, но это как-то глупо: ходишь с ним целый день и даже не чувствуешь, чем от тебя пахнет. Так что сейчас я парфюмерию не ношу.
Неспособность различать запахи лишает многих аспектов жизни. Например, сейчас все полюбили аромапалочки и аромамасла, а мне они совершенно не интересны. В журналах и рекламе твердят о том, что если сделать ароматы частью повседневной жизни – это благотворно сказывается на здоровье и помогает поддерживать более размеренный темп жизни. Возможно, этот целительный опыт проходит мимо меня. Интересно, как может ощущаться такое исцеление?
Хотя теперь мне кажется, что все это к лучшему. Пару дней назад я наткнулась на статью, где рассказывалось, как вся эта ароматерапия вредна для кошек. Оказывается, когда Торти была жива, я ни разу не зажигала при ней дома палочки и не использовала масел, а ведь если бы мой нос работал нормально и про вред для кошек я бы не знала, то наверняка пользовалась бы ими. Не то чтобы я так уж полагалась на знания из Интернета, но иногда они бывают полезными. Именно в Интернете я узнала, что запах мяты для кошек тоже может быть вредным. Но из-за проблем с носом я точно не стану сажать у себя дома пахучее растение. Какая удача!
Не сказать, конечно, что я такая уж везучая. Вот, например, недавно слегла с простудой – хотя вроде не сезон для простуд. И как раз тогда у меня кончились благовония для домашнего алтаря – а сил хватало только на то, чтобы лежать и кутаться в одеяло. На улицу в таком состоянии мне совершенно не хотелось, так что я впервые за долгое время зашла в папину комнату и заглянула в ящик комода. Фактически папина комната стояла нетронутой с момента его смерти. Благовония, которые я там нашла, предназначались для помещения, а не для ритуального возжигания на алтаре, но я решила все же воспользоваться ими. Знаю, для многих такое недопустимо, но я ничего плохого в этом не видела. Наверное, это тоже из-за моего весьма посредственного обоняния. В конце концов, если не чувствуешь запах, то разница между ритуальным и ароматизированным благовонием минимальна. Что то, что другое – просто тонкая палочка, дым от которой устремляется вверх и разносится вокруг, словно разрастаясь во все стороны. Дым благовоний всегда ассоциировался у меня с тем, как душа покидает тело. Хрупкая душа. Иногда я пытаюсь коснуться души пальцами, но она всегда просачивается сквозь них, поднимается ввысь и исчезает. Интересно, куда попадают души после исчезновения?
Так или иначе, нецелевое использование благовоний меня не смущало, так что я продолжила сжигать на домашнем алтаре то, что нашла в папином комоде. Не знаю, как давно они там лежали, но в коробочке оставалось еще почти половина. Вскоре я поправилась и вновь по привычке стала заглядывать в ближайший торговый центр, но, проходя мимо магазинов с благовониями, всякий раз думала – куплю как-нибудь в другой раз, папины же пока не кончились. Вместо них я предпочла взять спаржу – всего за восемьдесят восемь иен по акции.
Однажды я, как обычно, разожгла на алтаре благовония и, присев ненадолго, собиралась пойти стирать белье, как вдруг услышала, что ко мне обращаются.
– Простите, что беспокою. Вижу, я не вовремя.
Голос звучал уверенно и наполненно. Я подумала, что кто-то прошел к моим окнам через сад – наверное, какой-нибудь сборщик денег на благотворительность, и посмотрела в окно, но там никого не было.
– Не замечаете меня? Я около вашего алтаря.
Я оглянулась. Возле алтаря действительно был незнакомый мужчина – на нем был костюм и очки в черной оправе. Он парил в воздухе. Я была так потрясена, что рухнула бы навзничь – но и так уже сидела на татами. Поэтому просто ошарашенно уставилась на левитирующего незнакомца.
– Не волнуйтесь – я к вам по делу. И я не призрак. Я представляю компанию, которая изготовляет эти благовония.
Внимательно осмотрев незнакомца, я уцепилась взглядом за бейдж на его груди. Фамилия состояла из одного иероглифа – довольно редкого.
– Господин… м-м… Мигива? – неуверенно уточнила я. Такой иероглиф раньше не встречался мне в именах.
– Нет-нет, моя фамилия Тэи.
«Так это китайская фамилия», – подумала я. Теперь понятно. Его манера речи сразу показалась мне несколько своеобразной.
– А, значит, вы господин Тэи. Вы очень хорошо говорите по-японски.
– Да, спасибо, – равнодушно подтвердил он. – Согласно правилам этикета я должен был бы предложить вам свою визитку, но наша встреча случилась в несколько необычных обстоятельствах, так что… надеюсь, вы простите мне ее отсутствие.
Формально-сдержанная манера, с которой он говорил, совсем не соответствовала его внезапному появлению, да еще и в виде парящей у алтаря фигуры. Но я решила просто принять это как должное.
– Мне хотелось бы обсудить с вами то применение, которое вы нашли для нашей продукции. Похоже, вы пока не столкнулись с последствиями…
– Последствиями?
– Да. Они не всегда наступают мгновенно, но, как правило, в течение недели-другой пользователи начинают видеть своих умерших близких, словно они все еще живы.
– А, так вот для чего нужны эти благовония… – не укладывалось в голове у меня.
– Да, именно. Скорее всего, оказавшаяся в вашем распоряжении горстка тоже обладает этим эффектом, как и все прочие. Однако поскольку эффект еще не наступил, я счел нужным нанести вам визит лично. Не могли бы вы сообщить мне имя самого дорогого для вас человека? Тогда мы смогли бы произвести некоторые действия на нашей стороне. Видите ли, в наше время пользователи часто делятся в Интернете отзывами о продукции, и нам бы хотелось поддержать репутацию среди покупателей.
Господин Тэи говорил с абсолютно серьезным выражением лица. Его слова описали круг в моем сознании: «самый дорогой человек». Наверное, я должна была бы назвать маму или отца – но, по правде говоря, если бы кто-то из них появился сейчас здесь, мне было бы совершенно нечего им сказать. Особенно это касалось папы – даже несмотря на то, что мама умерла очень рано и росла я вместе с ним. Но жить с ним – все равно что жить рядом с глухонемым. И после смерти я не ощутила его уход. Его молчаливое присутствие по-прежнему наполняло дом. А других кандидатур у меня не было. Когда я была моложе, то заводила отношения, но так и не вышла замуж и ни к кому не испытывала по-настоящему сильных чувств. И тут я вспомнила еще одно молчаливое создание, которое делило со мной дом.
– Торти.
– Торти? – В интонации господина Тэи сквозило недоумение, хотя лицо осталось непроницаемым. Он был из тех, чье лицо совершенно не выражает эмоций, однако говорил он мягко, и его голос меня очень успокаивал.
– Торти, это моя кошка. Я завела ее незадолго до своего тридцатилетия. Она дожила до почтенных для кошки девятнадцати. После смерти отца я делила этот дом с ней.
Я не чувствую запахов – поэтому не понимаю, что такое ароматерапия и как аромат может исцелять. Но эти девятнадцать лет Торти для меня была своего рода терапевтом. Касаясь ее мягкой шерстки, я излечивалась от своих ран. Когда она запрыгивала ко мне на коленки или на плечо, когда она так по-кошачьи мурчала, когда просто глядела в окно или потягивалась после сна – любое ее действие успокаивало меня. Когда Торти состарилась и начала болеть, я носила ее по ветеринарам и давала разные лекарства – и даже это тоже успокаивало меня. Торти была чудесным существом. Наверное, как и все кошки.
Поделиться книгой: