Легкий способ завязать с сатанизмом

Алистер Кроули

провел медовый месяц в Египте. На глазах у молодой жены в него вселился демон Айваз. Глаза Алистера остекленели, он стал говорить чужим страшным голосом. Жена сначала охуела, а потом записала за ним «Книгу Закона». Никто толком не знает, о чем эта книга, но на всякий случай все боятся и уважают.

В свой собственный медовый месяц мы разве что разожрались на all inclusive. Демоны моему мужу никаких истин не доверяли, только морочили иногда во сне, выдавая туманные фразочки на латыни. До этого мой муж семь лет был моим парнем,

А мой парень – сатанист,

такой взрослый, уже окончил университет. Я первокурсница и гляжу ему в рот, у него белый хвост, высокий лоб.

Он знал полторы фразы на санскрите и как-то раз напугал ими индуса. Писал хорошие стихи, с ходу мог прочесть лекцию о ритуалах ацтеков или наступательных операциях мировых войн. Я была сражена наповал.

Он вернулся в область к родителям, а в Ростов приезжал по выходным. Мы отвисали у его друзей, много бухали. Ебались, пока никого не было дома. Обычная юношеская любовь.

Как-то я приехала к нему, и мы пошли гулять. Там парк на месте кладбища, в бывшем склепе трансформаторная будка. Через дорогу старая больница, несколько зданий с эркерами на фасадах складываются в больничный двор. У детской инфекционки одноэтажный флигель без опознавательных знаков.

– Ты чувствуешь это?

Небо розовеет, закипают сумерки. Хочется открыть дверь и увидеть страшное. Остаться здесь навечно или бежать без оглядки. У флигеля даже воздух дрожит, реальность распадается. Мой парень сатанист говорит, что тут всегда так. Иногда он слышит за дверью мелодию.

Он часто ходит сюда один, потому что дома у него всегда все орут. Нехорошо у него дома, я понимаю, почему он говорит, что его родителям вообще не стоило иметь детей.

А когда он бежит от них и остается в Ростове в выходные, его всегда готов принять с ночевкой

Руслан,

и его жена, наверное, тоже готова, хотя ее никто не спрашивал. У них была дочка, и был BDSM, а еще они были свингеры, такие вот продвинутые и свободные люди. Руслан хвастал, что собрал жене электрошокер, приблуду с кучей веревочек и проводов, дающую безопасные, но болезненные разряды. В спальне у них стоял высокий андреевский крест.

Руслан красивый, временами его принимали за попа. Жена не особо красивая, а я все равно ревновала, напрашивалась в гости. За ужином могли включить документалку с кадрами Холокоста. На экране тощее копошение, а мы жрем разжаренный рис и пьем пиво. Меня хвалят – крепкая девочка, ну а мне все равно, это ведь давно кончилось, люди мертвы.

Не знаю, к чему был весь этот цирк. Закадычный кореш

Стикс

жил как раз в доме Сабины Шпильрейн, убитой в Змиевской балке. Стикс был мент, большой, бесполезный и дружелюбный. Весь водянистый, мясистый нос, налитой живот. Водяной он был, этот Стикс. Он любил одну готку, шершавую зубастую мышку, а она вешалась на моего парня, все было сложно.

Однажды Стикс пошел с ней на кладбище. Влажными глазами смотрел на нее, обсуждал с ней какую-то чушь вроде группы Nightwish, влажными ладонями трогал ее, они грязно сношались на плите. Мы с моим парнем-сатанистом долго над этим ржали. Я тоже была готка, но на кладбище не было. Было спустя десять лет, по большой новой любви.

Стикс – фанат метал-группы, в которой мой парень-сатанист – фронтмен. Руслан – ритм-гитарист, на соло —

Бывшая моего парня,

на ударных – ее новый мужик, на басу – готка. Бывшая моего парня любила втроем вместе с ударником и Русланом. Бывшая была еще нынешняя, когда все это началось.

Культурная девушка, знала немецкий почти в совершенстве, училась в каких-то заграницах. Недурно играла на гитаре и планировала сочинить альбом более великий, чем «De Mysteriis Dom Sathanas» Mayhem. Но тогда надо было всем сдохнуть, а все тупо ебались. И страдали друг по другу.

Я была особенной девушкой, но бывшая была особеннее. Первый год отношений мне постоянно попадались ее фотки. В бумажнике, в рамке в книжном шкафу, в фотоальбомах, на компьютере. Время от времени он пытался звонить ей при мне. То температура у нее, то котеночка на улице нашли, может, возьмешь? Я очень ревновала и плакала каждый раз. Говорила, что жопа у нее мерзкая, а ноги – короткие.

Годы спустя мой парень-сатанист сказал, что просто испытывал меня, но это уже все равно. Альбом они так никакой и не записали,

Главная драма

в этом. Группа развалилась очень быстро, быстрее, чем Руслан развелся. Причина развода была уважительная. Однажды Руслан вернулся домой пораньше и застал, как его жену ебет Стикс, а еще человек десять смотрят. Вот так мы и перестали дружить со Стиксом. Интересно, как там его погоны?

А Руслан стал встречаться с бывшей моего парня, кажется, они до сих пор вместе. После распада группы моему парню было нечем заняться, и он создал

Музыкальный лейбл

чтобы приблизить конец света. Негативная информация приближает конец света, black metal – это очень негативная музыка. Когда мы стали жить вместе, он превратил спальню в склад. Несколько тысяч компакт-дисков под кроватью, на шкафу, в шкафу, в другом шкафу, на письменном столе. Диски и полиграфия везде, и на них вечно нарисовано всякое богохульство. Монашка гадит в распоротый живот покойника в терновом венце. Скачанные из интернета фото-постмортем: продырявленные ступни и пустой взгляд открытых глаз. Но худшее – безголовый и четвертованный на пентаграмме, которого нарисовал

Белорусский художник без головы Гусько,

когда рисовал, голова у него еще была, а вот через полгода – уже нет. Он был милый мальчик, немного капризный, и они с моим сожителем-сатанистом вечно срались, пока не прекратили работать вместе. Художник Гусько полюбил жену своего друга, она поехала к нему, друг отправился вслед, дверь открыли. «Друг оказался вдруг» и зарубил их обоих ночью. Голову художника Гусько он сварил. Друга задержали в электричке с головой в сумке. Правозащитники в Европе стояли с плакатами в защиту, но его все равно казнили. Доброе белорусское КГБ провело дело как бытовуху с особой жестокостью, ритуала там не нашли. И вот моя спальня завалена рисунками с безголовым телом, которое нарисовал безголовый художник Гусько. Я меланхолично смахиваю пыль тряпочкой раз в неделю. Тусовка ржет, что художник потерял от любви голову. Трое людей, не доживших даже до двадцати трех лет, мертвы. У художника осталась слепая мать. Но тусовка ржет, потому что для всех это единственный способ почувствовать себя живыми, а ведь

Жизни нет

совершенно по разным причинам. У моего сожителя-сатаниста нет жизни по причине госслужбы. Или скучает день-деньской и пьет с друзьями вечером, или, если коллектив попадается хороший, бухает прям на работе. От тоски этой женится на мне, и нам даже неплохо вместе обжираться на all inclusive, я даже думаю, что это любовь. Но тоска заедает обоих, и от тоски этой лечит то, что кто-то кому-то отрубает голову. И мы поедем, мы помчимся на концерт, на выезд, и нас радушно примет

Хозяин квартиры,

доставшейся в наследство от деда-инженера, строившего ракеты вместе с Королёвым. Как-то раз вместе с нами он вписал чела с травматом, разогнанным до боевого. Мой муж-сатанист ему очень не нравился, он быковал весь вечер, и я ложилась спать с мыслью, что умру сегодня ночью на продавленном диване, пьяная, на вписке. Я проснулась от того, что меня пытался целовать хозяин квартиры. Даже не закричала – дернулась. Он ушел, спасибо. Утром я пожаловалась своему мужу-сатанисту, он сказал, что надо отнестись с пониманием, потому что хозяина квартиры недавно бросила девушка.

Хозяин квартиры был у них самым крутым, его знала тусовка во всем мире. Хвастал, что как-то провез в Европу человечий череп, упаковав его в пакет из-под курицы гриль. Выкопал сам, не впервой. Сейчас хозяин квартиры выращивает перец у себя в гараже и делает из него соус на продажу. Хуй знает, что у него теперь с сатанизмом.

В одну из вписок мой муж-сатанист забыл под диваном отварные

Яйца,

которые дала нам в поезд его мама. Когда начало вонять, хозяин квартиры закрыл туда дверь и перестал пользоваться комнатой без лишней необходимости. Там был склад музыкального лейбла, еще драматичней, чем наш. Спустя полгода хозяин квартиры нашел сгнившие яйца с кучей сочных личинок. Мой муж-сатанист не признался, что это его работа.

Зря я его ревновала к Руслану с женой. Чтобы ебаться вот так, всем вместе, нужно быть потерянным и свободным, нужно, чтобы сквозь тебя сквозил ветер. Ничего сквозь него никогда не сквозило, только тоска, но с тоски не ебутся, с тоски женятся и пьют. С тоски становятся сатанистами. После тридцати сатанисты принимают

Христианство,

но не православие, а католицизм или какие-то непонятные конфессии. Христиане носят на шее мертвого бога, это тоже брутально. Католики воюют, пусть давно не воюют, но ведь было же.

Лично я после тридцати принимаю решение развестись.

Как я побывал на своей могиле

Во мне живет душа маленькой девочки, убитой коровой. Помню свое двухлетнее тельце, южное жаркое лето смяло на полу ситцевое платьице. В трусишках, босая, по еще горячим от долгого дня порожкам бегу во двор. Пишешь «бегу», на самом деле слово другое. В беге четкость, в движениях ребенка – расхлябанность кашки, несогласованность пюрешки, что-то от киселя. Хочешь мяч поймать – а он мимо рук, слишком быстрый, слишком круглый, а руки медленные, и все медленное. Бог с ним, недолго мне осталось бегать. Вперевалочку, слово, наверное, это. С кружкой, кружка у меня в ручках жестяная. С зайцем!

Отворяю калитку, проскальзываю в коровник, там тепло и знакомо. Корова – да как ее звали, Мура? – вернулась из стада, наелась травы, налилась выменем. Мама журит – да как меня звали, Маша? – из вымени журчит в ведро. Мать отворачивается, соседка, может, окликнула, петух кукарекнул, кот с бочка на бочок перекатился в сытости чердачка. Мама отворачивается, я подхожу к корове сзади. Последнее, что я слышу, – мычание и крик. Копытом в лоб.

Описания посмертия банальны. Я толком и не понял, что случилось, от суеты в коровнике ускользнул быстро. Двигался теперь легко, как скользкий. Веселился, хохотал, прошел сквозь стог сена, сквозь воду в речке. Скоро стемнело, вернулся. Лег к маме в кровать. А она – деревянная, только плачет. Деревья плачут? Березы весной, их слезы сладкие. Значит, мама – береза.

Кровать папы пустая. Старшей сестры тоже нет. Брат сидит на кушетке, держится за голову руками. Кот на меня глядит, шипит, бросается. Брат поднимает взгляд и цыкает, кот не прекращает. Брат орет: «Брысь!», кот не уходит. Брат вышвыривает кота за шкирку, вот тебе раз, и никаких больше свидетелей.

На этом воспоминание обрывается, и в следующем кадре я четырехлетний мальчик Миша, отчаянно воюющий с шнурками. Миша я и сейчас, только постарше. А галиматья вся эта всплыла в отключке, в медитации. Однажды притащила на йогу подружка, потому что осознанность. А тут – это. Непереносимость лактозы у меня, оказывается, древняя, кармическая.

Я шучу, потому что я веселый, но на самом деле мне страшно. Жизнь утекает, тухнет, портится. Не то чтобы до этого цвела, но все ж веселее. Подружка приходит в платьице беби-долл, ая думаю, что у меня когда-то было похожее. Снимать платье с нее не хочется, ничего не хочется. Хочется к маме в кровать. Той маме, которая меня знать не знает, с которой не виделись лет пятьдесят. Должно быть, умерла уже. Так ведь и я умер, чем черт не шутит.

Я автомат для существования, кроме неприятной органики и углекислого газа произвожу продукт, который поддерживает существование других. Усталой рукой вношу правки – доходы после нашего курса вырастут не на 30 процентов, а на 36,6. Я где-то читал, что люди отзывчивы к физиологически значимым цифрам. Замерим конверсию, тест. Я автомат для тестирования гипотез, я автомат для эффективности, я автомат с томатным соком, теплым, еще и густеет, бе.

Подружка снова тащит на йогу, и я иду, потому что я автомат для любви и потакания ей. Я особо не гнусь – не та конфигурация сборки, но в шавасане меня уносит дальше всех. В шавасане лето, и мне два года, и корова бьет меня копытом в лоб снова и снова, чтоб я проснулся, но я не просыпаюсь, и только удар длится вечность. Наверное, что-то пошло не так. Может, моя жизнь – это просто ад той маленькой девочки. Может, она была жутко злая. Может, я сам во всем виноват.

Я никогда не видел отца. Ни нынешнего, ни прошлого. Нынешняя мать мной гордится – а ну-ка, в Москве, а ну-ка, зарабатываю, а ну-ка, красавцем вырос. Подружка, правда, дура, но то ж не жена? Ты не женись, сынок, тридцать три – это ерунда. Обожди, обожги свое сердце любовью, когда ее встретишь. Так, конечно, не говорит, это я так пишу. Люблю, когда красиво, это все, что мне остается.

Одно из видений повело меня дальше. Я увидел свою мать пузатой, за стекло серванта воткнута моя фотокарточка, мать вяжет, мать пытается родить меня заново. Новая я была тоже девочка, долго же я там пробыл, раз это увидел – девять месяцев на вынос, пара-другая на скорбь. Или раньше? Да не все ли равно, жадный, что ли. О, наткнулся на календарик на стене. Год 1968-й, а значит, я родился в 1965-м. Мог бы внуков нянчить. А сестрица сейчас чуть старше пятидесяти. Если ее в коровник в детстве не пускали. Бьет копытом в лоб, возвращаюсь. Мура, прекрати!

Понятия не имею, что делать. Рассказал подружке, она говорит, что за то меня и любит, за фантазию, за необычность. Я ее люблю за жопу, но и это уже все равно.

Я должен найти мать. Как искать то, что привиделось? Смотреть дальше, вглубь, в воду. К черту класс йоги, все сам могу. Собака мордой вверх, собака мордой вниз, кошка брюхом влево, шавасана. Мать пузатая, мать сидит, я в серванте, новая девочка в животе. Сделать усилие воли и выскользнуть из дому. Так, дорога, полный грузовик, везут зерно. За ним! Деревенская деревня вокруг, ребятишки, босяки, не случилось нам поиграть. Бабка на лавке следит за мной взглядом – муть в глазах, она слепая. Дальше, вперед, за струйкой зерна, что сыплется из кузова. Вот, выезд. На табличке написано: «Бесстрашная».

Гугл говорит: «Станица в Отрадненском районе Краснодарского края». До ближайшей гостиницы ехать минут тридцать, от Москвы часов двадцать. В отпуск пустят через две недели. Набрешу всем про ретрит в горах.

Две недели жизни как в горячке. Подружка вздыхает и ждет, когда я уже вернусь. А я смогу вернуться не раньше, чем уеду. «Несносный, невыносимый, любимый», – сладко щебечет, заламывает крылья. Я не знаю, куда я и что я увижу, и взять тебя с собой не могу.

Думал гнать сутки не отрываясь. На деле часов через десять взвыл и ушел отдыхать в придорожный мотель. Там не спал, картонные стены, слышно и стон, и смех, по потолку всю ночь бегут фары. Белье грязное, даром что стираное. Стучалась женщина, соблазняла закрытую дверь, дышала, хрипела. Не открыл. Продрал глаза, выпил «3 в 1» – из фольгированного пакетика в пластиковый стакан, из стакана в мой бессонный рот. Хрустнул шеей, сел за руль, поехал.

По предгорью кружил пару лишних часов, табличка та же – не поменяли. Вышел, оставил машину, пошел пешком и тут понял, что никогда не видел дом. Зыркнет с лавки кто – так ведь даже спросить нечего. Шел вперед и ждал, когда в груди мелькнет смутное чувство узнавания. В груди было пусто. Здравствуй, Миша, ты поехал крышей. По деревне бредешь, смерть свою ищешь.

Уже в отеле пытался вспомнить дом, шавасана не шавасилась, а вот душу сгрызло отчаянье. Отрубило все, как мясо от мяса мясорубкой. Может, я вообще все испортил, и нельзя было приезжать. Если б это было мое место, разве б убило меня коровой? Что за смерть вообще такая идиотская? Не гусеница танка, не чих незнакомца – спонтанный гнев священного животного. Прежде был индусом и страшно налажал? Не хочу об этом ничего знать, я и с прошлой инкарнацией разобраться не в состоянии.

К утру стало ясно, что нужно ехать на кладбище, – ведь я помню свое лицо, маму, брата. За день смогу все обойти, кто-то да найдется. Сбрызнуть лицо водой, надеть кроссы, взять воду с собой – август, прощальный вздох лета. Та же табличка, та же деревня. Страшная деревня, «бес» не приставка, а второй корень. Кладбище на холме, на окраине, деревянный, в бирюзу крашенный, забор. Калитка закрывается на шпингалет.

Рысью рыскаю, вою волком. Заросло, но почти ухоженно. У самой ограды могилы с одинаковыми табличками без фото, судя по датам – старые старики из престарелого дома. Залихватский дядюшка – ясен-красен, спился. Добрая бабушка и еще одна добрая бабушка – разница в возрасте лет двадцать, наверное, мама с дочкой. Мальчик лет четырнадцати, уж этого не корова – кобыла, может. Маленькая девочка без фото – сколько, год? Нет, не я. Вперед и вперед, сквозь косточки, памятники, пение птиц.

Деревьев вокруг дуром, трава пожелтела, сверху чуть сыплет желтыми листьями. Слышно, как сыплет, слышно, как лист под ногою хрустит. Памятники – металл и камень, кресты – дерево. Расти, чтобы стать чьим-то крестом, – почти человеческая судьба. Не такое уж оно и маленькое, это кладбище. По главной аллее минуты за три пройдешь, но если идти вглубь и смотреть на каждого, не хватит и трех дней. Я хожу уже несколько часов, но все еще ничего не нашел. Шугнулся, когда зашевелилось, – венок на свежей могиле задрожал, а я встал, как по горло закопанный. То ящерица, ящерица. Зеленый дракончик.

Два дня сухих библиотечных поисков. Каталог в вашей библиотеке никакой, даже алфавита нет. Вместо книжек – одни корешки. Но я двигаюсь дальше и дальше, заведенный моторчик, поезд по шпалам. К третьему дню есть подозреваемые – двухлетка и бабушка, по годам, мама. Ребенок без фото, мать уже в возрасте – ничего не понятно. Смущают даты, девочка лет на пять меня младше, ну, я так думаю. На чувство не полагаюсь, нет никакого чувства. Отрубило, отрезало.

В конце главной аллеи высокая береза. Их тут почти не водится, я видел только парочку мелких. Чуть левее движение – ящерица? Нет, спина. Наспех стряпаю ложь, полуправду: отсюда мой отец, фамилия пусть будет Иванов, ищу вот – не знаете, что да как? Подхожу ближе, старик, лет восемьдесят, не младше. Он не глядит на меня, глядит на памятник. На табличке фото из серванта. Я знаю, мой отец – он.

Собака

Ты не пишешь мне тринадцатый месяц, моя маленькая, заблудшая любовь, с конопушками, пухлой, вечно обветренной нижней губой, перепаханной родами вагиной. Все что угодно ближе тебя, Северный полюс ближе тебя, Господь наш Бог ближе тебя, а ты так далеко, будто тебя и вовсе нет. Ты не пишешь мне тринадцатый месяц, но пишешь сегодня, пишешь вот так вот, вдруг, пишешь. Вот что ты пишешь:

«Приезжай, пожалуйста, прямо сейчас. Умерла Лона, у меня на руках Соня, Боря в командировке еще неделю. Мама в ковидке, папа опять в дурдоме. Соне три месяца, Лона лежит в коридоре, я накрыла ей морду какой-то тряпкой, у меня даже тряпки нормальной нет, чтобы накрыть ее всю. Женя, золотце, приезжай, пожалуйста, поскорее. Захвати лопату. Возьми мешок».

Звала бы ты меня золотцем, пока была рядом. Так нет же, вечно я тебе лишь медяк завалящий. Тебе детей надо, тебе крепких рук надо. Жму тебя своими тонкими, всей своей дурью жму. Тебе все мало, а тут Боря, чертов, ебаный Боря. И вот я стою с кухонным ножом под его подъездом, он спрашивает:

– Вам чего?

– Сдохни, Боря, – это мысли, вслух: – Ничего.

Мой бестолковый нож упокоился в речке. Не битый ножом Боря, конечно, выжил. Ты пригласила меня на свадьбу, выжратого и не помню. Губы твоей сестры, блевань в реку, салют. После медового месяца ты позвала меня в гости, и мы поебались в последний раз. Ты сказала, что я лучше, чем Боря. Мелкий твой, пипочкой, нос щекотал мое ухо.

А потом ты пропала, переехала, заплутала. В сообщении – твой новый адрес. Ехать на такси – к черту на рога. Какой-то новый район на отшибе. Лопаты у меня нет – на рынок!

– Здрасьте! Нужна лопата, чтоб копать по снегу.

– Много копать?

– А сколько весит стаффорд?

Тянет лопату квелый усатый мужик. Бодрый седой везет меня на улицу Ньютона. В метель такси стоит как мои штаны. Там малоэтажки, поля, гипермаркет, лес. Дешевые квартиры, дешевле только твое сжавшееся очко. Постучала бы в дверь, попросила б соседа, уязвимая женщина, молодая мать. Нет, говорить с людьми никогда нельзя, никогда никого просить нельзя. Спасибо тебе, что ты такая кретинка, спасибо тебе, что ты есть.

Я смотрю на твой дом, валит хлопьями, мельтешение на ресницах, белые мотыльки. Я поднимаюсь наверх пешком, по лицу течет снег. Я стучусь в чужую, далекую дверь. Я вижу мелкое в складочку лицо. Грудничок. Я вижу то самое лицо. Бессонные голубые радужки в красной сосудистой оправе, растрепанная одутловатость, любимая картинка. Я опускаю взгляд на пегий собачий круп. Морда под тряпкой, как мороженая курица.

– Привет! Как хорошо, что ты здесь.

Я падаю на колени рядом с мертвой псиной, я целую твою руку. Грудничок орет.

– Ш-ш-ш!

Так ты качаешь, так ты шипишь. Родила себе змееныша, змея. Без меня, не от меня.

Ты уходишь на кухню, говоришь оттуда под крики, под вой, под плач:

– Женя, я так больше не могу. Она с ночи такая. Я вытерла блевоту раз, вытерла другой. В ветеринарку бы, да как? Да и обойдется, думала. Утром встала – а все.

Обнимаю за плечи. Теперь ты покрепче, а всегда была такая доска. Эй, доска, два соска. Лучше дуло у виска. Чем стоять сейчас вот так, с тобой, много месяцев назад как оплеванной, заживо похороненной, душу мне вынувшей, плачущей, младенца качающей.

– Жень, вынеси ее, пожалуйста. Закопай там где-нибудь в лесу. Потом возвращайся.

Я достаю из рюкзака черный мешок для мусора, подхожу сзади к собаке, медленно его натягиваю. Тяжелая. Тряпка сползает с морды, мутная пустота в черных глазах. Да меня прям на месте вырвало б, но не при тебе же. Когда ты рядом, я ничего не чувствую, кроме тебя. Если б пришлось прикопать твоего грудничка, мне бы тоже было насрать. Кому я говорю это? Ты не поймешь. О любви ты ничего не знаешь.

Пробую взять мешок с собакой на руки, тяжело, неудобно, а ведь еще и лопата. На плечо не заброшу, сил не хватит. Придется тащить волоком.

– Может, хоть санки есть?

Дергаешь головой, как в припадке. Значит, нет. Пытаюсь поймать взгляд, когда ты захлопываешь за мной дверь. Ловлю только кончик серого халата и скрежет замка. Значит, нужно все сделать быстрее, чтобы вернуться. Обнять тебя, пожалеть. Себя об тебя пожалеть.

Пятый этаж, и никакого лифта. Головой вниз держать будет надежнее, в черепе кость, да и собака вся тверже с шеи как будто. Шаг-стук, шаг-стук. Ну и месиво будет, когда мы дойдем вниз. Прошли так один пролет, мешок возмутительно треснул, из черного целлофана выглянул черный нос. Мертвая, коченеющая лошадь, одни мускулы. Надо натянуть три мешка сверху, чтобы наверняка. На площадке между пролетами: розовая детская коляска, велосипед с блестящей рамой, живая псина неловко пакует мертвую псину.

Дальше волоку ее не прямо, а под углом, вроде дается легче. Меняю руки – собака, лопата, собака. Ладошки горят, жарко, тошно. Пахнет будто затхлым железом. Вот так, завтракаешь по утрам, работаешь работу, что-то там делаешь, а в итоге бесславно тащишь труп мертвого животного. Все ради этого.

Помню, у тебя была проблема со съемными, одинокая квартирантка со Стаффордом – кому такое надо? Будет мужиков табунами водить – помнишь, как нам было смешно? Собака мебель сожрет и всех закошмарит, такими челюстями только арматуру резать. Новой хозяйке ты соврала, Лона жила у меня неделю после твоего переезда. Черт знает, что изменила эта неделя. Через три месяца тебя все равно чуть не выселили, потом содрали неустойку и успокоились. Ты ж не умеешь ругаться с другими, весь твой праведный гнев доставался всегда только мне: «Разбаловалась собака за неделю, теперь на диван лезет. Это ты все!» – «Да дался тебе тот диван со съемной!»

Позади шесть пролетов, впереди еще три. На улице будет легче, по снегу должно скользить. Может, я елку в пакете тащу. В сторону леса, с лопатой под мышкой. Посадить хочу, может! Хочу, чтоб было больше жизни вокруг.

Нужно добавить мешков, опять все в лохмотьях. Вожусь на карачках, открывается дверь чуть выше.

– Ма, а что это тут делается?

– Помнишь, что было с носом Варвары?

Проходят бочком мимо, спасибо тебе, нелюбопытная мама. Стыд – тебе, любопытная девочка.