Легкий способ завязать с сатанизмом

– Я елку подруге в подарок несу, вы проходите, проходите, – улыбаюсь убедительно, криво.

Рожа красная, волосы ко лбу прилипли. Ну точно, только с детьми хороводы водить. Выжидаю пару минут, пусть уйдут. Последние два пролета мне не так плохо, только не чувствую рук. Плевать на все, скоро будет снег и воздух. Главное, снег и воздух, и больше не будет вони и духоты. А там и яма, там и свобода, там и я вернусь к тебе. Как же душно, господи! Подступает темнота. Расстегнуть воротник, сесть на корточки, опустить голову, чтобы не упасть.

Кое-как дохожу, собравшись. Слепит глаза, метет все сильнее. Снег рыхлый, и мешок по нему не скользит, проваливается. Протаптываю дорожку, ну конечно, почистить еще не успели, кто бы тут чистил. Продвигаюсь вперед метров пять, возвращаюсь за мешком, тащу его вслед, так несколько раз. Оглядываюсь, не смотрит ли кто, вдруг менты. Да нету их тут, в новый район они не ездят. Мы с мешком уже на углу дома, чего-то не хватает. Лопата где? В подъезде.

Хочется оставить собаку прям здесь, сказать, что все в порядке. Обнять тебя наконец и забыть об этом. Хрен с ней, с собакой, коммунальщики уберут когда-то. Поклюет воронье. Да куда ж я ее оставлю – встречала меня всегда. Морда убийцы, а хвост тонкой веревочкой виль-виль. Колени потом вечно в слюнях. Вот так, придешь к тебе, а уйдешь в счастье до слюней.

Закидываю мешок по-быстрому снегом, бегу за лопатой. Точно, домофон. Квартиру не помню, стаскиваю перчатки, ищу в смартфоне ледяными пальцами, вот он. Набираю номер, ты: «Кто?» Я: «Открой, лопата внутри осталась». Трель.

Подъезд будто весь собакой пропах, духота нестерпимая, мрак. Поднимаюсь наверх. О, так тут стены розовые? Иду будто вслепую, не вижу. Грязный цвет, как у заветрившегося мяса. Дрянь. Два этажа вверх, лопата забыта на очередном пролете. Подняться бы к тебе сейчас, хоть под дверью послушать, как ты там. Нельзя, собака ждет.

Вот же, уже темнеет, декабрьская рань, солнцестояние. Не люблю это время, мне всегда дурно в сумерках. Лихорадкой пробирает все дурное, даже если дела неплохо. Когда темнеет полностью, становится легче.

Убрать лопатой снег с мешка, протоптать пять метров вперед, тащить. Упереться в бордюр, смахнуть колючей перчаткой с лица волосы, натянуть капюшон. В капюшоне все равно сыро, голова присыпана снегом. Небольшой проезд между двором и полем, черт, тут же еще поле, лес за ним. Вытащить мешок на лед асфальта, движение то же, что и на лестнице. Втащить мешок на бордюр, порадоваться везению, что нести собаку пришлось не вверх, а вниз. Умереть и не встать, если б собак хоронили на крыше. Желтый поток равнодушных машин едет мимо. Короткая пятка пустой остановки, под снегом чернеет поле, на поле растительный хлам. Топчи не топчи – не скользит. Упорно тащу, поле нещадно дерет мешок. Дальше идти нельзя. Прям здесь копать?

Так и в равнодушных душа проснется – зачем они мне? Что там бывает за мертвых собак в неположенном месте, штраф? Как могу быстро засыпаю мешок снегом. Вот же ж блядь, все усилия прахом. Даже зарыть не в состоянии нормально, проститься. Швыряю лопату – зачем мне лопата. То не лопата – совести меч, духовной Фемиды.

Выбираюсь на остановку, холод нестерпимый. Надо вернуться к тебе – а как, как будто не с чем. Стою повесив голову, пинаю снег. Дымное от туч, почти ночное небо. Красной мазней светится вывеска гипермаркета. «Еда-то у тебя есть, может, купить чего?» – «Да нет, ну возит же доставка». А я в снегу, только людей пугать. Ухожу с полными руками, возвращаюсь с пустыми.

Вот оно – пустота. Я чувствую пустоту. В руках пустота, в небе пустота. Но ведь ты есть, и ты меня ждешь. Пустота не бывает долго.

Номер твоей квартиры я теперь хорошо помню. А нет, чужой голос, простите. Вторая попытка.

– Лера, это я.

– Ты все уже, да?

– Да.

– Уходи.

Тишина. Набираю снова.

– Лера, сорвалось. Что ты сказала?

– Езжай домой, Жень.

– Почему?

Тишина. Набираю снова.

– Лера, впусти меня, пожалуйста.

– Хватит звонить, ребенок уже орет.

– Лера, пожалуйста!

– Хватит!

Продолжаю, трель без ответа. Оборачиваюсь, идет какой-то мужик. Мне повезло, я внутри подъезда.

Стучу в дверь.

– Кто?

– Лера, дай хоть взглянуть на тебя.

– Убирайся к черту!

Стучу кулаками, пинаю дверь ногой.

– Лера!

– Что ты, блядь, устраиваешь?

– Ле-е-е-ра-а-а!

– Я звоню ментам!

Бьюсь о дверь головой, в квартире орет младенец. Лера проклинает меня страшно, слов не слышу, понимаю смысл. Голова соседа напротив шлет меня куда подальше, опять что-то про ментов. Ты ж такой сильный мужик, ну, ударь меня, вышвырни. Какая же темень вокруг, господи, какая же темень!

Едва помню, как ухожу. Пешком в сторону дома; тело немело на крепнущем морозе. Спустя какое-то время меня вернула в реальность боль в голове. Привкус еще какой-то дурацкий во рту – может, сотрясение? Стою, долго туплю в смартфон, пытаюсь понять, куда вызвать такси. Пока жду машину, окончательно леденею. Дорогой домой смотрю на огоньки – что за нарядный, предновогодний город! Отрубаюсь в пустой квартире, в ознобе, в горячке.

А утром мне все стало понятно. Знаешь, милая, можешь меня не впускать вовсе. Это нормально, что ты меня выставила – ну зачем я вообще в твоей чистоте и порядке? Грудничок твой подрастет и станет похож на златовласую куколку. Боря высокий и сильный. Через годик с тебя спадет лишнее, и ты будешь хороша и красива, как на той фотографии. Как на той фотографии, на которую я гляжу со смартфона. То было лето, то было море. Днем мы миловались в палатке в лесу. Просто болтали и целовались, я запускаю руку в твою гриву, ты закрываешь глаза. Снаружи позвали, бог весть, знакомая настраивала зеркалку и захотела снять портрет. Ты нырнула в лес, ты растворилась, чужой голос говорил тебе опустить подбородок пониже, может быть, улыбнуться. Сил вставать к тебе в этом мареве не было совершенно, и я просто жду, когда ты вернешься, чтобы потом, проснувшись паскудной ночью, смотреть на твою фотографию, где ты, такая злая по сути девочка, может быть, психопатка, жестокая тварь, злая собака, с помятым от нежности, родным, страшным лицом, смотришь в объектив всего одну секунду, чтобы снова вернуться в мои объятья.

Вершины

Вон в тех деревьях я нашел девчонку. Сутки мыкались по оврагам и лесопаркам, клеили ориентировки, гудели в сети. Споткнулся лучом фонаря и осел – горло истыкано, шорты затоптаны, лежала пару дней. Рядом появились люди, кто-то дал мне воды. Трясло.

У зверей так не бывает, это люди горазды. Непроглядная жизнь, без любви и жалости. Далекая, чужая, не моя.

Моя рядом, в золотом свете. Сквозь стекло, в пляске отражений она выглядит восхитительно огромной. Нежный рот приоткрыт, подбородок сложился в несколько белых упругих валиков, тоненькой струйкой стекает прозрачная сладкая слюна. Открываю дверь и слышу мерный храп. Алена дремлет сидя. Снежная вершина в сугробах молочной белизны. Кладу голову на расплющенную, растекшуюся ляжку. Забывая дышать, смотрю, как дышит она. Сатиновый халатик – индивидуальный пошив – добавляет молоку проблеск жемчужного глянца. Непомерная, нечеловечески огромная грудь раздается, как капюшон кобры. Алена морщит лицо, медленно открывает глаза и фокусирует взгляд на мне:

– Дорогой, а эклеры остались?

Вчера весы показали счастливые сто сорок. Я всмотрелся в дрожащую стрелку, пошатнулся, прошептал: «Выходи за меня». С достоинством горы она сошла с весов, белокурая, голубоглазая, ангел и облако, сливки и мед. Улыбнулась легонько, выдохнула: «Да». А потом ванная. Встала на четвереньки, взбил мыльную пену на ее коже, прошелся между складок, смыл теплой водой. Скользкая, в мелкой росе, Алена оперлась на меня. Если б поскользнулась и рухнула – убила бы. Счастливая смерть. Я обернул ее пушистым полотенцем, неспешно ступая, пошли в кровать. Дал отдышаться, разделся, лег рядом. Хотел ее невозможно, но Алена тут же заснула, такая большая и беспомощная. И не заметит, если потрусь о бедро. Кожа, пересеченная картой растяжек, подрагивала мелкими волнами. Я вжимался сильнее, врастал в нее телом, сладко корчился. Наконец затих. Мягкая ласковая рука погладила голову – разбудил все-таки.

Не помню, чтобы когда-нибудь бывал так счастлив. Но стремление к большему зудило, лишало сна. Бывало, перед рассветом выходил на балкон. Мучился сизой далью, брал сигарету, потом другую. Алена весит сто пятьдесят, сто семьдесят, двести. Как и все совершенное, неподвижна. Недосягаема для зла внешнего мира. На кровати для меня остается только узкая полоска, и я засыпаю, как младенец.

Только капризы вырывали меня из лучистого оцепенения. Началось с малого – она постоянно жаловалась. Суставы, живот, одышка – бог знает что еще выдумывала, пока я на работе. Слушал внимательно, кивал. Как-то заметил, что голос совсем тонкий, и поразился контрасту с ее гипнотически низким храпом. Предлагал еду, и Алена тут же прекращала все глупости, жевала. Затем легонько отрыгивала и забывалась в дреме. В такие моменты она была только моей.

– Я не могу есть! В кишках одни камни! Болит уже дня три. – Она пищала так, что резало уши.

Делал сочувственное лицо, не унималась. Нашел что-то, развел в воде, дал. Приказал пить. Она глядела в упор и не двигалась. Повторил громче. Повела подбородком, будто очнулась, моргнула, опустошила глотком. Хорошая девочка. Минут через двадцать спросил, что она хочет из еды. Горячие сэндвичи, куриные ножки в панировке, шоколадные кексы, шоколад, какао – обычный заказ. Доставка приехала быстро – нас запомнили и старались угодить. Алена впивается зубами в хрустящую куриную кожу и блаженно жмурится. Пока жует, на лбу выступает пот, под мышками растекаются темные болотца. В углу кровати растет гора пластиковой тары.

– Помоги встать! – утробно мурчит она.

Наваливается на меня, поднимается с торжественной медлительностью, пыхтит. Дверь уборной захлопывается, я привык, что это надолго, и чувствую неладное не сразу. Стучусь, в ответ молчание. Дергаю ручку – закрыто. Бью ладонью и зову ее – ничего. Пулей несусь за отверткой, откручиваю ручку, открываю, вижу – склонилась на коленях над унитазом, выпятила пухлые губы. Бурой гирляндой изо рта тянется рвота, пахнет непереваренным, острым.

– Так ты, значит… – в беспамятстве тяну за волосы, бью по безвольным щекам, кричу. – Специально все это, да?

Голова Алены падает на грудь. Не отвечает.

– Оставить тебя здесь на всю ночь?

Смотрит в пол.

– Нет или да?

Качает головой. Подбородок и щеки мокрые от слез. Что делать, люблю. Поднял кое-как, обмыл лицо, дал воды. Когда легли, тут же уснул – устал. Утром чмокнул в лоб, ушел работать, все думал, как она там. После обеда объявили новый поиск – девушка, двадцать два года, рост средний, телосложение хрупкое. Я доброволец-поисковик уже два года. Не могу быть в стороне, когда другим плохо. Закончил с работой, плюнул на все и пошел помогать – ну а что, у меня рука легкая. Ближе к полуночи вернулся, смотрю – Алена сидит в одном ботинке в прихожей, ревет.

– Далеко собралась, а? Отвечай!

– К маме.

– Нужна ты больно маме!

Отобрал смартфон, довел до кровати, закрыл дверь. Придавил шкафом, чтоб наверняка, – пусть подумает в одиночестве. Сам остался на кухне, с кровоточащим сердцем – бедняжка совсем одна, без ужина. Просмотрел телефон – ничего. С матерью недели три не говорила, других подозрительных переписок нет. Выпил валерьянки, успокоился. Пусть сама все поймет. Так будет лучше. Свернулся на складном диване, прислушался – тишина. Стальная женщина. Вечером обошел ее любимые фастфуды, заглянул в кондитерскую. Отодвинул шкаф, отворил дверь, зажмурил нос – оправлялась в таз. Растрепанная, с тяжелыми тенями под веками, Алена смотрела в одну точку. Открыл окна, поставил перед ней пакет с едой, спросил:

– Любишь меня?

Вяло разжала челюсти, что-то пробормотала. Взял пакет, достал соус, обмакнул картошку фри и отправил в рот. Проглотил, повторил вопрос. Ее глаза заблестели, тело задрожало, твердо и уверенно, что есть мочи она ответила: «Да!» Я распаковал большой, еще теплый бургер и прислонил к ее губам. Капал соус, валилась зелень, с подбородка свисал сыр. На следующий день мы подали заявление в ЗАГС.

Труп девушки нашли за гаражами, у школы. Тощая, как мужик – и кто позарился только? Алена расстроилась, но ненадолго:

– Ну уж мне-то бояться нечего. Я на улице полгодане была.

Добровольцем я больше не выходил.

Змея

У Тани два худых пегих хвостика, содранные коленки, желто-зеленые, как у рептилии, глаза, родители-наркоманы. В мартовскую метель ее беспутная мать постучалась в дверь, попросила, кажется, соли. Пока взрослые переговаривались на пороге, Таня зашла в квартиру и стала со мной играть.

– Останется у вас?

– Пускай.

В тот день мы катали машинки по полу, и Таня устроила гараж под креслом, чего я сделать прежде не догадался. Веселая Таня, выше локтя и над коленом налитые, сочные синяки.

– Попроси маму покушать. Только не говори «Таня хочет», скажи «мы хотим», понял? – шипела она на ухо.

И я делал, как Таня велела, и мама выносила хлеб со сливовым вареньем, и мы плевали косточки в пузатую миску. Я рассказал Тане, что больше всего люблю, когда в окне кружит несметная воронья стая. Она принесла особой кукол и елозила одной по другой.

– Смотри, трахаются.

И я чувствовал себя дураком, но соврать, что все знаю, не умел. Тане было плевать, ее живот гудел голодно и зло.

Впрочем, длилось это недолго. Однажды Таня позвала меня в квартиру этажом выше. Другой мальчик – белобрысый, с плаксиво-красным, мятым лицом – хвастал перед нами банкой кошачьего корма, как из рекламы. Эту банку мы приставили к игрушечному роялю в качестве табурета, Таня оперлась на нее запястьем и побежала пальцами по клавишам, извлекая прозрачные, стеклянно-хрупкие звуки. Из еды у мальчика были бутерброды с покупной колбасой, сладкая консервированная кукуруза, конфеты в коробке с алыми розами. Так мы и играли втроем, и когда Таня заболела, я, маясь скукой, пошел к нему один.

– Танины родители наркоманы. И сама она наркоманка, – посмеялся мальчик.

– Неправда.

– Нет, правда.

Я затрясся в бессильной злобе.

– Извинись!

– Не буду!

Я толкнул его, он толкнул меня сильнее, я упал и расплакался от обиды. Его мать привела меня домой, а я все ревел. Не смог отстоять ни себя, ни Таню. Ко мне она больше не приходила. Когда стало тепло, видел их вместе, пока мама тащила меня за руку через двор – была Пасха, и мы нарядные шли на кладбище. В глазах Тани промелькнуло нежное сожаление, и что-то похожее во взгляде я встретил, когда мы с мамой шли длинными аллеями, и я крутил головой и глядел на памятники. Потом Таня исчезла, моя мама говорила, что она теперь живет с бабушкой, и я на цыпочках подкрадывался к двери ее старой квартиры и слушал неясный гам, музыку, голоса. Иногда на пороге топтались выцветшие, пыльные тени, из общего месива отделялась, должно быть, женщина. Со звериной силой она молотила в дверную обшивку. Я отшатывался от глазка и вернуться к игре мог не сразу.

После была моя первая школьная осень. Затем вторая, и третья, восьмая и девятая, пятерки и двойки, первая сигарета, любовь, банка пива – простая арифметика взрослеющих детей. Как-то уже студентом я шел с одной вечеринки на другую. Время было к полуночи, в воздухе повисла золотистая от света фонарей морось. Прохожих почти не осталось, и я удивился, когда заметил девушку в мини, курящую у аптеки. «Ну точно Красноармейская», – пронеслось в голове имя улицы, нарицательное той же породы, как и квартал красных фонарей.

– Хочешь со мной? – прохрипела она.

Я не особо хотел, но голову повернул. Из-под слипшихся от тяжелой туши ресниц смотрели давно забытые, до боли знакомые желто-зеленые змеиные Танины глаза. Деньги свои она отработала в беспечно незапертом подъезде, и мне было так тошно потом, когда она, застегиваясь и отряхиваясь, посмотрела на меня с ледяной брезгливостью и сказала:

– Ну что ж, Алёша, теперь ты точно знаешь, что такое «трахаться».

Меня зовут Антон.

Копия

Я бы простил тебе, если б ты меня била. Прищемила бы пальцы дверью, привязала бы, как собачку, отстегала поводком и ушла. Я бы простил тебе, если б ты завела любовника, моложе и богаче, чем я. Я бы простил, если б ты ушла, вернулась и ушла снова. Я бы простил тебе смех над моим достоинством, оскорбление моей матери. Ты б заняла денег у моего лучшего друга и укатила бы на Багамы, а я бы простил. И все отдал за тебя. Но ты не делаешь ничего дурного и всегда меня ждешь. Этого я тебе простить не могу.

Когда я не ночую дома, ты звонишь только на третий день. Твой голос спокоен и тих. Если б я поднялся по лестнице весь в крови и, безумно вращая глазами, сказал бы: «В багажнике труп», ты бы отерла мое лицо волосами, напоила бы чаем. Всплакнула бы, чтоб не разорваться на части. И нашла бы, куда его спрятать. Я не знаю, что с тобой. Твой отец меня ненавидит, и поделом, поэтому мы к нему никогда не ездим. Мать довело твое несчастье. О ней мы больше не вспоминаем.

Я любил тебя когда-то, но это скоро прошло. Тот день я помню языком на ощупь. Тогда ты была еще целой, не изъеденной червями боли и пауками времени. Я обещал тебе, что это на квартиру. И купил на все деньги черный авто с приятным глянцевым бликом на капоте. Ты заулыбалась: «Красивый».

Я повез тебя кататься, а капилляры в твоих глазах краснели – наверное, отсветы. Мы проехали через мост и реку, миновали островок пригорода. Катили сквозь сухую, бесслезную степь. Я тормознул на заправке и отправил тебя за кофе. Ты принесла макиато из автомата, потому что я так люблю шоколад. Я дернул губой и вылил бурую жижу тебе на макушку. Ты ушла на заднее сиденье, и теперь мы ехали молча. Степь поскучнела, замаячил пост соседнего края. Я молча развернулся, сделал приемник погромче и двинул в город.

Дома ты сказала мне:

– Знаешь, Паша, можно было просто объяснить, какой нужно, и я взяла бы. Я не знаю, как буду мыть голову, волосы слиплись от сахара. Может, мне придется бриться.

– Знаешь, Маша, мне так чудовищно больно, что ты не понимаешь, что мне нужно. Хуже этого только боль оттого, что ты вынуждаешь меня делать больно тебе.

Голову я ей отмыл сам. И расчесывал нежно-нежно. Она и не пикнула, пока за зубцом расчески тянулись обесцвеченные спутанные нитки живого. Сделать бы куколку и мучить ее, не глядя в глаза, без зазрения совести. Наиграться всласть и сжечь, освободиться от наваждения. Волосы я припрятал, но куклу связать так и не дошли руки. Она нашла их через пару лет, что-то проблеял о том, как ее люблю и боюсь потерять. Положила на место. Ночью проснулся, ее рядом не было. Пошел на полосу света, притулил глаз – а она как без головы, только плечи ходят мелкой рябью.

– Убеги, обмани, ты же знаешь, что я – это я и так будет вечно, – так сказал про себя, шевелил губами безо всякого звука.

Вошел на кухню уверенный и мягкий. Так она и ревела в меня полночи, а я божился, что все будет хорошо. Утром ушел к любовнице на сутки, мобильный оставил на полочке дома – пусть Маша знает, что я вернусь.

Когда-то она была студенточкой в майском платье, ступала легко и празднично. Я пытался вспомнить ее лицо после первой встречи, но перед глазами плыла лишь светлая галиматья с золотистой кромкой, обещание рая. Я только начал дело, но деньги уже водились. Подарил ей часики, трусики, бусики. Подружки кругом галдели – не проворонь счастье. Маша вцепилась, да так, что с плеча не стряхнешь. Я пират, а ты моя верная птичка. Когда подружка, а когда и бульон.

И ведь никого, никого не могу я так преданно мучить, как тебя. Любовницы сбегают после первой оплеухи. Я пишу им ночью невзначай, спустя месяц или год. Часто меня готовы слушать, стряхнуть пепел с покаянной головы. Не видеть, что «п» всего лишь шляпа на затылке, а голова-то прежняя, окаянная. Мы проводим милые дни и ночи, а потом мне становится холодно. Я кусаю дающую руку в надежде добыть крови, меня вышвыривают, как нерадивого пса. Тогда я возвращаюсь к тебе и впиваюсь в самую глотку. Мир и покой только с тобой.