Помоги проекту - поделись книгой:
Уэйд испытывал сильнейшую потребность в восхищении. Его эгоцентричные карьерные планы и амбиции мешали ему строить отношения со своими детьми, когда они были маленькими, о чем он потом пожалеет и постарается исправить. Он завидовал отношениям своей жены с детьми, но не понимал, например, почему, если он приходит с работы домой и разговаривает по телефону, игнорируя потребность детей в его внимании, это говорит об отсутствии эмпатии. Его поглощенность собой стояла на первом месте; они могли рассчитывать на его внимание только после того, как он закончит все свои дела. В каком-то смысле в отношениях с детьми он неосознанно подражал своей биологической матери, которая бросила его.
Он хотел жить в более эксклюзивном районе, чтобы его дети посещали элитарную школу, повышая его репутацию. Это желание было вызвано его потребностью в признании, а не стремлением дать хорошее образование детям. К его бесконечной досаде его жена не разделяла этих стандартов, учитывая свое происхождение. Статус был явно важнее для него, чем для нее, и он никогда не позволял ей забыть об этом.
Требование Эвы о временном расставании, о котором говорилось в начале главы, повергло Уэйда в шок. Он был поражен тем, что она сумела настоять на своем, несмотря на его протесты. Неосознанно эта разлука напоминала ему о потере биологической матери, но он не задумывался об этом. Эва была уверена, что ей нужно пойти именно этим путем, и он съехал – и прожил в отдельной квартире шесть месяцев, пока она не разрешила ему вернуться домой. За это время она наняла няню, которая помогала с детьми, пока она работала. Она также много размышляла о том, как укрепить их брак, чтобы отношения стали более равноправными.
В подростковом возрасте у детей Уэйда и Эвы появились трудности в учебе. В своем грандиозном стиле Уэйд решил взять все на себя. Он понял, что не был «присутствующим» родителем, когда дети были маленькие, и решил, что теперь на нем лежит обязанность все исправить. Однако его представление о правильности оказалось ошибочным. Он сразу же стал вмешиваться в их учебу, мешая самостоятельно выполнять школьные задания. Он не видел ничего плохого даже в том, чтобы делать домашние задания за них и фактически обманом помогать им получать высокие оценки. Конечно, они не научились ничему хорошему, зато стали зависимы от его контроля. Эва не переставала протестовать против его методов воспитания, что окончательно запутало детей. Когда они достигли студенческого возраста, он поддерживал с ними очень тесную связь по телефону, отвечая на их звонки незамедлительно – даже если это мешало его работе, – и постоянно переписывался с ними. Он даже не подозревал, что это вредит развитию у них адекватной самостоятельности и злит Эву, чей контроль над детьми, которых она, по сути, сама воспитала, оказался под угрозой. Его самопоглощенность привела к тому, что он стал рассматривать своих детей как продолжение себя, как и свою медицинскую практику, и исключил жену из своей жизни, – ей вменялись только домашние обязанности, которые осложняли ее напряженную рабочую жизнь. Она выполняла роль «сиделки» и на работе, и дома, в то время как он преуспевал в своей медицинской практике, к своему несказанному удовольствию, получая значительное внешнее признание. Их сексуальная жизнь была минимальной, потому что она потеряла интерес к нему из-за его самопоглощенности и потребности в восхищении. Она признавала его достижения, но он не отвечал ей взаимностью, несмотря на ее блестящую медицинскую практику и постоянные угрозы снова расстаться. Ее ценности, связанные с поощрением независимости своих детей, противоречили его желанию контролировать их. Это был постоянный источник конфликтов.
Эва становилась все настойчивее и решительнее в отстаивании своих ценностей. Поскольку она хотела, чтобы ее дети росли в полноценной семье, она решила никогда не подавать на развод. Но ситуация постоянно вызывала у нее гнев, с которым она справлялась, периодически уходя от Уэйда. Одна из ее стратегий заключалась в том, что она ходила в театры одна, чтобы обрести душевный покой; это помогало ей избежать эмоционального срыва. В один из насыщенных выходных она бросила Уэйда и в одиночку отправилась в спа-салон, что значительно подорвало чувство собственной значимости Уэйда. Он не мог понять ее желания удовлетворять собственные потребности, даже если придется делать это в одиночестве. Она стала предпочитать свою собственную компанию их партнерству. Дети в разное время поддерживали разных родителей, в зависимости от того, кто давал им то, что они хотели. Они были избалованы отцом, который воспитал нарциссических, самовлюбленных детей, требовавших от него огромных сумм денег на оплату своих эгоистичных интересов.
Поскольку нарциссизм Уэйда требовал, чтобы он никогда не оставался один и не сидел без дела, он испытывал постоянную потребность в активности, – лишь бы не находиться наедине со своими чувствами и внутренней пустотой.
Эва предложила пройти супружескую терапию со мной, когда их дети были в подростковом возрасте. В кабинете терапии Уэйд сразу же стал демонстрировать жестами свою грандиозность. Он буквально завладевал комнатой, бросал свой большой белый халат и стетоскоп на диван и говорил без остановки, не давая Эве высказаться. Это привело к тому, что Эва предпочла индивидуальные сессии для каждого из них.
Индивидуальные сессии значительно улучшили их брак, так как Уэйд научился учитывать пожелания Эвы относительно масштабных и дорогих «выходов в свет», которые он устраивал без ее согласия. Эти мероприятия были постоянным источником разногласий. Он изменил свое поведение, чтобы учитывать ее желания, но не понимал, почему это важно. Если он хотел куда-то пойти, он полагал, что она тоже захочет. Он не понимал, зачем включать ее в свои планы, но тем не менее следовал моим рекомендациям, чтобы улучшить супружеские отношения. Он осуждал свою жену за ее потребности и считал ее «сумасшедшей» за то, что она хочет отдохнуть в выходные, а не носиться по концертам, кино, спектаклям и музеям. Супружеская битва продолжалась, и он надеялся, что терапия со мной поможет ему восстановить равновесие в этой сложной семейной ситуации.
Как по рассказам Эвы, так и по его собственным описаниям, люди за пределами семьи стали негативно реагировать на нарциссическое поведение Уэйда. На работе, где им бесконечно восхищались, он часто проводил неоправданно много времени, доминируя в больнице, развлекая сотрудников рассказами о своей повседневной жизни и мешая им тем самым выполнять свою работу. Он не осознавал последствий своего неподобающего поведения. Кроме того, он постоянно отставал со сдачей отчетов и был крайне неорганизован в этом плане.
Тем не менее он считался невероятно востребованным хирургом. И эта востребованность, конечно же, подстегивала его потребность в восхищении, и он работал с утра до ночи, чтобы доказать свою значимость и заработать целое состояние. Это еще больше отдалило Эву, которая придерживалась своего решения сохранить семью, хотя он исключил ее из своей повседневной жизни (кроме тех моментов, когда подробно рассказывал ей о своей медицинской практике, игнорируя при этом ее работу). Он также не понимал, что его бесконечные рассказы в компании не медиков наводят на людей скуку и исключают их из разговора; он считал, что его статус делает его желанным гостем, куда бы он ни пришел. Отсутствие самосознания у Уэйда ужасало его эмпатичную жену.
Примечательно, что, как уже говорилось, симптомы Уэйда напоминали СДВГ. Отмечались его неорганизованность на работе и дома, неумение сосредоточиться, импульсивность, невнимательность к окружающим и отклонение от нормы по гиперактивности. Однако одни лишь симптомы не являются надежными показателями диагноза. Сам он не осознавал своего беспорядочного поведения, которое сильно беспокоило Эву.
Способность признавать наличие проблем и осознавать свою роль в них предполагает относительно хорошо развитое стабильное внутреннее самоощущение, которое у него отсутствовало. Его самоощущение в основном зависело от внешнего одобрения. Почти полное отрицание своей плохой успеваемости в школе и колледже, к примеру, было нарциссической защитой, которую он использовал, поскольку не мог признать, что у него что-то не получается. Во время терапии он постоянно напоминал мне, что он мужественно выдержал свое длительное медицинское образование. Это усиливало его ощущение своей грандиозности, потому что он действительно преодолел множество препятствий – неважно, сколько университетов и времени потребовалось, чтобы достичь цели.
В ходе терапии Эва говорила о том, как поразительно, что Уэйд не способен быть один. Это объясняло его чрезмерно контролирующее влияние на своих детей-подростков, с которыми он поддерживал слишком тесный контакт, переписываясь и разговаривая с ними ежедневно. Даже ночью, когда у него было время побыть с Эвой, он предпочитал сидеть в интернете, лишь бы заглушить свои затаенные чувства этим непрерывным занятием.
Кроме того, Уэйд тщательно планировал каждую поездку, которую они совершали вместе, и рассчитывал каждую минуту, независимо от желаний Эвы, чтобы не чувствовать себя неуверенно. Он испытывал сильную тревогу разлуки, когда не был с женой, детьми или на работе.
Его недостаток заключался в неспособности испытывать полный спектр чувств без необходимости либо немедленно действовать в соответствии с этими чувствами, либо отрицать их через защитную активность. Только осознав свои чувства, он мог понять, стоит ли действовать в соответствии с ними. Его постоянная суетливость и отвлекаемость, наряду с отсутствием объективного самосознания, были механизмом избегания межличностного стресса и конфликта, а также полного спектра чувств, которые возникают при переходе к настоящей эмоциональной близости.
Наряду с нарушенной регуляцией самооценки, его нарциссическое расстройство проявлялось в потребности в восхищении и внимании. Уэйд был более уязвим, чем казался, и более зависим от внешнего одобрения, чем он признавал. Наиболее заметными были проявления его нарциссической уязвимости. Он не мог смириться с тем, что не знает всего на свете. Если кто-то другой проявлял невежественность, что Уэйд сразу же отмечал, это было нормально – главное, что не он. Других можно обесценивать, но не его. Он часто настаивал на том, что все, что он делает, – правильно, даже если объективно это не так.
Явные симптомы СДВГ были его настоящим поведенческим защитным прикрытием для нарциссического темперамента и уязвимой самооценки. Важно, что симптомы СДВГ поддерживали эмоциональный статус-кво в рамках его отношения к миру. Что делает конструкт нарциссической патологии особенно ценным в организации этих разнообразных защитных механизмов, так это то, как он фокусирует внимание на усилиях Уэйда поддерживать самооценку, в частности, избегать тех чувств, которые угрожают ей, и влияние этих усилий на его отношения с людьми.
Крепкий, высокий, плотного сложения, Уэйд, безусловно, производил впечатление. В ходе терапии он восхвалял и идеализировал свою родную семью, включая мачеху и отца, несмотря на серьезные недостатки их методов воспитания детей, приведших в итоге к трудностям, которые он игнорировал. В то же время он пренебрежительно отзывался о бедной семье Эвы, несмотря на достижения ее братьев и сестер, которые преодолели немало трудностей. Эва тоже была привлекательной: высокая, стройная женщина, которую он не слишком уважал и не понимал. Он никогда не ценил, что она – востребованный специалист.
Что удерживало их вместе так долго? Они оба ценили верность. Несмотря на постоянные разногласия, они глубоко любили своих детей и свято чтили семейную жизнь.
Как и многие дуэты, возглавляемые нарциссами, они любили друг друга, заботились о благополучии друг друга (в той мере, в какой Уэйд был на это способен) и, благодаря многолетнему терапевтическому вмешательству, приняли недостатки и тревоги друг друга. Уэйд был верным кормильцем и мужем, хотя его эмпатия к Эве была столь несовершенна. Она, в свою очередь, привыкла к самопожертвованию и обладала потрясающим чувством юмора, которое помогало ей выдержать его пренебрежение.
Терапия этой пары привела к реальным изменениям.
Эва смогла откровенно рассказать о своем прошлом – тяжелом детстве и трудностях, которые ей пришлось преодолеть, чтобы стать успешным педиатром. Кроме того, с моей помощью она смогла донести до Уэйда свое разочарование его нарциссическим поведением.
Она поняла, что ее роль в семье заключалась в том, чтобы нести на себе эмоции, и продолжала получать терапевтическую поддержку, даже когда он прекратил терапию; для него важно было удержать свою эмоциональную защиту из страха увидеть собственные слабости.
Поведение Уэйда также улучшилось, хотя все позитивные шаги он предпринимал несколько неохотно. Со временем он стал привлекать Эву к планированию их многочисленных мероприятий и поездок, которые он так любил, хотя так и не понял, что они представляют собой способ избежать страха одиночества, оставшись наедине со своими сложными мыслями.
Самое примечательное, что, как уже говорилось, эта пара, пережившая такие трудности, смогла остаться вместе и укрепить свои отношения. Его несколько пренебрежительное и контролирующее отношение ко мне уменьшилось по мере прохождения терапии, когда он обнаружил, что мои рекомендации улучшили его отношения с женой.
Те поведенческие достижения, которых он добился в ходе терапии, – например, он научился включать жену в планирование их частых поездок и позволять ей отдыхать, пока он бросался от одного развлечения к другому, лишь бы повысить свою самооценку, – спасли их совместный досуг и удовлетворили ее потребность в признании. Он стал замечать, как изменение его поведения благотворно влияет на нее. Она оценила эти изменения, хотя и знала, что он не понимает их смысла. Зачастую он следовал инструкциям, словно заученному сценарию, потому что так или иначе хотел сделать ее счастливой, даже если он не понимал ее реальных потребностей.
В конечном итоге искренняя способность Уэйда любить Эву улучшилась и, так сказать, стала для него путеводной звездой. Это позволило ей выражать свои потребности более полно, даже если Уэйд не хотел признавать их значимость. В ходе терапии Эва стала более открыто рассказывать Уэйду о своих жизненных невзгодах в детстве, а он стал ценить эти победы над ее травматическим прошлым. Он часто возвращался к своему нарциссическому самолюбованию, но сразу обнаруживал, что в таких ситуациях она физически и психологически отстраняется от него, исключая его из своих занятий при необходимости. Раньше она убегала из дома, не отвечая на его звонки и сообщения и не объясняя, где она была, что значительно влияло на его неспособность переносить одиночество, но ее поведение изменилось. Она стала четко объяснять ему свои потребности и то, где и как она собирается их удовлетворить, реализуя свои автономные планы. Он понял, что ее личное время – неотъемлемая часть их брака, если он хочет сохранить семью, а он действительно хотел этого.
Терапия помогла Эве ослабить изначальную зависимость от мужа, возникшую в результате воспитания в ее родной семье, где ей не хватало финансовой и эмоциональной поддержки. За время лечения ей удалось обрести в лице терапевта материнскую фигуру защитника, который стоял бы между Уэйдом и ее потребностями. Как отмечалось, ее мать была очень вздорной, эгоцентричной, злобной и агрессивной женщиной, что, возможно, и подтолкнуло Эву к браку с Уэйдом, который тоже был эгоцентричен, но не агрессивен. Кроме того, со временем Уэйд стал более способным к изменениям, особенно после моего терапевтического вмешательства. Его неистовый страх, что Эва сбежит (как его биологическая мать), показал ей, что он любит ее и беспокоится о ней, в отличие от ее собственной матери.
Уэйда возмущала вновь обретенная независимость Эвы, поскольку он перестал чувствовать себя обожаемым центром ее жизни. Однако теперь ему приходилось чаще вспомнать о ее желаниях, если они хотели сохранить отношения и жить счастливо. В конце концов он оценил ее хобби (изготовление ювелирных украшений), которое приносило ей денежное вознаграждение за счет продаж в музейных магазинах. Уэйд признал, что она нуждается в восхищении и заслуживает его – за предприимчивость, художественный талант и творческий подход – за все, что он раньше считал несущественным. Чтобы получить от него любовь, в которой она нуждалась, Эве пришлось самой стать более нарциссичной – в здоровом смысле этого слова. В терапевтическом эмоциональном климате она привыкла чувствовать себя понятой. Чтобы получать от мужа любовь, ей пришлось научиться любить себя. Чтобы добиться его восхищения, ей нужно было увидеть себя по-настоящему достойной личностью, как Уэйд видел себя.
Для Эвы и Уэйда результат оказался действительно благополучным. Самоуважение и чувство собственного достоинства, интерес к себе и саморегуляция необходимы для человеческого развития. На мой взгляд, интерес этой пары к себе и друг к другу со временем перестал строиться на полярных противоположностях, а стал общим и тесно взаимосвязанным, порождая и конфликты, которые они разрешали взаимными усилиями, и жизнестойкость – у каждого в отдельности и как супружеской пары.
Результат для Эвы и Уэйда был совсем иным, чем для Клайва и Лоры. Разрешение их разногласий и трудностей проходило совсем по-другому. Если вам близка их непростая ситуация, то стоит рассмотреть вариант супружеской терапии с индивидуальными сессиями. Дальнейшие рекомендации вы найдете в главе 9.
Глава 7
Желание и страх эксплуатировать других: эмпатическое принятие нарциссических мужчин
Рио, пожилой мужчина на пенсии, собирался оставить свою достаточно молодую супругу, с которой прожил 15 лет, ради многочисленных сексуальных связей. В свои 60 лет ему вовсе не хотелось анализировать всю свою жизнь (как принято в психотерапии), он попросил меня помочь ему принять конкретное решение: стоит ли расстаться со своей многолетней партнершей, которая, по его мнению, никак не способствовала росту его самолюбия, ради женщин помоложе. Его вера в то, что многочисленные сексуальные победы пойдут ему на пользу, безусловно, соответствует любому определению нарциссизма. Однако то, что он обратился ко мне, чтобы я одобрила его план, говорит о том, что он был примером человека, чей нарциссизм не затмил остальные черты характера. В противном случае он бы просто выполнил свой план – ушел бы от супруги и вступил бы в беспорядочные сексуальные отношения.
Когда я поняла, что ему неинтересно исследовать свою жизнь, чтобы лучше понять, в каком затруднительном положении он оказался, я решила сосредоточиться на своем сопереживании ему в надежде, что он сможет сделать шаг вперед и лучше понять, кто он на самом деле. Старение этого пожилого мужчины и его выход на пенсию сами по себе причиняли ему нарциссическую боль, поэтому моя эмпатия стала незаменимым инструментом, позволяющим ему увидеть его истинное «я», частично выраженное и в то же время тщательно оберегаемое.
Рио состоял в браке с разведенной женщиной по имени Эли, на 10 лет моложе его. У нее было двое взрослых детей. Эли была шведкой, потрясающе красивой, по его мнению, и умной, но она говорила по-английски с акцентом, что расстраивало его. Он доверял ей, потому что она была доброй и отзывчивой, но их отношения оставались в основном платоническими: он не испытывал к ней сексуального влечения из-за ее акцента и посредственных профессиональных достижений. Эти характеристики заставляли его чувствовать себя несколько чужим и превосходящим ее, а это означало, что она не могла удовлетворить его потребность в полном отзеркаливании и возвеличивании его самопоглощенного восприятия себя. Он также не проявлял никакого интереса к двум ее взрослым детям.
Волновала его только нерешительность по поводу развода с Эли. С одной стороны, ему казалось, что он эксплуатирует ее, потому что не бросает, хотя она и не любит его; с другой стороны, он пользовался ее добрым и отзывчивым характером. На самом же деле, она была привязана к нему всем сердцем.
То, что мешало Рио уйти от нее, не имело никакого отношения к угрызениям совести; скорее, он боялся, что скажут другие, если он оставит жену ради сексуальных отношений с молодыми женщинами. Он не хотел казаться эксплуататором – хотя именно этим он и мечтал заниматься, надеясь на многочисленные связи с другими женщинами, которых не нужно любить глубоко и взаимно. Любые мои попытки помочь ему проанализировать влияние, которое его действия окажут на Эли (если он оставит ее) или на тех многочисленных женщин, которые, как он надеялся, захотят его, вызывали у него такое ощущение, будто я не сосредоточена полностью на нем. Он буквально говорил: «Я, я, я» на многих сессиях, когда я попыталась обсудить последствия его действий для женщин, с которыми он собирался проводить интимные «блицтурниры». Изначально, при знакомстве с Эли, он надеялся, что ее юный возраст удовлетворит его потребность в похвале со стороны молодой любовницы, но ее предполагаемые недостатки лишили его подобной надежды. Ее дети были еще одним препятствием, мешавшим ему возгореть к ней страстью, потому что он не мог смириться с тем, что она уделяет внимание не только ему, но и свои детям, с которыми он не поддерживал никаких отношений.
Он был успешным специалистом по финансовому планированию и торговцем товарами массового спроса и к 40 годам заработал миллионы долларов благодаря грамотным инвестициям, что впервые в жизни дало ему ощущение защищенности. Его мать, с ее постоянными долгами, предупреждала его, чтобы он крайне осторожно выбирал себе невесту и не жалел сил, чтобы заработать много денег. Его отец, по сути, бросил семью и не дал ему никаких альтернативных взглядов. Он неукоснительно следовал наставлениям матери, выполнял работу, которая не приносила ему удовлетворения, но обеспечивала прочное положение в обществе и солидный доход, чтобы содержать себя и женщину, с которой он жил. Он боялся одиночества – веская причина, чтобы сохранить связь с партнершей, – но это не давало ему достаточного стимула, чтобы остаться с ней навсегда.
Он не понимал, и, похоже, его совершенно не заботило, что многочисленные отношения, если он их найдет, могут привести к тому, что он будет чувствовать себя желанным, но опустошенным из-за отсутствия настоящих, искренних взаимных связей. Власть была гораздо важнее для него, и его якобы интересовали только сиюминутные удовольствия, а не свое будущее. Он считал, что если он будет обсуждать со мной свое будущее, то я не пойму его сегодняшние потребности. Разговоры о будущем также наводили его на мысли о старении, которое он всеми силами отрицал, потому что они наносили ему чудовищную нарциссическую рану.
Будучи независимым бизнесменом, он жил по свободному графику, занимаясь в основном инвестициями. У него было несколько хобби и друзей-мужчин, с которыми он любил проводить время, но он никому не доверял, считая, что основной жизненный принцип «ты – мне, я – тебе». Он не верил, что люди способны любить друг друга бескорыстно, глубоко и крепко; вместо этого он считал, что люди – манипуляторы и эксплуатируют друг друга для поддержания отношений, которые приносят им определенную выгоду. Таково было его укоренившееся мировоззрение.
Чтобы проиллюстрировать, как нарциссизм Рио мешал полноценным отношениям в его жизни, приведем пример его лучшего друга. Этот человек, по мнению Рио, был поразительно умным, но бедным, и Рио материально поддерживал его. На наших сессиях Рио рассказал мне, что поддерживал этого друга не потому, что считал себя щедрым человеком, а потому, что этот человек умен и понимает его. Он был равным Рио. Хотя Рио этого не признавал, эта дружба показывала, в чем он действительно нуждается: во взаимных отношениях, построенных на принципе давать и получать. Рио помогал своему другу потому, что этот человек мог дать ему что-то взамен: приятную беседу. Эти беседы подтверждали высокое мнение Рио о собственном интеллекте и самоуважении, в чем он нуждался постоянно. Действительно, это были значительные достоинства и ценные плюсы для отношений, но для Рио они представляли собой лишь конкретные потребности, которые этот человек удовлетворял в обмен на финансовую поддержку.
Я старалась обосновать – то есть понять – его точку зрения (даже если не разделяла ее), чтобы показать ему, что я пытаюсь вникнуть в его логику и проанализировать ее. Он не понимал безвозмездных взаимных отношений, упрямо и непоколебимо веря в эксплуатацию и манипулирование. Будучи его терапевтом, я считала, что тоже являюсь кем-то вроде его друга, которому он платил за постоянную валидацию.
Учитывая эту сомнительную мораль, можно было подумать, что он легко оставит свою супругу. Или просто заведет интрижки с другими женщинами. Однако его останавливал страх, что другие узнают об этом, – возможно, увидят его в общественном месте с другой женщиной или услышат об этом от знакомых. Если его увидят, он боялся, что его сочтут «мерзким типом». Другими словами, мнение окружающих о нем было единственным мнением, имевшим право на существование. Несколько раз он сравнивал себя с опальными политиками, причем не только в связи с их сексуальными выходками, но и в связи с тем, что их ловили с поличным.
В ходе терапии он хотел, чтобы я уверила его в том, что его эксплуатация женщин допустима в современном обществе и фактически является нормой. Любые разговоры о реальном взаимном удовлетворении и радости от отношений между мужчиной и женщиной он считал наивными с моей стороны. Он не верил, что я могу быть настолько альтруистичной, как, по его мнению, я думала о себе, хотя я никогда специально не создавала такого впечатления. Но поскольку он идеализировал меня, он и пришел к этой точке зрения. Он без конца доказывал мне, что альтруизма не существует; однако, поскольку я не занимала ни ту, ни другую точку зрения, он фактически спорил с самим собой. Я была просто объектом, так сказать, для диалога. Он придумал меня как некоего абстрактного человека с высокими нравственными качествами, которого он считал легковерным и безрассудным.
Он нуждался в подобном иллюзорном представлении обо мне, чтобы вести со мной диалог, подтверждающий его позицию. Но он редко чувствовал удовлетворение от наших бесед, потому что я не давала ему прямых советов. Если бы и дала, он бы не поверил мне, потому что в конечном итоге он никому не доверял – хотя и уверял, что доверяет мне. Зачем ему доверять мне и продолжать разговаривать со мной, если я постоянно разочаровывала его и не давала прямого совета? Он рассуждал так: я – эксперт в области человеческих отношений, в которых он не разбирается (что было правдой). Мои недостатки основывались на его проекции, что я – человек ограниченный, как и все люди, но существую в своей терапевтической роли исключительно для того, чтобы служить ему. Он был убежден, что на самом деле моя работа заключалась в том, чтобы удовлетворять его потребности, на что он имеет право, поскольку платит мне.
У него были некоторые подозрения о том, что меня искренне заботит его благополучие, но он не мог решить этот вопрос. Он полностью отрицал свою субъективность, относя подобное качество только ко мне. Он считал себя объективным, когда приписывал людям такие черты, как слабохарактерность и отсутствие честности. Я же видела свою роль в том, чтобы попытаться понять его, и тогда он, возможно, сможет понять и принять себя. В рамках такого рода валидации мне нужно было выслушивать его мнения, воздерживаясь от любых суждений и не предлагая своей точки зрения на то, что правильно, а что нет. Это позволило нам выстроить связь, разговаривать и анализировать его жизнь, не опускаясь до споров, где может быть только один победитель. Этот вид валидации был моей попыткой донести до него обратную связь, которая говорила: «Я понимаю вас таким, какой вы есть». Я уважала его мнение как то, во что он искренне верит, и пыталась понять его (даже не соглашаясь с ним).
Моя единственная надежда заключалась в том, что эмпатия окажет целебное воздействие, если я смогу правильно понять мысли, чувства и иллюзии Рио. Во время наших терапевтических сессий он часто предъявлял мне свою нить размышлений, которые повторялись без конца, но, похоже, именно этого он и добивался. Истинная эмпатия – умение разобраться в точке зрения другого, что я и делала своей целью в те моменты, когда мы не обсуждали, стоит ли говорить его жене, что он хочет изменить ей. Если я пыталась быть объективной, он не воспринимал меня как эмпатичную; это разочаровывало и злило его – он расстраивался, что у меня может быть своя точка зрения.
В психоаналитических терминах это означало, что я должна была придерживаться опытной перспективы, фокусируясь только на том, что говорил мне он, а не на объективной, оторванной от его опыта перспективе, которая и дает объяснения. Он даже стал говорить мне то, что хотел услышать от меня, – своего рода зеркальное отражение, слово в слово, как будто он подсовывал мне сценарий, который бы не расстроил его. Я действительно иногда отзеркаливала его мысли, давая ему вербальное и невербальное признание, которое говорило: «Я вижу вас таким, какой вы есть». Создавалось впечатление, что без этого дословного отражения он не видел себя в моем ответе. Однако метод отзеркаливания не очень-то работал; когда я пыталась это делать, он расстраивался, что я не говорю ему то, что действительно думаю, а лишь повторяю его слова, словно попугай. Выхода из этой парадоксальной ситуации не предвиделось.
Помимо отзеркаливания и валидации, я также пыталась понять, что у него на сердце. Хотя его переживания не были мне близки, я могла включить воображение и попытаться спроецировать себя в его реальность и эмоциональное состояние. То есть мне нужно было поставить себя на его место в эмоциональном плане, чтобы выстроить с ним эмпатическую связь.
Лишь иногда мои слова удовлетворяли его. Мне никак не удавалось решить эту загадку. Меня огорчало давление, которое я испытывала, стараясь держать свою точку зрения при себе и тем самым показать свое уважение к его позиции, но в таком случае он сразу делал вывод, что я утаиваю от него то, что ему непременно нужно узнать от меня. Я надеялась, что если я проявлю достаточно эмпатии, он почувствует, что его понимают, а также что он существует как самостоятельная, полноценная личность, способная принимать решения без чужих подсказок. Вот почему я не давала ему советов, которые он все равно бы критиковал и подвергал сомнению. Я также считала, что даже если он не может более точно сформулировать, что ему от меня нужно, мое собственное психическое состояние и мои инстинктивные реакции на Рио подскажут мне, в чем он бессознательно нуждается (Kitron, 2011).
Насколько я понимаю, для Рио было важно, что он мог показать себя расстроенным, несчастным в моем присутствии, и что я спокойно переносила эти эпизоды, как никто другой в его жизни. В прошлом, когда он проявлял такие эмоции в присутствии других людей, они всегда остро реагировали на его поведение. Я не собиралась реагировать подобным образом, потому что хотела создать для него атмосферу поддержки в тяжелую минуту – атмосферу безопасности. Я задумывалась, не выражает ли его стремление к сексуальным победам потребность во власти. Я надеялась, что если не буду осуждать его, то помогу ему осознать значимость таких действий (если он решит пойти этим путем). Во время наших обсуждений я поняла, что его идеализированное представление обо мне отражает хорошие стороны его личности, а его вера в принцип «ты – мне, я – тебе» отражает его плохие стороны. Я надеялась, что со временем он сможет реализовать свои желания в отношениях с женщиной, которая даст ему больше удовлетворенности собой (Grant and Harrari, 2011).
Похоже, в детстве Рио был лишен здорового баланса безусловных любящих отношений. Оставшись без подобного нарциссического топлива, как я полагаю, он страдал от глубокой нарциссической раны. Он был сыном матери, которая мешала ему почувствовать, что он имеет полное право быть самим собой – безусловно хорошим, заслуживающим доверия и особенным только потому, что он такой, какой он есть. Лишенный этого формирующего опыта в детстве, он не смог принять эту точку зрения и во взрослом возрасте и прожил своего рода пустую жизнь – жизнь, которую он отчаянно пытался заполнить поверхностными отношениями. Он нуждался в постоянном нарциссическом топливе извне, чтобы построить представление о себе, заслоняющее его крайне удручающее старение и брак, глубоко ущербный, на его взгляд. Он чувствовал себя униженным и искал у меня облегчения и убежища от своей тревожной и неспокойной внутренней жизни. Когда мы завершили терапию, он начал понимать, что его выбор зависит не от меня. Он сам – хозяин своих решений. Как и другим нарциссическим мужчинам в этом исследовании, ему требовалась внешняя валидация, которую невозможно удовлетворить в достаточной степени, поскольку ему не хватало внутреннего стержневого чувства собственной значимости.
Глава 8
Дейл и ее нарциссический отец
Нарциссический отец – это самовлюбленный человек, который воспринимает своих детей как продолжение себя. Он не способен эмоционально отделить себя от других членов семьи. Он считает, что дети должны всегда соответствовать его родительским ожиданиям, независимо от их чувств и потребностей. Он практически не способен воспринимать своих детей и супругу как самостоятельных личностей. Он считает, что в доме он – царь и бог, а его дети и супруга должны предугадывать его потребности и стремиться удовлетворить их, даже если он их не озвучивает. Он считает, что члены семьи должны знать его достаточно хорошо, чтобы считывать его потребности без каких-либо объяснений; это их работа – холить и лелеять его. Кроме того, нарциссический отец требует от других эмпатии, но не может ответить взаимностью. Он считает, что другие должны бросить все свои дела, стоит ему высказать какую-либо просьбу (Brown, 2008).
В мифе о Нарциссе есть еще один персонаж – Эхо, которая стоит за Нарциссом и, потеряв способность формулировать собственные слова, повторяет чужие. Она влюбляется в Нарцисса и следует за ним, надеясь, что он скажет любящие слова, которые она сможет повторить ему в ответ. Но Нарцисс настолько поглощен любовью к себе, что не способен услышать ее. Не сумев привлечь его внимание и завоевать его любовь, она умирает. Эта история – шаблон нарциссического родителя, который не видит, не слышит и не реагирует на потребности других – в том числе и своего ребенка, которого олицетворяет Эхо. По мнению Прессмана и Дональдсон-Прессман (1994), это аллегория нарциссической семьи, где в центре внимания находятся потребности нарциссического родителя, а не независимое функционирование ребенка.
У детей, воспитывающихся хотя бы одним нарциссическим родителем, может развиться множество физических и психологических проблем. В своей книге «Дети и нарциссическое расстройство личности: руководство для родителей» (2015) Бейли-Раг перечисляет некоторые из них:
• низкая самооценка;
• чувство повышенной ответственности за других;
• гнев, обращенный на родителя с нарциссическим расстройством личности;
• гнев, обращенный внутрь, иногда с самоповреждающим поведением;
• депрессия;
• тревога;
• комплексное посттравматическое стрессовое расстройство;
• ощущение себя жертвой обидчика;
• воспалительные нарушения.
Дейл была единственным ребенком нарциссического отца. В детстве она жила довольно уединенно, проводя большую часть времени вне школы с отцом. Он мастерски умел изолировать ее от постороннего влияния. Она чутко реагировала на его ожидания; если не могла им соответствовать, чувствовала себя неудачницей. Дейл всю жизнь делала то, что, по ее мнению, ожидал от нее отец, чтобы завоевать его любовь и одобрение. Как следствие, у нее не сформировалось уверенное самовосприятие.
Она всегда считала, что ее задача заключается в том, чтобы радовать отца. Он часто делился с ней супружескими и рабочими проблемами, о которых должен был говорить с женой или другим взрослым человеком. Когда он был расстроен, она прилагала все усилия, чтобы сделать его счастливым, стараясь быть идеальным ребенком и никогда не расстраивать его.
Отец Дейл выражал свое неодобрение едва заметно. Он не угрожал открыто, но язык его тела говорил именно об этом. Он бросал на нее недовольный взгляд или отворачивался от нее, когда считал, что она недостаточно хорошо удовлетворяет его потребности. Тон его голоса менялся и казался угрожающим. Он также использовал молчаливое игнорирование по отношению к ней, когда ей не удавалось угодить ему, что ранило ее и вызывало замешательство.
Она испытывала чувство вины за то, что временами злилась на него, хотя и не понимала почему. Всегда стараясь угодить ему, она считала, что это ее вина, если ей это не удавалось. Такие между отцом и дочерью существовали запутанные границы, определявшие, когда она была или не была ответственна за его чувства, поступки и убеждения. Если ее точка зрения отличалась от его мнения, она чувствовала себя эгоисткой.
Ее собственные достижения казались ей иллюзорными, как будто все, чего она добилась сама, – несущественно. Подобное ощущение лежало в основе ее хрупкого чувства собственного «я» и уязвимости перед критикой и воображаемыми упреками отца. Она нуждалась в его внимании и подтверждении ее достижений, чтобы почувствовать, что они действительно имеют ценность.
Однако, когда ей исполнилось 15 лет, ей захотелось жить своей собственной жизнью и общаться со сверстниками вне семьи. Это означало, что она не всегда могла быть доступна, когда ее отец-трудоголик хотел попросить ее о чем-либо, и впервые это стало причиной бесконечных споров. Она пыталась, причем совершенно обоснованно, выработать устойчивое самовосприятие как подросток, не всегда нуждающийся в одобрении отца. Для этого нужно было научиться терпеть чувство вины за то, что она не всегда удовлетворяет потребности отца. И отцу потребовалось умение терпеливо относиться к изменениям в их отношениях, чтобы не затормозить рост Дейл.
Подростковый возраст – это время, когда индивид переходит от внешних источников одобрения к внутренним. В этом и заключалась проблема Дейл.
До сих пор Дейл воспринималась отцом как ребенок, который всегда рядом с ним, удовлетворяет его потребности, хвалит его и считает его самым лучшим отцом на свете. Она считала, что существует для того, чтобы радовать его, успокаивать после тяжелого рабочего дня и готовить ему еду, когда он голоден. Она была ребенком-родителем. То есть она была родителем, а он – ребенком в их патологической смене ролей.
Теперь, вступая в средний подростковый возраст и переживая развитие когнитивных способностей, она смогла более точно увидеть себя и своего отца. Однако, когда она перестала во всем полагаться на его любовь и похвалу, она лишилась постоянных источников самооценки. Она чувствовала себя эмоционально неустойчивой и неуверенной в себе.
Влияние нарциссизма отца на семью не бросалось в глаза. Не наблюдалось никакой явной дисфункции. Для постороннего человека отношения в семье выглядели здоровыми. Дейл производила впечатление хорошо функционирующего подростка с сильной внешней оболочкой, защищающей более мягкую и ранимую внутреннюю сущность. Не было явно выраженного гнева, как и любых других эмоций. Ее не игнорировали, но на самом деле она жертвовала своими потребностями ради потребностей отца. Все, что его беспокоило, следовало не терпеть, а немедленно устранять. Хотя явного плохого отношения к ней не было, она не могла обратиться к нему за эмоциональной поддержкой. Потребности этого родителя находились в центре внимания всей семьи, а Дейл была образцом послушного и успешного ребенка.
Проблемы появились только тогда, когда Дейл захотела самоутвердиться и предъявить собственные эмоциональные требования своей семье. Только когда она начала сравнивать себя со сверстниками – критический переход от раннего к среднему подростковому возрасту, – она стала замечать, что в ее отношениях с отцом что-то не так.
До подросткового возраста Дейл была отличной ученицей и спортсменкой, никогда не совершала ошибок и не принимала безрассудных решений, которые могли бы негативно отразиться на ее отце. Она считала, что это помогало ей быть отличницей и блестящей баскетболисткой, как и ее отец в юности. Он много лет тренировал ее, и она добилась успехов. Дейл не задумывалась, интересно ли ей это на самом деле; ее единственной целью было угодить отцу. Он регулярно играл с ней во дворе на их баскетбольной площадке, совершенствуя ее навыки. От нее требовалось в любой момент бросить все свои занятия со сверстниками и отправиться на дополнительную тренировку, – если он посчитает, что это необходимо, – чтобы оставаться звездным игроком, как он хотел. Однако теперь, когда она перешла от раннего к среднему подростковому возрасту и внутренне отделилась от отца, ее потребность радовать себя и своих друзей возросла, а потребность радовать отца снизилась.
Исцеление от изоляции – нелегкое дело. У Дейл не было братьев и сестер, с которыми она могла бы разделить свое бремя обратного родительства. Будучи единственным ребенком, она должна была соответствовать требованиям и ожиданиям отца относительно учебы. Как очень способная девочка, она завоевала его расположение и обожание своими отличными оценками и наградами за успехи в математике и естественных науках. Это приносило ему огромное удовлетворение, поскольку он занимался научной деятельностью и возглавлял отдел неврологии в местной научной лаборатории. Он ожидал, что Дейл пойдет по его стопам, что она и сделала. Поскольку он изучал генетику, он ожидал, что она будет делать то же самое; она так и поступила, хотя в ее школе не было соответствующего курса. Он сам подготовил ее по этому предмету, и снова она преуспела. У них было много увлекательных бесед о генетических исследованиях, которыми она наслаждалась, не осознавая, что это мешает ей поддерживать здоровые отношения со сверстниками. Ее жизнь была узкой и строилась в основном вокруг отношений с отцом. Но быть родителем для своего отца становилось для нее слишком тяжелой работой.
Как отмечалось, трудности возникли, когда ей захотелось большей независимости от него, как всем подросткам, стремящимся к самостоятельности. Она радовалась своим успехам, ценила и неверно истолковывала то, что казалось ей отцовским обожанием, хотя это был чистой воды эгоизм с его стороны. Но когда дело дошло до ее желания быть независимой, строить собственные планы с друзьями и искать себя, он стал довольно резко возражать. Он жаловался, что, как ее отец, имеет право руководить всеми ее действиями. Однако если раньше она больше всего ценила его мнение, теперь она начала обращаться за советом к друзьям.
Мать Дейл была пассивна и подчинялась мужу. Она также играла роль его эмпата, позволяя ему доминировать в их жизни. Он был главным родителем в их семье – до тех пор, пока Дейл не начала жаловаться матери в период пубертата на его диктат. Ее мать, опасаясь гнева мужа, отговаривала дочь от выражения ее растущей потребности в автономии. Однако когда Дейл исполнилось 15 лет, мать утратила контроль над поведением дочери. Хотя временами она расстраивалась, однако начала понимать, что Дейл меняется в здоровом направлении. Когда отец увидел, что его жена встала на сторону дочери, он разозлился, воспринимая это как личное оскорбление со стороны жены и дочери, которые сговорились против него. Так супружеские разногласия перекликались с разногласиями между отцом и дочерью. Отец Дейл воспринимал любое противодействие как личное оскорбление. Он привык контролировать свой отдел на работе и, до этих пор, жену и дочь дома.
Дейл менялась. Более того, она влюбилась в мальчика, который играл в бейсбол; она хотела научиться этой игре, чтобы поддержать его. Это сильно беспокоило отца, потому что ее увлечение бейсболом отвлекало ее от баскетбола. Он надеялся, что баскетбол принесет ей стипендию в колледже и удовлетворит его потребность контролировать ее. По сути, он пытался социально изолировать ее, чтобы она оставалась под его контролем. Подобные отношения с дочерью позволяли ему чувствовать себя могущественным.
Дейл глубоко осознала суть разочарования отца в ней. Один из самых тревожных эффектов обратного родительства – повышенная эмоциональная восприимчивость ребенка. Перенимать чувства родителя – обычно такие негативные чувства, как разочарование – и интегрировать их тяжело, и дети часто не могут от них освободиться (Brown, 2008). Психологические границы Дейл оказались недостаточно прочными в детстве, поэтому она не умела отфильтровывать и выбирать, какие эмоции отца она хочет принять, а с какими она не будет соглашаться. Следовательно, в 15 лет она чувствовала себя необоснованно виноватой, если не выполняла все предписания отца. Она по-прежнему бдительно следила за признаками его разочарования в ней и боялась его реакции. Ее охватывала тревога, когда не удавалось отпустить чувства, которые он ей внушал. У нее неожиданно начались панические атаки из-за страха вызвать его неодобрение.
Что касается ее спортивных достижений, она начала понимать, что он считает себя ее личным тренером. Впервые она усомнилась в этом, поскольку у нее ведь уже есть школьный тренер. Так началась ее здоровая деидеализация отца. Она замечала, что он приходил на все ее игры не только потому, что любит ее; как она сказала однажды своему отражению в зеркале: «Потому что он балдеет от этого! Ему нравится иметь дочь, которой можно хвастаться».
Дейл начала все чаще доверяться своей матери. В детстве она обращалась к отцу в поисках самоопределения, но стало очевидно, что ситуация меняется. Она как-то заметила матери: «Почему я сделала его таким важным? Будто вся моя жизнь вращается вокруг него, а не вокруг меня». Это обеспокоило ее мать, которая обратилась за психологической консультацией по поводу тревожности дочери. Она знала, что Дейл легко поддается влиянию отца, стараясь выполнять все его распоряжения, как и она сама, и считала разумным, что дочь желает вести более активную социальную жизнь. Это был огромный прогресс для матери Дейл, как для родителя, который хотел избавить свою дочь от чрезмерной ответственности, которую она несла за отца.
Дейл задавалась вопросом, не являются ли ее отношения с отцом-нарциссом причиной ее социальных проблем, и обсуждала сама с собой, насколько активно ей следует участвовать в его жизни. Она стала понимать, что отношения с отцом ставят под угрозу ее более широкие интересы вне дома. Она сомневалась в себе, размышляя, не слишком ли долго она обеспечивала отца нарциссическим топливом. Он по-прежнему вторгался в ее социальную жизнь, часто переписываясь с ней в школе и заставляя пропускать интересные для нее мероприятия. Она ограничивала общение со сверстниками, чтобы задобрить и порадовать его, как делала раньше. Однако на данном этапе ее развития задабривание отца и ограничение общения со сверстниками больше не приносили ей спокойствия; наоборот, это приводило к паническим атакам.
После того как Дейл рассказала о своих панических атаках матери, которая беспокоилась, что они будут усиливаться и являются признаками эмоционального расстройства, мать нашла консультанта-психолога. Она искала помощь, чтобы предотвратить усиление тревожности Дейл.
Один приступ паники, в частности, был вызван вмешательством отца в ее деятельность в качестве автора школьной газеты. Когда она писала научные статьи, отец одобрял ее, но когда она захотела заняться политическими вопросами, он выразил недовольство, потому что это не входило в круг его интересов. Дейл была разочарована и встревожена, желая угодить отцу и как всегда чувствуя свою искаженную ответственность за его потребности. Но она становилась все более уверенной в себе, отстаивая свое желание заниматься и другими делами (например, участвовать в выпуске этой газеты), которые он не одобрял. Она нашла в себе смелость и проанализировала его поведение, придя к выводу, что в первую очередь его интересует он сам и его желания, а не ее потребности.
В ходе многолетнего обратного родительства бывало немало ситуаций, когда отец мог убедить ее сделать то, чего она не хотела, или убедить ее не делать то, что ей безмерно нравилось. Но контроль отца над ней ослабевал благодаря ее растущей самостоятельности в среднем подростковом возрасте. В каком-то смысле все его усилия, направленные на то, чтобы сделать из нее блестящую спортсменку и ученицу, обернулись против него. Учителя и друзья обожали ее за лидерские качества и достижения, причем настолько, что теперь и другие взрослые стали входить в ее мир и влиять на нее. Ее самооценка заметно выросла.
Модель нарциссической семьи или модель, ориентированная на родителя, представляет собой родительскую систему, отражающую только потребности родителя. Ребенок существует для родителя только в той степени, в какой он удовлетворяет или отказывается удовлетворять его потребности. В данном случае вопрос стоял следующим образом: возможно ли изменить существующую семейную систему?
Учитель, ответственный за школьную газету, высоко ценил как научные, так и политические статьи Дейл и призвал ее нацелиться на то, чтобы стать редактором газеты. Этот учитель постепенно вытягивал ее из уединения. Как ни странно, отец считал, что похвала учителя в адрес его дочери благоприятно влияет на его репутацию, но в то же время он чувствовал себя исключенным из этой новой сферы влияния взрослых на его дочь, и это задевало его гордость. Дейл все еще пыталась получить одобрение отца, но теперь для этого приходилось жертвовать уважением других взрослых, которые вызывали у нее восхищение и зависть у ее отца. Впервые Дейл смогла почувствовать осознанный гнев и обиду на отца за то, что он встал у нее на пути. Это была значительная перемена и совершенно новые ощущения. Раньше обвинять отца противоречило ее самовосприятию, зато винить себя за то, что ей хочется больше, чем он может ей дать, казалось, совершенно разумным.
Одна из последних панических атак случилась у Дейл, когда ее отец, не предупредив ее, связался с учителем, курирующим выпуск школьной газеты, и потребовал, чтобы Дейл тратила меньше времени на политические вопросы. Не понимая разочарования отца в своей потрясающей дочери, учитель возразил, что решение остается за Дейл. Никто, особенно взрослые, не возражали против его методов воспитания, позволяя его дочери самостоятельно решать проблемы. Чувство обиды у Дейл усилилось, когда она узнала от учителя о вмешательстве отца. Она была удивлена и унижена, что ее не включили в это обсуждение.
Дейл оценила совет учителя самой решать, о чем писать. Но она чувствовала сильную тревогу из-за этого спора между двумя взрослыми – ведь они оба были важны для нее. Отец назвал ее эгоисткой, что окончательно сбило ее с толку. (На самом деле его обвинение в том, что она эгоцентрична, было проекцией его собственного поведения.) Ей было очень тяжело перенести это обвинение, поскольку у нее постепенно формировалась своя собственная система ценностей, но в то же время ей по-прежнему очень хотелось получить одобрение отца. Растерянная, она постоянно сомневалась в себе, мечтая о том, чтобы отец понял ее побуждения. Это замешательство породило панику.
Как мы знаем, Дейл привыкла искать гармонии в отношениях с отцом. Поначалу она хотела избежать неприятных, мучительных чувств, которые возникали каждый раз, когда она не соглашалась с ним. Поэтому она отказалась писать на политические темы. Однако ее сверстники засомневались в правильности этого решения, поскольку они подхватили ее инициативу и сами стали писать политические статьи, следуя ее примеру.
Дейл разрывалась между послушанием и первым в ее жизни бунтом. Бросить вызов обожаемому отцу было для нее серьезным шагом – хотя это стало бы признаком зрелости. Она обратилась за советом к матери. Ее мать была глубоко обеспокоена затруднениями дочери, опасаясь реакции своего нарциссического мужа, если она встанет на сторону Дейл, что казалось ей правильным. Кроме того, ее по-прежнему беспокоили панические атаки дочери, и она обратилась за дополнительным советом к школьному психологу. Она уже во второй раз обращалась за помощью в воспитании ребенка к сторонним специалистам. По предложению школьного психолога она познакомила своего мужа с программой «родительский интеллект». Это совместный родительский подход к воспитанию детей, который показался ему невероятно контринтуитивным; он, как отец, стремился доминировать и контролировать мысли и занятия своей дочери.
Однако мать Дейл чувствовала давление со стороны школьного учителя, а также школьного психолога, которые хотели, чтобы Дейл нашла свой собственный путь. Мать Дейл чувствовала, что должна рискнуть ради блага дочери, даже если это приведет к разладу в браке. Она мужественно рассказала мужу, что ходила на психологическую консультацию, помимо встречи со школьным психологом. Она и в самом деле чувствовала себя более уверенно и считала, что ее дочь должна сама принимать решения. Из-за беспокойства за дочь она решила обсудить эту проблему с мужем:
– Дейл переживает из-за вашей ссоры по поводу политических статей для школьной газеты. Возможно, ты не знаешь, но твои действия довели ее до панической атаки.
– Я этого не знал.
Поделиться книгой: