Помоги проекту - поделись книгой:
Я решила, что эта смесь эгоцентричных качеств и осознанной уязвимости, о которой он мог открыто говорить, делала его податливым к изменениям (при длительном лечении). Так подобное сочетание черт давало ему надежду на положительный прогноз в долгосрочной перспективе. В его жестоком обращении с братьями и сестрами я видела зависть к вниманию со стороны матери, а также попытку ощутить хоть какое-то превосходство, власть и контроль в семье. С третьими и четвертыми по счету братьями и сестрами он делал вид, будто проблема всегда в них, а не в нем.
Следует обратить особое внимание на его проницательность – он был убежден, что у него отсутствует ощущение внутреннего стержня, своего истинного «я»; он был тем, кем его хотели видеть другие. Будто родители «слепили» из него успешного сына, но при этом ему никак не удавалось быть спортивным, как того требовал отец. Гормон роста помог ему походить на потенциального спортсмена, когда он наконец вырос до шести футов (1 м 83 см), но состязательные виды спорта давались ему нелегко, что вызывало большое огорчение и критику отца. В детстве и юности он проводил большую часть времени в одиночестве, читая и играя со своими любимыми конструкторами. Дома он устраивал себе небольшие «островки», где мог найти покой и утешение, например, разросшееся дерево на заднем дворе, где он любил перекусить и почитать, ощущая гармонию.
Чрезмерная опека со стороны матери в сочетании с агрессией отца усугубили уязвимые места темперамента Карвера. Родители никак не помогали корректировать их. Кроме того, отсутствие адекватного взаимодействия с ними не позволило ему развить социальные навыки, необходимые для того, чтобы легко ладить с окружающими. Родители не смогли сдержать его темперамент и подготовить его к жизни в обществе, а также проявить достаточную радость по поводу его способностей и интерес к ним, что помогло бы ему развить чувство компетентности и социальной принадлежности. Как следствие, он чувствовал себя одиноким аутсайдером дома и в школе, и это вызывало болезненные обиды и злость.
Взглянем на отца Карвера. Он тоже обладал нарциссическими чертами. Воспитываясь в очень обеспеченной многодетной семье, он был любимым сыном. Он работал в той же медицинской сфере, что и его отец, в отличие от других сыновей и дочерей, которые ушли в самостоятельное плавание (для одних это закончилось успешно, а для других – долгами и алкоголизмом). Он завел множество друзей-мужчин благодаря своим спортивным достижениям в детстве и, будучи женатым человеком, поддерживал дружественные отношения с другими парами. Он и его жена вели образ жизни членов загородного клуба, но при этом не стремились принадлежать к самым высоким и престижным слоям общества. Этим они отличались от Карвера, который презирал их за это.
Свою первоначальную терапевтическую роль я видела в том, чтобы отзеркаливать потребности Карвера, чтобы он чувствовал понимание и заботу. Это было внове для него, и, похоже, он искренне ценил мои усилия. Он знал, что был слишком вербально агрессивным со своими братьями, сестрами и матерью, но испытывал к ним смешанные чувства, поскольку считал, что они заслуживают его агрессивных жалоб. Он считал, что мама должна посвящать ему каждую секунду своей жизни, и завидовал и мстил братьям и сестрам за то, что они отнимают у нее время – особенно двум старшим мальчикам, которые родились после него и выросли высокими без медицинского вмешательства. Он в полной мере давал ей понять свою ярость, беззастенчиво ругая ее последними словами и тем самым доводя до нервного срыва. Часть нарциссической ярости, которую он испытывал по отношению к матери, он направлял и на своих сестер. Я интерпретировала это так, что он пытался ослабить свой гнев на мать, чтобы она не отвергла его раз и навсегда.
В целом он испытывал лишь презрение к своим братьям и сестрам. Что касается сверстников, он по большей части оставался одиночкой. Когда он общался с ними, он старался угодить им, но никогда не чувствовал, что его действительно любят и принимают. Чувство безысходного одиночества и печали усиливало его нарциссизм, по мере того как он прятался в грандиозные фантазии о своей уникальной особенности. Его настроение резко колебалось между ощущением своей грандиозности и неуверенностью в себе. Когда он находился в центре внимания, он чувствовал себя прекрасно, и, наоборот, когда его игнорировали, он чувствовал себя подавленным. Поскольку мать принижала отца, пусть и едва заметными намеками, и создавала иллюзию, что Карвер – ее любимчик, это послужило соблазном для него, подтолкнувшим к чувству собственной привилегированности. Это мешало ему отождествлять себя с властным авторитарным отцом и размывало границы между поколениями.
Хотя Карвер искренне верил, что мать предпочитает его братьям и сестрам, его самоощущение (построенное на этой фантазии) было очень хрупким. Его неуверенность в себе, ощущение собственной непривлекательности и потребность в постоянном восхищении говорили о том, что он никогда не был уверен, что им действительно восхищаются; он считал, что его ценили не за то, каким он был на самом деле, несмотря на все внимание матери. Его самовосприятие выражалось в том, что он был не самим собой, а тем, кем хотела видеть его мать (то есть ее гениальным, хоть и неконтролируемым сыном). Это вполне могло привести к парадоксальному ощущению собственного всемогущества и в то же время беспомощности.
Кроме того, доминирование ее восприятия Карвера вызвало у него нереалистичное ощущение собственной исключительности и, вероятно, повлияло на его ценности и самоощущение. Более того, отождествление отца с сыном и проекция его собственной уникальности на сына, должно быть, усилили ощущение грандиозности Карвера. Поскольку оба родителя переоценивали его достижения, он переживал, что его любят не за то, кто он есть, и что он не может контролировать свое окружение.
Эти вторжения родительских потребностей мешали постепенному отказу от своего естественного всемогущества. Родители не предлагали соответствующие возрасту фрустрации и удовлетворения нужд, а вместо этого навязывали Карверу те или иные стороны своего собственного «я», надеясь на удовлетворение собственных бессознательных потребностей. Это не позволило Карверу постепенно развить самоощущение, которое в конечном итоге привело бы к становлению более автономного «я». Поразительная непоследовательность его самоощущения, одновременно всемогущего и беспомощного, характерна для нарциссического расстройства.
Однако, в отличие от полноценных нарциссов, Карвер мог испытывать кратковременную эмпатию по отношению к другим, продолжая при этом манипулировать ими и не умея строить здоровые отношения. Ни его родители, ни я не могли бы с уверенностью сказать, когда он испытывает подлинное раскаяние. Часто казалось, что он притворяется. Он открыто признался мне, что лгал своим родителям, поэтому у меня не было причины верить, что он не станет врать мне.
Изначально его активное участие в наших терапевтических отношениях обнадежило меня. Он редко проявлял безразличие ко мне, если пропускал сессию, зная, что я ждала его. Например, он очень извинялся за то, что однажды проспал сессию. Он казался искренним в своем желании не причинять мне боль или неудобство, но я не могла понять, манипулирует ли он таким образом, чтобы не потерять мою благосклонность. Было неясно, воспринимает ли он меня как отдельную личность или только как продолжение своих собственных желаний и потребностей. Только когда я постепенно приняла его периодические агрессивные прогулы (хотя он отрицал какую-либо агрессию по отношению ко мне), он смог смириться с мыслью, что я отдельная, самостоятельная личность, существующая вне его нарциссической орбиты. Мне нужно было формулировать свои комментарии таким образом, чтобы признать его потребность делать то, что он хочет, не обращая внимания на других, и в то же время предположить, что ему не все равно, что я чувствую. Каждый раз, когда он пропускал сессию (особенно после моих отпусков), мы обсуждали мою обособленность и жизнь вне сессий. Помогая ему понять, что это нормально, я создала атмосферу, где его ценность признавалась и никто не ограничивал его способность влиять на ход лечения. Я стремилась дать ему понять, что внешнее поведение иногда передает то, что не могут выразить мысли и чувства. Я пыталась показать ему, что уважаю его желания, которые иногда походили на просьбу изменить поведение его родителей относительно него, и при этом предлагала ему возможность проанализировать его потаенные переживания. Так я хотела показать ему, что я не версия его родителей, а другой, уникальный человек в контексте терапевтической помощи, которую я могу ему оказать, и что он может положиться на меня – но не может меня контролировать.
Карвер редко встречался с девушками. Как и многие подростки, он ходил развлекаться в социальных группах, которые использовались для укрепления и сохранения столь драгоценного для него грандиозного образа. Его поздний подростковый возраст почти не отличался от младенческого возраста. От сверстников он требовал чрезмерного внимания и проявлял агрессию по отношению к тем, кто не выполнял его требования сразу же. В итоге он не вызывал ни у кого симпатии и вел уединенный образ жизни. Он старался построить отношения со сверстниками, но делал это неадекватным образом, сплетничая о других, надеясь получить контроль и власть над ними, и неосознанно побуждал других мстить ему за то, что он негативно отзывался о них. У него было заблуждение, что если он признается человеку, что кто-то его оскорбил, он добьется его расположения и дружбы. Это часто оборачивалось против него, когда люди узнавали, что он предал их. Вместо того чтобы стать частью группы сверстников, чего он надеялся добиться сплетнями, он вызывал антипатию у всех, кого затрагивали его инсинуации, и часто они исключали его из своей компании.
Карвер патологически завидовал тем, кто был популярен и удачлив. Он с недоверием относился к мальчикам-спортсменам, которые завоевали аудиторию, недоступную для него. Он также хотел быть в кругу сверстников, чьи семьи были богаче его семьи, и чувствовал себя униженным, поскольку не мог тратить столько, сколько они. Он постоянно обсуждал с родителями, сколько он может тратить. Однако он больше сожалел о том, что родители не обладают еще большим богатством и известностью, чем упрекал их за это.
Поскольку на свидания Карвер ходил редко, он приходил в восторг, когда кто-то, кого он уважал, проявлял к нему симпатию. Его самые продолжительные отношения длились около четырех месяцев в колледже, но его партнерша сочла его не столь значимым, как ее другие интересы. Это стало сокрушительным ударом для Карвера, который не мог понять, что он сделал не так. Несмотря на то что девушка отказала ему вполне вежливо и с уважением, он считал себя неудачником. Из-за своей хрупкой самооценки Карвер видел в себе либо победителя, либо проигравшего – ничего другого. Потеряв эти отношения, он решил, что его жизнь рухнула, и периодически демонстрировал приступы ярости. (Примечательно, что это разделение на победителя и проигравшего постепенно удалось скорректировать в ходе лечения, как мы увидим.)
Если кто-то выражал желание общаться, Карвер сомневался в его искренности и проецировал на него свою собственную ложную искренность. В результате он постоянно сомневался в себе, мучился навязчивым беспокойством и был склонен к паническим атакам, поскольку винил себя в том, что поверил в чью-то искренность как потенциального друга или партнера, хотя на самом деле это было лишь случайное знакомство. Он смотрел на этого человека как на источник удовлетворения своей потребности в нарциссическом топливе и чувствовал себя опустошенным, когда не получал той эмоциональной близости, на которую надеялся. В отличие от истинного нарцисса, который считает свою грандиозность заслуженной, Карвер чувствовал, что он патологически связан с другими, и поначалу он не знал, как разрешить эту загадку, из-за которой он чувствовал себя таким бессильным, сверхбдительным и нуждающимся в терапии.
Отчасти тяжелое положение Карвера объяснялось его отношениями с отцом, который, хотя искренне любил сына, не терпел его чувства собственной привилегированности. Он часто грозился выгнать его из дома. Это были пустые угрозы, но Карвер этого не знал. Однажды он набросился на сына, повалив его на диван, а затем вышел из комнаты.
Мальчику потребовалось немало времени, чтобы понять, когда его отец говорит серьезно, а когда блефует, но в конце концов он освоил тактику пустых угроз: он угрожал матери суицидальными намерениями, которые никогда не собирался выполнять. Так ему удавалось контролировать напуганную мать, которая бросалась к нему на помощь. Он чувствовал себя вправе на эти агрессивные вспышки; он воспринимал их как заслуженную месть матери за то, что она не всегда была доступна, когда он этого хотел.
Отец Карвера использовал такую нарциссическую тактику, как стена, или молчаливый бойкот по отношению к жене и сыну. Он не разговаривал с ними по нескольку дней после ссоры. Из-за этого Карвер чувствовал себя глубоко уязвленным и исключенным из жизни отца. Патология отца не позволяла ему понять, как его поступки влияли на сына. Когда Карвер хотел поговорить с ним, отец только отмахивался, зачастую утверждая, что там, где есть разногласия, диалог невозможен. Чувство беспомощности Карвера еще больше усиливалось от того, что отец периодически хвалил его за гениальность. Адекватно беседовать они могли только на тему политики, но в подобных разговорах не было той эмоциональной близости, которой Карвер жаждал от отца, хотя в основе их бесед лежал их общий интерес к власти и контролю. Во многих таких беседах отец сначала хвалил идеи сына, а затем дискредитировал его точку зрения.
Травма, полученная во время критически важного периода раннего развития, повредила развитию личности Карвера, породив раненое «я», жаждущее поклонения, которого не давали его сверстники, братья и сестры, а также отец. Его основным нарциссическим защитным механизмом было стремление к восхищению и контролю над своим окружением. Поступив в колледж, он стал искать непрерывного потока восхищения, как подпорки для своего грандиозного «я», чтобы справиться со скрывающейся за этой грандиозностью заниженной самооценкой. Он постоянно думал о том, как попасть в университетское братство, представлявшее собой международное сообщество, считая это наиболее важной задачей в годы учебы; он рассматривал членство в этой организации как доступ к сети контактов для реализации своих амбиций. Не добившись приглашения в братство, он впал в депрессию, но благодаря терапии она продлилась недолго. В результате лечения он довольно быстро оправился и нашел другие контакты и источники восхищения. Это ознаменовало значительный прогресс. Хотя он чувствовал себя преданным, он проявил достаточную находчивость, чтобы найти других людей, с которыми можно было чувствовать себя частью сообщества (вместо того чтобы воспринимать себя как беспомощного неудачника). Это был важный знак. Карвер также начал задумываться, не требовал ли он слишком многого и не был ли он эгоистичен – еще один признак прогресса.
Араби (2017) отмечает, что «эмоциональная боль удерживает нас в тупиковой ситуации и лишает сил, поэтому мы неспособны вырваться из-под влияния постоянно активной системы гормонов стресса, которая посылает сигналы еще долго после того, как угроза миновала». Именно это происходило в отношениях Карвера с отцом. Его стрессовая реакция на отца отзеркаливалась в агрессивных отношениях с двумя братьями, которые пытались общаться с Карвером, но тщетно. Преобладали поколенческие циклы усвоенной беспомощности и садистского общения. В этом сценарии я рассматривала Карвера и как вербального абьюзера (по отношению к своим братьям и сестрам и к матери), и как жертву. Эти обстоятельства привели к постоянной социальной тревоге, когда он пытался построить отношения в университете.
Ядром внутреннего конфликта Карвера оставалась потеря блаженного симбиоза с матерью. Это было чрезвычайно болезненно и послужило основой для его стремления к нарциссическому совершенству в той или иной форме. Его иллюзия совершенства была куплена дорогой ценой – потерей реальности, что привело к внутреннему чувству стыда и униженности, которое стало центральной частью его формирующейся личности. В отличие от чувства вины стыд представляет собой эмоциональную реакцию на когнитивное ощущение неспособности достичь идеалов и желаемого совершенства. Стыд Карвер испытывал всякий раз, когда сверстники замечали его недостатки. Карвер признался мне, что утрачивает веру в себя каждый раз, когда смотрит на свое отражение в зеркале. Низкий рост оказывал глубокое влияние на его чрезмерно грандиозное внутреннее самоощущение. Восстановление и корректировка его уязвленной самооценки стали главной задачей терапии. Изначально он пришел на терапию, демонстрируя лишь один способ достижения этой цели – проецировать свою постыдную я-концепцию на мать, братьев и сестер.
Напомню, что в нарциссизме есть два парадоксальных аспекта: грандиозность и неполноценность. Чтобы лучше понять второй аспект на примере Карвера, вновь обратимся к Араби (2017):
«Принято недооценивать последствия вербальной агрессии и психологических атак, составляющих львиную долю нарциссического абьюза… Люди не понимают, что та же химия мозга, которая активируется, когда мы испытываем физическую боль, может быть активирована при эмоциональной боли. Вербальная агрессия и социальное отвержение любого рода могут причинить такую же боль, что и физическое насилие… Согласно исследованиям… те же нейронные связи, которые включаются в работу при физической боли, могут быть активированы эмоциональной болью, такой как боль от социального отвержения» (С. 159, 160).
Доктор Мартин Тейчер (2006) говорит о растущих данных, указывающих на то, что словесный абьюз в детстве может изменить структуру мозга, повышая риск тревожности и суицидальных мыслей во взрослом возрасте. Были проведены соответствующие исследования, подтверждающие, что вербальная агрессия родителей действительно может привести к изменениям в мозге (Choi et al., 2009; Teicher, 2006).
Это объясняет эмоциональную дисрегуляцию, которую Карвер демонстрировал как в детстве, так и в позднем подростковом возрасте: чувство, что он недостоин принятия среди сверстников. Возможно, его «мозг [был] буквально поврежден стрессом, вызванным травмой и нарушенной связью между рациональными аспектами его мозга и эмоциональными аспектами» (Arabi, 2017. С. 161). Это привело к обострению внутреннего критика, который в значительной степени потворствовал чрезмерно негативному внутреннему диалогу, пронизывающему его повседневные мысли и эмоции.
История Карвера – это история о мальчике, которого родители воспитывали как особенного и с самого начала не смогли помочь ему развить здоровое внутреннее мышление. Его потребность возвеличивать себя, несмотря на одновременное чувство неполноценности, привела к тому, что он идеализировал других людей, которых считал достойными обожания.
Жаждущий идеалов, он стремился сблизиться с лидерами, от которых мог бы получить восхищение. К ним относились все, кого он считал выдающимися по статусу, например, политики, работавшие в Белом доме, которые помогли бы ему добиться международного признания как ведущей фигуре Организации Объединенных Наций.
По мере того как Карвер становился старше, его терапевтический опыт со мной приводил к более точным самонаблюдениям. К третьему курсу колледжа в нем появились значительные признаки изменения в сторону более нормальных нарциссических амбиций и отношений. Он подружился со сверстниками, не столь озабоченными статусом, как те, с кем он хотел общаться раньше. Он наконец почувствовал, что нравится людям сам по себе. Действительно, благодаря тому, что я проявляла понимание, другие тоже стали относиться к нему положительно, потому что он научился сопереживать и доброжелательнее относиться к окружающим. Это была огромная перемена. Он также стал строить гораздо более реалистичные планы на будущее, включая намерение усердно учиться, как всегда, но на этот раз с целью поступить на юридический факультет и наметить для себя более разумные политические цели.
Изменились и его отношения с родителями. В частности, его отношения с отцом стали основываться на взаимном уважении. Он также стал более реалистично воспринимать свою мать с точки зрения ее уязвимости, заметив, как его прежние конфликты с ней повторяются в отношениях с младшими братьями и сестрами. В целом заметный прогресс стал очевиден, когда он научился более внимательно анализировать поведение других людей по отношению к нему, не реагируя бездумно и импульсивно.
Надеюсь, самоанализ займет важное место в его жизни, что приведет к еще большему принятию своих подлинных черт и амбиций, и он не будет нуждаться в постоянном подтверждении своих достоинств со стороны других людей, которых он идеализировал. Уже нельзя сказать, что он застрял, метафорически выражаясь, на второй психологической стадии жизни, как пишет Эрик Эриксон (1950), где стыд и сомнения препятствуют автономии. Эта стадия, как правило, наступает в возрасте от полутора до трех лет. Психосоциальные кризисы означают противоречия между потребностями «я» и потребностями общества, в психологической ловушке которых оказался Карвер. Он учился поддерживать здоровый баланс между интересом к себе и к другим. Так он мог развивать близкие любящие отношения в браке и семье, о которой он так мечтал, – наряду со своими амбициями. Заменить его грандиозное самовосприятие на более соответствующее его возрасту «я», которое помогло бы ему воспринимать мир и людей менее всемогущими и пугающими, – в этом заключалась цель его лечения, которая в итоге была достигнута.
Пример этого сложного молодого человека и его непростого лечения может быть полезен и другим людям, подобным ему. Возможно, читатель узнает себя в некоторых чертах Карвера или его родителей и не захочет повторять его опыт со своими детьми. Надеюсь, познакомившись с Карвером (и другими моими пациентами в следующих главах), вы сможете распознать в себе и своих детях черты, которые действительно необходимо изменить, а затем используете предложенную информацию для создания более здоровой семейной жизни.
Глава 5
Неудачная пара
История ухаживания и брака Клайва и Лоры служит примером того, как патологию нарциссического мужчины часто разделяет его партнерша, нуждающаяся в том, что дает ей его эгоцентризм. Они познакомились в прачечной рядом с их квартирами во время учебы в колледже и прожили в браке 35 лет. Клайв был истинным нарциссом, и с самого начала его привлекли эмпатия, впечатлительность и доверчивость Лоры. После нескольких свиданий он стал добиваться эксклюзивных отношений с ней, поскольку влюбился в нее по уши. По крайней мере, так казалось. Так начались манипулятивные отношения, в ходе которых Клайв внушил Лоре, что он считает ее исключительной, а сам нашел в ней эмпата, который был ему нужен для удовлетворения всех его потребностей в восхищении и подчинении.
На самом деле Лора была довольно умной и способной. Однако после многолетней отцовской критики и жизни с матерью-нарциссом она стала сильно сомневаться в себе. Это помешало ей поступить в престижный колледж – ее приняли, но она побоялась покинуть дом и реализовать свои таланты. Не осознавая своих бессознательных мотивов, она привязалась к Клайву – к
Мать Лоры везде и всегда ставила себя на первое место. Будучи хорошей домохозяйкой, она уделяла большое внимание своей внешности и была склонна к различным формам зависимости. Ее отец – трудяга, «синий воротничок» – часто бывал груб с дочерью. Мать Лоры беззастенчиво говорила ей, что ее старший брат более умный и многообещающий ребенок. Эти ранние семейные установки внушили Лоре низкую самооценку, и поэтому, когда она встретила Клайва (уверенного и обаятельного, умеющего овладеть любой компанией и стать центром всеобщего внимания), она впервые в жизни почувствовала себя незаурядной. Ощущать себя частью этого мощного фасада было для Лоры сродни волшебству, ведь она еще никогда не чувствовала себя принятой и желанной. Она приняла нарциссические потребности Клайва так же, как она принимала эгоцентричное самолюбование своей матери.
Клайв был идеальным примером «золотого ребенка», воспитанного двумя боготворящими его родителями. Они относились к нему не просто как к любимому сыну (у Клайва было два младших брата), но внушили ему, что в этом мире равных ему практически нет. Это побудило их обеспечить своего гениального ребенка всем необходимым для его развития, что привело к множеству выдающихся достижений. Их методы воспитания и его феноменальные достижения породили у него сильное чувство собственной грандиозности. По сути, нарциссизм Клайва основывался на нарциссических потребностях его родителей. Это внесло решающий вклад в его потребность создать свою собственную нарциссическую сеть, в которую должна была войти Лора.
Будучи эмоциональным манипулятором, он убеждением и принуждением заставил Лору потакать его самовосхвалению и инфантильному величию. Став его избранницей, Лора почувствовала себя особенной, учитывая то, что она с детства считала себя неполноценной на фоне более талантливого брата. Нарциссические черты Клайва привлекали Лору, которой обычно было довольно комфортно в роли дающего, жертвующего и пассивного партнера. Она чувствовала себя защищенной с человеком, который умел брать контроль в свои руки. Со своей стороны, Клайва влекло к ней, поскольку она позволяла ему чувствовать себя сильным, уверенным, контролирующим и доминирующим. Она давала ему преданность, похвалу и любовь, которые отвечали его потребности быть в центре внимания, получать обожание и быть лидером в их отношениях. Она стала носителем его величия, поначалу наслаждаясь его вопиющим самомнением. Лора стала незаменимой поддержкой для Клайва, подпитывая его грандиозное восприятие собственных способностей. В ее присутствии Клайв чувствовал себя полноценным.
Клайв хотел стать лучшим адвокатом по травмам. И он добился успеха. Действительно, такие характеристики, как уверенность в своей грандиозности и всемогуществе требуют выдающихся достижений на работе, поскольку подобные достижения предполагают сосредоточенность на себе, поглощенность собой, эксгибиционизм и неутомимые усилия, которые часто приносят в жертву любовные отношения или негативно сказываются на них. Быть знаменитым, особенным и привлекать к себе внимание – тот образ жизни, к которому отчаянно стремятся нарциссы, чтобы обрести эмоциональную близость с людьми. Другими словами, необычайный талант, как правило, сопровождается отчаянной тоской по поклонникам, которые бы его подтверждали.
Цели и стандарты Клайва на самом деле были переданы ему отцом. Но ему не хватало способности испытывать нечто большее, чем мимолетное чувство удовлетворения от того, что он соответствует стандартам отца или достигает поставленных им целей. Только благодаря постоянному одобрению со стороны восхищающихся родителей он смог обрести чувство завышенного самоуважения. В годы взросления отец временами сильно разочаровывал его, так как работа отца, известного архитектора, вынуждала его часто отсутствовать. Это привело к тому, что Клайв отчаянно тосковал по отцовской ласке и поддержке, которые он получал лишь время от времени. Высокие стандарты и самопоглощенность матери усугубляли его страдания, когда отец отсутствовал. Поэтому он испытывал потребность в регулярной поддержке и одобрении со стороны окружающих, которую Лора легко восполняла.
Став его женой, Лора посвятила себя строительству его юридической карьеры, проявив эмпатическое принятие. Ее поддержка, вероятно, действительно способствовала его колоссальному успеху. Одно из дел принесло ему известность и солидный гонорар в 6 миллионов долларов. В дополнение к своим домашним обязанностям Лора вела его бухгалтерию, тщательно следила за его финансами и рабочим графиком. Она наслаждалась своей ролью в его работе и блестяще справлялась с ней.
Однако ее отношение к мужу, преуспевающему юристу, не совсем отражало истинное положение дел. Какое-то время она считала его работу альтруистической, и подобная интерпретация была важна для ее мировоззрения. Но со временем ее роль как жены и делового партнера помогла ей осознать, что ее муж воспринимает своих клиентов просто как возможность заработать деньги. Она поняла это после того, как услышала, что он говорит о своих клиентах с презрением, не видя в них людей, страдающих от реального горя или ущерба.
Поскольку он добился большого успеха, ей уже не нужно было вести его бухгалтерию, и она перестала работать на него, когда родила их сыновей-близнецов. Преданная своим детям, она согласилась с желанием мужа, чтобы их мальчики с раннего возраста выделялись на фоне других во всех своих начинаниях и добились потрясающих успехов, как и их отец. Способные и сильные (а также по настоянию Клайва), они были зачислены в самую элитную частную школу. Там они преуспели, что способствовало укреплению самооценки Клайва как превосходного отца. Близнецы идеально соответствовали своему грандиозному отцу, хотя Лора и сомневалась, что им следует стремиться к лидерскому положению в школе по требованию отца, вместо того чтобы просто играть и быть собой. Она всегда считала, что у детей должно быть достаточно времени для игр и исследования мира, но она скрывала эти мысли от Клайва. Сила его личности, его постоянная зависть и убежденность в том, что его дети должны быть лучшими, подавляли ее представление о том, как бы она воспитывала своих сыновей, если бы у нее была такая возможность. Она приуменьшала собственные таланты, и ее самооценка полностью зависела от успехов мужа и детей, хотя она часто сомневалась, что выбрала верный путь для себя и своих детей. Она просто плыла по течению, скрывая свое недовольство и беспокойство за благополучие близнецов. И хотя ее восхищение грандиозным совершенством мужа постепенно иссякало, она пренебрегала своей интуицией, лишь бы угодить ему. К тому времени, как близнецам исполнилось 10 лет, было уже слишком поздно менять план их образования.
Со стороны Клайв и Лора казались идеальной парой. Они завели немало друзей, которые восхищались их отношениями и очаровательными детьми. Клайв и Лора безупречно играли свои роли: нарцисс ведет в танце и полностью контролирует его, а созависимая партнерша следует за ним и подчиняется, несмотря на свои сомнения (Rosenberg, 2013). Клайв прославился как альтруистичный юрист, сопереживающий своим клиентам, которым он служил от всего сердца. Он ездил в районы, где проживали неимущие, в поисках пострадавших клиентов, чьи дела, как он знал, принесут ему большую финансовую выгоду. Поэтому он казался очень сострадательным, хотя интересы его были исключительно материальными и отражали его грандиозность.
Основная нарциссическая травма Клайва была вызвана собственными нарциссическими потребностями его родителей, которые сыграли решающую роль в том, что он не смог выпутаться из их нарциссической паутины, аналогичной той притягательной паутине, в которую попалась Лора. Как будто перед ним стояла задача добиться полной интернализации хронических нарциссических отношений с Лорой, где она будет удовлетворять его потребность в нарциссическом топливе.
Лора стала идеальной хозяйкой, как ее мать. Никто не умел принимать гостей так, как она. Она всегда устраивала вечера игр, предоставляя мужу центральное место на сцене с его блестящими знаниями в таких играх, как Trivial Pursuit – хотя именно ее усилия, остававшиеся за кулисами, обеспечивали ему популярность и успех. Она никогда не жаловалась, что он работает допоздна, потому что восхищалась его якобы самоотверженным стремлением помочь клиентам получить компенсацию за нанесенный им ущерб.
После 20 лет брака Лора начала понимать, что постоянные рассказы Клайва о своей работе, причем не только ей, но и их знакомым парам, которые были очарованы его успехами, вызывают у нее лишь скуку и раздражение. Она начала понимать, что подавляла свои таланты ради брака, и постепенно осознала, что у нее тоже есть амбиции и цели.
Клайв и Лора также довольно весело проводили время вместе и рассказывали друг другу обо всем – по крайней мере, так полагала Лора, долго отрицая односторонний характер этих признаний. Он обладал замечательным чувством юмора, был знатоком по широкому кругу вопросов, и с ним было интересно. Их брак казался успешным, несмотря на периодические ссоры. Однако, если Лора не выполняла желания Клайва мгновенно, он отстранялся от нее, хмурясь и демонстрируя агрессивное молчание. Одной из его доминирующих черт было стремление к постоянной активности (в отличие от Лоры), необходимой ему, чтобы избавиться от внутренней скуки и пустоты. Она неверно понимала это и полагала, что у него огромное количество восхитительных интересов, которым он хочет посвящать определенное время.
Лора прекрасно умела заводить друзей, хотя их статус не всегда нравился Клайву. В любом случае, он всегда развлекал новых знакомых рассказами о своих приключениях и жизненном опыте, очаровывая многие пары, как молодые, так и пожилые, своими внушительными достижениями. Лора все чаще ловила себя на мысли, что ей надоело слушать одни и те же истории, и его потребность быть в центре внимания стала раздражать ее, но она смирилась с этой моделью поведения, играя роль верного слушателя и поклонника. Несмотря на растущее разочарование, она продолжала угождать ему, а он – контролировать ее. Кроме того, она все еще находила его привлекательным, поскольку он постоянно притягивал ее своим обаянием, смелостью, уверенностью и властностью.
Когда они только познакомились, она была в восторге от того, что Клайв поддерживал с ней почти постоянный контакт в течение дня, писал и звонил. Однако со временем ей стало казаться, что он больше держит ее под контролем, чем общается с ней из-за искренней любви. К сожалению, Лора путала его контролирующее поведение с преданностью и любовью. Она почувствовала, что ею пользуются и не ценят. Одной из сфер их совместной жизни, которая иллюстрирует это, стали отношения Лоры с детьми. Поскольку она проводила с ними больше времени, у них сложилась более близкая связь, чем с Клайвом, и он почти постоянно завидовал их отношениям. Лора была более эмпатичная, чем Клайв, и у нее было больше времени, чтобы наладить заботливые взаимоотношения со своими мальчиками, что раздражало и отчуждало Клайва.
Фальшивая маска по-настоящему преданного мужа открылась ей самым неожиданным образом, когда однажды в местном супермаркете некий мужчина сказал ей, что Клайв изменяет ей. Когда Лора потребовала назвать имя любовницы, незнакомец сказал, что это парень. Это стало самой глубокой, самой разрушительной обидой и обманом в ее жизни, во-первых, потому что Клайв был неверен ей, а во-вторых, потому что он оказался геем – точнее, бисексуалом.
Клайв сразу же признался в содеянном, когда она потребовала объяснений. Сначала Лора решила, что это единичный случай, но в течение нескольких месяцев она узнала, что был еще как минимум один.
Вся ее жизнь перевернулась с ног на голову, и Лора поняла, что без помощи пропадет, и она пришла ко мне на терапию сразу же после того, как узнала правду о своем муже.
Во-первых, она начала понимать, что многочисленные измены мужа были причиной их скудной сексуальной жизни, – хотя, на самом деле, она не возражала и не задавала вопросов, чтобы не нарушать гармонию в браке. На ранних сессиях она начала понимать, что сама саботировала себя, выбрав партнера, которого изначально ценила, но со временем стала презирать. Несмотря на то что она была унижена, разгневана и по уши увязла в этом болоте, она поначалу не хотела нарушать их идеальную, на первый взгляд, семейную жизнь. Она отказалась от мести и осталась с ним, хотя он признался во внебрачных связях. Лора ожидала, что Клайв скажет больше и объяснит свои действия, надеясь, что они смогут начать сближение, которое приведет к продолжению их партнерства – пусть и ослабленного. Однако Клайв не сказал ничего нового, чтобы объяснить свои действия, чем еще больше разочаровал Лору. Отсутствие какого-либо сочувствия к тому, как его действия повлияли на ее жизнь, поражало.
Когда она начала индивидуальную психотерапию, она постепенно укрепила свою решимость быть более независимой и уверенной в своей значимости, а также развивать свои таланты. Она испытывала двойственное чувство – вины за то, что разоблачила недостатки мужа, и удовольствия от того, что наконец-то обрела собственный голос. Он продолжал манипулировать ею, обещая покончить с изменами, осыпая ее подарками и знаками внимания. Он не хотел развода. Она тоже не хотела, но ее переполняли противоречивые чувства, поскольку она поняла, что жила и продолжает жить во лжи, а это никак не соответствовало ее высоким стандартам и ценностям. Он хотел иметь идеальную семью, как на картинке, и боялся потерять любовь своих взрослых детей, которые к тому времени уже получали похвальные отзывы за свои достижения, что очень его радовало.
В первый год после того как Лора узнала о неверности Клайва, ее страх остаться одной в таком возрасте, желание сохранить брак и привычная роль бесконечно любящей и терпеливой мученицы стали для нее тяжелым испытанием. Клайв отказался отвечать на вопросы Лоры о его внебрачных связях, поэтому она чувствовала себя оскорбленной, рассерженной, отверженной и растерянной, что и привело к эмоциональной регрессии. Результатом этого стала полная неспособность упорядочить свою жизнь. Лора стала рассеянной, постоянно теряла вещи и не знала, что делать дальше.
Желание Лоры овладеть ситуацией проявилось во время сессий со мной. Мои вопросы и комментарии побудили Лору искать идеи и занятия, которые она могла бы назвать только своими. Она захотела приобрести новые знания и навыки. Она также заявила, что хочет больше времени для себя, а также для общения с друзьями, которые, по мнению Клайва, были «ниже их статуса», но с которыми она чувствовала себя комфортно.
Во время терапии со мной Лора обвиняла Клайва в изменах и одновременно восхваляла его за выдающийся статус как адвоката. Она не делала ничего, чтобы навредить его блестящей репутации, несмотря на весь тот вред, который он ей причинил. Хотя она хранила его секреты, она начала (благодаря нашим терапевтическим сессиям) понимать, что это проявление ее жертвенной натуры, которая и сбила ее с толку, заставив поверить, что их любовь взаимна. Клайв покупал ей очень дорогие подарки, которые, как он полагал, должны были успокоить ее оскорбленные чувства, но на самом деле такое поведение вызывало у нее лишь замешательство. Хотя подарки все-таки нравились ей, несмотря на сомнения в искренности дарителя.
По мере того как продолжались наши сессии, смятение в жизни Лоры стало рассеиваться, словно тучи после грозы, но перед ней открылся довольно сложный ландшафт, который изначально мешал ей найти правильный путь. Хотя она действительно была отчаянно растеряна и рассержена, постепенно она научилась полагаться на себя и анализировать свои поступки. Однако противоречивые мысли препятствовали ей составить четкий план своего будущего. Именно через длительный анализ этих сложных моментов в ее жизни мы смогли навести порядок в ее мыслях, что позволило ей стать более уверенной в себе. Ее цели и ценности теперь занимали центральное место, хотя ей все еще было тяжело выбрать путь и не сходить с него.
В ходе терапии Лора воспроизводила со мной динамику власти и контроля, наблюдавшуюся в ее браке; для нее это стало настоящей отдушиной – возможностью более точно выразить конфликт власти и контроля между ней и Клайвом. Чтобы излечиться от уязвимости и нарциссической раны в отношениях с мужем, она поменялась со мной ролями: из пассивной превратилась в активную. Например, она пропускала сессии после моего отпуска – ей было тяжело принять мою роль взрослого человека, который устанавливает правила терапии. Она постоянно ставила под сомнение мой график сессий и время их проведения и даже сомневалась, стоит ли ей ходить на сессии регулярно или ходить вообще, часто оставляя меня в подвешенном состоянии относительно ее дальнейших планов, – точно так же Клайв обращался с ней. Она хотела, чтобы структура терапии оставалась плавающей, чтобы ни одна потеря не стала окончательной, как потеря брака, который, как она думала, был у нее на протяжении десятилетий. Хотя иногда ей удавался самоанализ, она не замечала, что в ходе терапии копирует власть и контроль, которые Клайв имел над ней; она пыталась контролировать меня, хотя и безуспешно.
Лора не знала, продолжает ли Клайв лгать и изменять ей, а он пресекал все ее вопросы после первого признания. Она точно так же часто пресекала мои вопросы болтовней на посторонние темы, лишь периодически подтверждая, что слышит меня, несмотря на то что она говорит, не умолкая. В других случаях она намеренно молчала и внимательно слушала меня. Этой отвергнутой женщине нужно было почувствовать контроль хоть в чем-то, и именно это происходило в терапевтическом кабинете. Она отказывалась от супружеской терапии и не хотела, чтобы я встречалась с Клайвом, потому что наши сессии было ее привилегией и правом; она никогда больше не позволит обращаться с собой так, как это сделал Клайв. Со временем она поняла правила и границы, которые я установила, и стала их соблюдать, что привело ее к большей организованности, здравомыслию и сосредоточенности во внешнем мире. Реальные границы в терапии способствовали тому, что она смогла поддерживать границы в своей повседневной жизни.
В конце концов мне удалось обсудить с Лорой ее потребность в собственной разумной власти и контроле, что привело к значительной когнитивной и аффективной внутренней уверенности. Она смогла контролировать свое понимание тяжелого положения, в котором она оказалась, – хотя и не хотела менять его, чтобы не потерять семейную ячейку, которую создала. Как только Лора поняла суть своей иллюзии (что я сильнее ее), она смогла трезвым взглядом оценить реалии своей взрослой жизни и эмоционально принять их. Это дало ей истинную свободу, необходимую для выбора дальнейшего пути. Через год терапии, при моей поддержке, она обрела значительную внутреннюю силу и стойкость, а также стремление к удовлетворению собственных амбиций и достижению своих целей.
По моей рекомендации Клайв согласился посещать другого терапевта. Судя по тому, что рассказала мне Лора, Клайву с самого начала было тяжело соблюдать простейшие правила терапии. Например, его возмущало то, что существует определенное время окончания сессии и что его терапевт имеет право взять отпуск. Поскольку он считал, что всегда доступен для своих клиентов, он требовал такого же отношения от своего терапевта. Он не привык, что ему навязывают ограничения, и через несколько месяцев прекратил терапию. Он боялся зависеть от того, кого он не может контролировать.
Отказ Клайва продолжать терапию стал для Лоры мощным стимулом для значительных перемен в жизни. Терапия ее мужа была для нее последней надеждой на то, что она все-таки сможет остаться в невероятно токсичном браке. Разочарованная, опечаленная и рассерженная, она поняла, что с нее хватит, и потребовала развода.
История этого брака показывает, что ущерб, нанесенный нарциссическим мужчиной, не сразу становится очевидным. Лора – пример женщины без глубокой патологии, с потребностями, которые, по ее мнению, может удовлетворить «сильный» мужчина. Однако, вступив в отношения, эта женщина обнаружила, что ее затягивает все глубже и глубже в трясину, и только со временем она нашла в себе силы освободиться от гнева и разочарования, вызванных неверностью партнера.
История Клайва и Лоры является также примером того, что психотерапевт Росс Розенберг (2013) называет эмоциональным манипулированием:
«Эмоциональные манипуляторы взаимодействуют с окружающими с позиции собственных потребностей. В отношениях их обычно интересует только то, как люди и ситуации влияют на них, а также их непреодолимая потребность в признании и уважении. Эмоциональные манипуляторы обычно демонстрируют нереалистичное, раздутое или гиперболизированное представление о собственных талантах, при этом обесценивая вклад и способности других людей. Им не хватает чувствительности и эмпатии в социальных ситуациях и в общении с людьми, с которыми они находятся в отношениях» (С. 12).
Далее он объясняет, что манипуляторы и созависимые прекрасно сочетаются друг с другом, как мы видим на примере Клайва и Лоры:
«Созависимые и эмоциональные манипуляторы естественным образом притягиваются друг к другу, так как их дисфункциональные противоположные личности идеально совместимы. В отношениях созависимые патологически ориентированы на потребности других, при этом преуменьшая или игнорируя значимость собственных потребностей. Эмоциональные манипуляторы патологически ориентированы на свои собственные потребности, при этом отвергая или игнорируя потребности других. Поскольку созависимые стремятся заботиться о нуждах других, а эмоциональные манипуляторы стремятся удовлетворять свои потребности, из них получаются прекрасные партнеры… Та магнетическая сила притяжения, которая свела их вместе, связывает их крепко и надолго… Поскольку оба по своей природе эмоционально и психологически неполноценны, они разделяют искаженную убежденность в том, что другой поможет им почувствовать себя целостной личностью. Как ни странно, их дисфункциональные отношения дают им обоим искаженное чувство защищенности и безопасности. Для созависимого и эмоционального манипулятора боль и безопасность зачастую нераздельны» (С. 12–15).
Такова была участь Лоры, но благодаря самоанализу и размышлениям в ходе терапии она поняла, что может жить собственной полноценной жизнью, которая принесет ей радость и удовлетворенность. Осознав свои собственные амбиции и цели, она смогла исцелиться от боли, которую причинило ей отвержение со стороны Клайва, построить собственную жизнь и обрести счастье.
Возможно, ваш брак напоминает эмоционально-манипулятивные отношения. Как и Лоре, вам, вероятно, стоит обратиться за профессиональной помощью. В главе 9 мы подробно обсудим, как супруги нарциссов могут жить счастливой и здоровой жизнью.
Глава 6
Как пара преодолела нарциссизм
– Я никакой не подиатр! – кричала Эва, стаскивая чемодан Уэйда с верхней полки шкафа в их спальне. Обычно самый разговорчивый человек на свете, Уэйд стоял у кровати, ошеломленно наблюдая за тем, как она открывает чемодан и указывает внутрь. – Сейчас же собирай вещи! – потребовала она, прежде чем выбежать из комнаты.
Так Эва дала понять своему мужу Уэйду, что с нее хватит. По дороге домой с коктейльной вечеринки у соседей Эва пришла к выводу, что ей срочно нужна передышка от брака с нарциссическим мужем. Он должен ненадолго уйти, иначе они не выживут как пара.
Стоя в спальне, Уэйд наконец обрел дар речи.
– Но что я сделал? – крикнул он ей вслед.
Эва тут же вернулась.
– Что ты сказал, когда тот идиот спросил, не
– Я сказал… э-э-э… Нет, педиатр.
– А потом?.. Я тебе напомню, – прошипела Эва. – Ты сказал, ухмыляясь, как обычно: «На самом деле нет большой разницы». А потом вы вдвоем весело посмеялись надо мной.
Эва, трудолюбивый и успешный педиатр, уже не в первый раз чувствовала себя униженной на публике своим мужем-нейрохирургом, который считал, что его работа – пик успеха в медицине.
Описание Розенбергом пары эмоционального манипулятора и созависимой женщины, приведенное в конце предыдущей главы, применимо и к случаю Уэйда и Эвы. Однако, как показывает пример общения между ними, Эва гораздо меньше зависит от своего нарциссического мужа, чем Лора. Как и Лора, Эва хотела выйти замуж за сильного, амбициозного человека, но поскольку уже в начале брака постоянное нарциссическое поведение Уэйда стало невыносимым, она приняла меры, попросив его уйти на некоторое время, чтобы передохнуть, прежде чем продолжить отношения, которые она, безусловно, хотела сохранить. Он был шокирован, потому что впервые в супружеской жизни его нарциссизм оказался сильно подорван – причем женщиной, которую он любил.
Я хотела бы подробнее рассказать, кто такие Уэйд и Эва и как они стали супругами. Важно помнить, что «последствия каждой фазы развития личности перетекают на следующую фазу, и появление прогрессирующих элементов можно предугадать, так как они тоже перетекают на следующую фазу» (Deutsch, 1987. С. 22). Иными словами, ничто не проходит бесследно. Я хочу, чтобы вы помнили об этом, наблюдая за тем, как происходил рост каждого из партнеров с раннего детства до их взрослой совместной жизни.
Детство Уэйда заложило основу для его нарциссизма. Он был кронпринцем в своей семье (будучи единственным сыном), родители его любили, баловали, холили и лелеяли, особенно отец. Однако в возрасте одного года Уэйд пережил разрушительную и при этом формирующую дальнейшую жизнь травму: его родители развелись. Они познакомились совсем юными и вскоре по обоюдному согласию решили, что не предназначены друг для друга на всю жизнь. После развода мать Уэйда практически не общалась с сыном, снова выйдя замуж и посвятив себя новой семье. Так его мать, по которой он тосковал, оставила его одного с обожавшим его отцом.
В ходе нормального развития все дети начинают с нарциссической стадии в младенчестве, когда они являются центром мира своей матери. С возрастом большинство детей начинают понимать, что в жизни матери существуют не только они; они постепенно привыкают к тому, что их природный нарциссизм корректируется и становится здоровой частью их личности.
Этот переход на другую фазу развития не произошел с Уэйдом, и он застрял на той стадии инфантильного нарциссизма, из которой большинство детей вырастают естественным путем. После развода родителей Уэйд редко видел свою мать и чувствовал себя брошенным. Это чувство усилилось, когда он узнал, что она снова вышла замуж и быстро обзавелась другими детьми. Всякий раз, когда он видел мать в ее новой семье – а это случалось редко, – ему было обидно, что она так много заботилась о других детях и практически не уделяла ему внимания. Пренебрежительное отношение матери привело к более глубокой привязанности к отцу, одновременно снизив значимость матери в его сознательной эмоциональной жизни. Это проявится спустя годы в браке с Эвой, как мы увидим.
Отец также быстро женился, на этот раз на женщине с двумя дочерьми, обе были младше Уэйда. Через год родилась третья дочь, а еще через два года – четвертая. За короткий срок из единственного обожаемого ребенка Уэйд превратился в одного из пятерых детей.
Важно проанализировать положение Уэйда в этой новой семейной ситуации, чтобы понять, как развивался и усиливался его нарциссизм. Во-первых, хотя теперь он был одним из пятерых детей, он все еще оставался единственным мальчиком – радостью своего отца, который продолжал его баловать. Отец делал это, поскольку чувствовал вину за свой первый неудачный брак и, главное, поскольку считал Уэйда особенным – мальчиком, которого ждет блестящее будущее в любой сфере деятельности, какую он выберет.
Хотя они всегда жили вместе, как одна семейная ячейка, родители и пятеро детей зачастую казались двумя семьями, живущими
Уэйд был эгоистично равнодушен к тому, как мачеха обращалась с его сестрами, поскольку он был невероятно сильно привязан к отцу, которого идеализировал. Именно отец определял планы и устремления своего сына, и Уэйд наделил его чуть ли не богоподобным статусом. Именно благодаря отцовскому обожанию – его мечте о положении Уэйда в обществе, его любви и вере в сына – Уэйд спокойно переносил потерю биологической матери, отрицая тяжелое нарциссическое оскорбление, нанесенное ее уходом. Он сознательно обесценивал ее как незначительную часть своей жизни, потому что эмоциональная связь с отцом была столь значимой. Отец считал его феноменальным, особенным, и его убежденность способствовала тому, что в будущем Уэйд стал знаменитым нейрохирургом.
Эва была старшей из пятерых детей: трех мальчиков и двух девочек. Поскольку ее мать было легко разозлить, Эва рано научилась «не высовываться». Будучи хорошей дочерью, она помогала по дому, но ее мать все равно часто впадала в ярость, поэтому Эва предпочитала проводить время в одиночестве в своей маленькой угловой комнате. Ее отец был трудолюбивым фабричным мастером, который всегда был измотан в конце долгого рабочего дня. Он был молчаливым человеком, и Эва почти ничего о нем не знала, потому что по вечерам он часто засыпал перед телевизором. Семья жила небогато, так что никакой дизайнерской одежды и шикарных автомобилей у них не было. Они никогда не ездили в отпуск вместе, и ранние воспоминания Эвы о семье всегда были связаны с обязательными совместными ужинами, которые часто проходили в полной тишине.
Эва была трудолюбивой, и время, которое она проводила одна в своей комнате, проходило с пользой для учебы. Она окончила школу второй по успеваемости в классе, а значит, получила полную стипендию в университете штата, где она планировала пройти курс доврачебной подготовки, а затем поступить на медицинский факультет. Она с раннего детства мечтала стать педиатром, и, несмотря на то что ей приходилось обеспечивать себя, работая полный день, она закончила обучение без каких-либо задержек.
Уэйд был на четыре года старше Эвы, и к тому времени, когда она проходила интернатуру, он был ординатором нейрохирургического отделения в крупной городской больнице, где они и встретились в буфете. Он впечатлил ее с первого взгляда, можно сказать даже ошеломил: высокий, красивый, успешный и очень умный профессионал, идеальное воплощение мужчины, о котором она мечтала всю жизнь. Хотя Уэйду было всего тридцать с небольшим, он уже успел завоевать репутацию прекрасного врача не только в своей больнице, но и за ее пределами. А когда они начали встречаться, он оказался источником знаний практически обо всем, и это качество не оставило Эву равнодушной, поскольку единственным мужчиной в ее ранние годы был молчаливый отец. В любой компании Уэйд всегда был самым красноречивым и знающим.
Для нее, как и для многих других, стало бы полной неожиданностью, если бы она узнала, что жизненный путь Уэйда был полон испытаний. Ранний опыт Уэйда побудил его выработать такую модель поведения, которая на первый взгляд демонстрировала его превосходство над окружающими, хотя на самом деле была попыткой заглушить глубокую и постоянную боль. Благодаря постоянным похвалам отца, который ни разу ни за что не осудил своего сына, Уэйд обнаружил, что ему постоянно нужно быть самым умным. Непредвиденным следствием этого стало то, что у Уэйда появились привычки, напоминающие синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ), то есть потребность постоянно узнавать обо всем на свете, но без какой-либо выборочности и структуризации узнанного. Такое гиперактивное поведение также мешало Уэйду проанализировать свои чувства, связанные с утратой матери и своей брошенностью.
В колледже он поступил на факультет доврачебной подготовки, но столкнулся с рядом трудностей, – не потому, что был недостаточно умен, а потому, что его подход к учебе оказался беспорядочным и неорганизованным, точно так же, как в детстве. В результате ему было тяжело сосредоточиться. Хотя он и закончил колледж в срок, получив диплом, его успеваемость оставляла желать лучшего. Его приняли во второсортный медицинский вуз, где он сразу же столкнулся с проблемами, вылетев в конце первого года обучения.
Однако это разочарование не остановило Уэйда. Напротив, оно послужило толчком для его амбиций, и он нашел медицинский вуз, который позволял студентам учиться в своем собственном темпе. Это идеально подошло Уэйду, и он преуспел настолько, что был принят в престижную ординатуру по неврологии. Так он стал ординатором-нейрохирургом, то есть преодолел свою изначальную неудачу благодаря собственным усилиям, что лишь укрепило его нарциссизм.
Вернемся к супружеской жизни Уэйда и Эвы. Им было трудно радоваться достижениям друг друга как нейрохирурга и педиатра. Уэйд считал себя и свое хирургическое мастерство гораздо более серьезным и значительным достижением, чем педиатрическая работа Эвы, несмотря на ее впечатляющий самостоятельный академический путь. Он с презрением смотрел на ее более скромный доход и гибкий график работы, не ценя, сколько сил она тратит на заботу о своих пациентах и собственной семье.
С тех пор как они познакомились, когда она была интерном, а он – ординатором, Уэйд забыл о 100-часовых рабочих неделях ее интернатуры и не задумывался, как сильно она устает. Однако Эва не замечала этого, поскольку ее привлекали его очевидная гениальность, интерес к изучению широкого круга предметов и упорное стремление преодолеть все трудности и достичь своих амбиционных целей в медицине, что он и сделал, хотя учиться пришлось дольше, чем остальным.
Как мы отметили, поскольку Эва происходила из бедной семьи и ей пришлось самостоятельно финансировать свое медицинское образование, ее впечатлила поддержка, которую Уэйд получал от своей семьи во время продолжительного обучения. Он, напротив, обесценивал блестящие достижения Эвы, ее добрый характер и сопереживание пациентам. Она даже посещала их на дому, что неслыханно в современной медицине.
Поделиться книгой: