Помоги проекту - поделись книгой:
Берлин,
4/16 Октября 1874 года»[222].
Прошло всего три месяца с той поры, как несчастный Константин Федорович изнывал в жалобах на тяжкие болезни, случившиеся с ним из-за нервного и физического переутомления на службе в III Отделении, грозился покончить с собой и вдруг развил такую кипучую деятельность. Оказывается, не всю энергию отдал он политическому сыску, не так уж истощился его организм. Настораживает не это, а совсем другое: все без исключения затеянные им предприятия, все до одного, лопнули, и даже одновременно. Не хочется так уж сразу плохо думать о нашем герое, но или господин Филиппеус нам соврал, или никто из тех, к кому он обращался, ни один человек, не принял его предложения всерьез. Он и сам понимал, что его прожекты не очень-то правдоподобны, иначе к чему бы ему несколько раз повторять, что подтверждение всему изложенному имеется в его бумагах. В конце записки Константин Федорович посетовал на некие «нагрянувшие обстоятельства», помешавшие ему высказать правительству свои взгляды.
Царь или по его поручению близкие к трону лица сравнительно часто просили кого-либо изложить точку зрения по какому-либо вопросу. Советы Александру I, Николаю I, Александру II по их поручениям давали Н.М. Карамзин, М.М. Сперанский, Н.Н.Новосельцев, П.Д. Киселев, А.С. Пушкин, Д.А. Милютин и многие другие. Обычно для этого выбирались наиболее одаренные и образованные люди, обладавшие глубокими знаниями и аналитическим умом, мыслители. Известно, какие замечательные труды, имеющие вполне самостоятельное значение, они создали благодаря выполнению этих поручений. Но всегда, во все времена находилось несметное количество добровольных, самодеятельных советчиков-графоманов. Видел ли бывший заведующий 3-ей экспедицией разницу между собой и Карамзиным? Нет, конечно.
Но самое главное в записке Филиппеуса совсем другое – шантаж. Константин Федорович сообщил, что намерен сесть за мемуары, достойное занятие для сорокалетнего мужчины. Мемуары главы политического сыска империи – бомба под троном и правительством, не самого крупного калибра, но бомба. За подобными мемуарами охотились, высылали экспедиции, предпринимали противозаконные действия, их покупали и не скупились, лишь бы ознакомиться с содержанием; если того требует необходимость – изъять, подправить, урезать, переписать, фальсифицировать. Все это Филиппеус превосходно знал – сам участвовал в подобных операциях. И еще, в самом конце записки (первая фраза последнего абзаца, она целиком подчеркнута кем-то из крупных начальников III Отделения, возможно Потаповым) – разве не шантаж? Бывшим коллегам была хорошо известна «принципиальность» Константина Федоровича: не продаст, только если мало дадут или трусит. Шантаж преследовал одну из двух целей – получение денег или возвращение на службу. Он очень скоро понял, что пик служебной карьеры позади, и горько раскаивался в происшедшем. Еще и поэтому нам кажется, что Филиппеуса вынудили подать прошение об увольнении.
На пятидесятирублевую пенсию (шестьсот рублей в год, остальные деньги получали жена и дочь) Константин Федорович жить не привык, предложений о возвращении на службу не поступало, продолжить шантаж не решился, оставалось одно – коммерция. Он ее и не бросал. В коммерции, кроме денег и умения, требуется имя, авторитет, рекомендации. Если их нет, то неплохо хотя бы иметь документы с прежних мест службы. В самом конце ноября 1874 года в III Отделение из Канцелярии столичного градоначальства поступил запрос:
«Господину Управляющему 3 Отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии Н.В. Мезенцову. Служивший Старшим Чиновником 3-го Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии отставной Коллежский Советник Константин Федоров Филиппеус, находящийся ныне за границею, обратился ко мне с просьбой о высылке ему копии с аттестата о службе, хранящегося в Иностранном Отделении Канцелярии моей, на предмет учреждения в Берлине торгового предприятия.
Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство почтить меня уведомлением: не встречается ли со стороны 3 Отделения препятствий к удовлетворению означенного ходатайства Филиппеуса.
Генерал-адъютант [Ф. Ф.] Трепов»[223].
На этом письме имеется резолюция: «Отказать. 13 Декабря».
Но и без помощи казенных аттестатов Константину Федоровичу удалось внедриться в мир предпринимательства. А тем временем прежние коллеги стремились не выпускать его из виду: мало ли чего можно ожидать от этого джентльмена. Все его письма перлюстрировались, поэтому нам известно, что в октябре 1875 года почтенный полицейский отставник пытался заниматься разработкой каменного карьера на острове Готланд и продажей камня в России. Ему грезился верный стотысячный доход, и он умолял компаньона, под эти грезы, срочно прислать денег на оплату гостиницы[224]. Очередное агентурное донесение поступило в III Отделение 13 января 1876 года:
«К.Ф. Филиппеус в настоящее время до такой степени вдался в аферистические предприятия, что иные проделки его прямо граничат с мошенничеством. Так, не будучи собственником острова Готланда, он выдает себя таковым повсюду и везде распространяет мысль, что он организовал уже компанию для эксплуатации готландских каменоломен, что это предприятие даст огромные барыши и что вложить в него деньги, т. е. вручить их Филиппеусу, – дело самое прибыльное. Между тем настоящий владелец острова Готланда, с которым действительно имел Филиппеус предварительное условие, повсюду жалуется теперь, что он был обманут Филиппеусом и вовлечен в предварительную сделку собственно вследствие доверия, которое он питал к Филиппеусу как к бывшему чиновнику Шефа Жандармов. Владелец острова Готланд (отставной полковник, швед, плохо объясняющийся по-русски) везде показывает телеграммы Филиппеуса из Москвы, на основании которых можно думать, что перед самою катастрофою Московского коммерческого банка ему – Филиппеусу – едва не удалось занять в банке огромную сумму а’lа Струсберг. Только арест членов совета банка и закрытие последнего помешали успеху. В настоящее время Филиппеус ищет другой доверчивый банк или капиталистов, которых, без сомнения, он обманет» [225].
Прошло немногим более года, и на стол министра внутренних дел, генерал-адъютанта А.Е. Тимашева, легло анонимное письмо. Приведем его полностью, не внося в текст никаких исправлений:
«4 апр. 77
№ 953
Ваше Сиятельство!
В бытность мою в Петербурге перед отъездом за границу я имель случаю неожиданно видит в одном публичном Ресторане Кружок из 6-и Человек, между которых был один весьма мизерабельной субъект, которой поразиль нас своим знанием тайн III отд:, и пьяном состояние (видно он сильно пьянствует) разсказал без всякое созрение такие истории что мы все были поражены, интриги и ссоры его с графиней Шуваловой, и как самовластно он распоряжался во время службы своей в этом отделении, и при этом дал свою карточку и портреты Нечаева.
Он нам показался как самии опаснии особа, не только для общество но для правительства. Этого вреднаго человека нужно немедленно упрятать куда ни будь по дальше, ибо он затевает что то недоброе.
Перешлю Вашему Сиятельству эту письмо с надежным человеком из Варшавы перед отъездом моим в Вену.
Весьма странно что подобный человек может жить свободно в столице!
Варшава
Преданный Вам
5 Февр: 1877С: Б-ков»[226].
Почерк анонима весьма выразителен – очень аккуратно выписанные буквы, жирный нажим, отчего шрифт получился рельефным, напоминающим письмо конца XVIII – начала XIX веков. Возможно, писал отставной офицер из польских дворян. Хотя фамилию нашего героя аноним не назвал, Тимашев в тот же день затребовал справку об отставном коллежском советнике и получил следующий ответ:
«Константин Федорович Филиппеус живет с 28 Октября 1876 г. в Казанской части, 3-го участка, д. № 16, кв. № 12 по Офицерской улице, нанимает от Генералыпи Массальской 6-ть комнат с мебелью и всеми принадлежностями по хозяйству, за что платит по 120-ти руб. в месяц, имет три прислуги – две женщины и лакей, с ним живет Юлия Густафовна Мартыни, отставная актриса, у него часто собираются гости, в виде раута, по вечерам, в особенности в первых числах, в настоящее время гораздо реже бывают у него собрания, и как по всему видно, у него уменьшились средства к жизни. Филиппеус каждое первое число получает откуда-то деньги и расплачивается с долгами, сделанными в течение месяца, и каждое первое число у него заметна перемена в доме, а после половины месяца – живет очень скромно.
Ходят слухи, что Филиппеус служит во вновь учрежденном обществе для ломки камня на островах Финляндии, но по всем данным оказалось, что общества этого в Петербурге не существует.
Филиппеус занимается хадатайствами по частным делам, об нем часто спрашивают в доме, где живет «адвокат Филиппеус»[227].
Полученная справка еще тверже укрепила министра в мнении о том, что именно бывший заведующий Третьей экспедицией и есть говорливый посетитель «публичного ресторана».
«Имею честь, – писал 7 апреля Тимашев Мезенцову, – препроводить при сем на усмотрение Вашего Превосходительства полученное Варшавой анонимное письмо, с приложениями, о неблаговидном будто бы поведении бывшего Старшего чиновника III Отделения»[228].
Отправкой Мезенцову письма действия Тимашева не ограничились. На другой день после официальной передачи всех материалов в III Отделение он пригласил к себе Шульца и имел с ним пренеприятный для собеседников разговор. Вернувшись к себе, Александр Францевич, отложив все текущие дела, принялся за служебную записку. Приведем ее полностью:
«Я объяснялся сегодня с г. Министром Внутренних Дел насчет высылки из столицы отставн[ого] Коллежского Советника Филиппеуса и высказал при этом наши опасения относительно возможности, в случае выезда его за границу, обнаружения им там посредством печати сокровеннейших тайн 3-го отделения и отчасти Министерства Внутренних Дел. Но Г[енерал-] А[дъютант] Тимашев затруднился изъявить прямое согласие на эту высылку, обуславливая свой отказ тем, что нет осязательных причин к принятию такой меры, которая сверх того, по его мнению, не достигла бы цели, так как Филиппеус, зная все лазейки, легко может скрыться с места высылки. К этому Г.-А. Тимашев добавил, что если за всем тем высылка из Петербурга Филиппеуса все же будет признана необходимою, то он просил бы не просить на оную Высочайшего разрешения.
Уже после свидания моего с г. Министром Внутренних Дел получена прилагаемая у сего записка С.-Петербургского Градоначальника.
8 Апреля 1877 г.»[229]
«Ходит молва, – писали в III Отделение из Канцелярии градоначальника, – что прибывший в С. Петербург из местностей Царства Польского, служивший в III Отделении Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, отставной Коллежский Советник Константин Федоров Филиппеус, имея значительное знакомство с лицами предосудительными и знающий по прежней своей службе многие подробности по важным государственно-политическим делам, распространяет разные зловредные идеи. Кроме сего, разлучась с своею женою, ведет безнравственную жизнь и, пользуясь своим общественным положением, вступает в разные предосудительные торговые операции.
Ввиду вышеизложенного, не признается ли нужным г. Филиппеусу воспретить проживание в С. Петербурге»[230].
Анонимное письмо всколыхнуло сравнительно спокойную жизнь нашего героя. Куда бы ни обращались полицейские администраторы, отовсюду получали крайне нелестные сообщения о поведении бывшего подчиненного. Наверное, по распоряжению главноуправляющего III Отделением Мезенцова за Константином Федоровичем установили постоянную слежку. 16 апреля 1877 года Мезенцову вручили очередную сводку агентурных наблюдений. В ней говорилось о связях Филиппеуса с Турецким посольством в Петербурге. Оказалось, что его там знают по фамилии Филиповский[231]. Коли придумал псевдоним (кличку), то есть что скрывать. В следующем донесении подтверждается идентификация Филиповского – Филиппеуса и сообщается, что по его просьбе всю корреспонденцию, поступавшую в Турецкое посольство на имя Филиповского, сотрудники посольства передавали по адресу: Офицерская ул., 16, кв. 12[232]. Из очередного донесения от 19 апреля в III Отделении узнали, что их прежний сослуживец уже три дня как покинул Петербург[233]. Некто, читавший этот текст, написал на первой странице документа, что Филиппеусу срочно покинуть Петербург советовал заведующий секретным отделением Канцелярии петербургского обер-полицмейстера Ф.А. Колышкин, следовательно, не со всеми прежними коллегами были порваны связи. Приведем полный текст последнего донесения:
«Агентом узнано, что Филиппеус 16-го сего Апреля, в Субботу с 10-ти часовым вечерним поездом отправился будто бы по Николаевской железной дороге для сопровождения своей любовницы Мартини. Он обещался в тот же день возвратиться и рассчитаться за квартиру, но до сего времени этого не исполнил.
В Пятницу, 15-го Апреля, в квартире Филиппеуса был Судебный Пристав для описи имущества по какой-то претензии. Описанного имущества оказалось рублей на 5 или 6. Филиппеуса разыскивает полиция»[234].
С горизонтов политической полиции Константин Федорович исчез на целое десятилетие. Наверное, продолжал заниматься коммерцией, но не очень удачно – иначе мы о нем больше никогда не услышали бы, но нет, нам еще несколько раз придется встретиться с ним. Как известно, в марте 1881 года с согласия Александра III родилась «Священная дружина» (иногда ее называют «Золотая дружина», «Святая дружина», «Охранная дружина», «Добровольная охрана»)[235]. Эта законспирированная аристократическая организация тщетно пыталась подменить правоохранительные органы в борьбе с революционными сообществами. В дневнике члена Исполнительного комитета «Священной дружины», начальника Петербургской агентуры, генерал-лейтенанта В.Н. Смельского в записи от 11 сентября 1882 года Филиппеус упоминается как один из активных участников «Священной дружины»[236]. Конечно же, бывший глава политического сыска империи очень даже подходил для этой странной организации, самодеятельно, дилетантски занимавшейся политическим сыском, а роль ее участника очень подходила Филиппеусу – вся верхушка «Священной дружины», ее основатели и руководители принадлежали к высшему свету, и не просто к высшему свету, а вплотную стояли к трону. Связи, авторитет, отблеск престола, как все это требовалось не очень удачливому коммерсанту и аферисту Филиппеусу. В дневнике Смельского он упоминается рядом с любимцем Александра III, бывшим столичным градоначальником, генерал-майором М.Н. Барановым, отстраненным от должности за каскад неразумных поступков, перемешанных с мюнхаузеновской ложью. Но вращаться в обществе великосветских сыщиков Константину Федоровичу посчастливилось всего около года – не судьба. В начале декабря 1882 года «Священная дружина» тихо ушла в небытие. По настоятельному требованию руководителей политической полиции министр внутренних дел граф Д.А. Толстой убедил молодого монарха распорядиться распустить это противоестественное общество.
Последнее упоминание о К.Ф. Филиппеусе в делах Департамента полиции (III Отделение прекратило свое существование в 1880 году) датируется 28 ноября 1887 года. Это справка: в первой ее части перечисляется все уже известное нам о Филиппеусе, далее сообщается, что
II сентября 1887 года он просился на службу в Департамент полиции, но получил отказ. Заканчивается справка следующими словами: «ни в чем предосудительном замешан не был. <…> Большая часть из получаемой им пенсии идет на уплату долгов»[237]. Внизу, под текстом справки, исполненной писарским почерком, имеется следующая надпись, принадлежащая кому-то из департаментского начальства:
«В деле бывшего 3 Отделения Собственной Его Величества Канцелярии находилась в запечатанном конверте переписка, по вскрытии которой оказалось, что г. Филиппеус во время службы своей в названном учреждении и по оставлении оной отличался образом жизни и поведением далеко не безупречным»[238].
Александр III, приводивший своих подданных в священный трепет, не располагал к каким бы то ни было разоблачениям, все помнили таинственную кончину прославленного генерала М.Д. Скобелева. В учреждениях, связанных с политическим сыском, служили новые люди, не их тайны были известны Филиппеусу, никого уже не волновало, выдаст ли кто-нибудь устаревшие секреты несуществующего III Отделения или нет. Пришлось и далее перебиваться случайными заработками с полей коммерции, унавоженных аферами.
В 1893 году наш герой ненадолго превратился во второго редактора журнала-газеты «Гражданин». Редактором-издателем «Гражданина», владельцем и вождем его с 1872 года был князь В.П. Мещерский, человек весьма близкий к трону, черный монархист, неистовый реакционер и шовинист. Первые встречи Мещерского с Филиппеусом вполне могли состояться в 1874 году, когда бывший глава политического сыска, обосновавшись в Берлине, грозился завалить русские газеты «торговыми объявлениями». Возобновление их знакомства относится к блаженным временам «Священной дружины», когда оба они играли в ней активную роль и тесно соприкасались друг с другом.
С молодых лет Константин Федорович имел склонность к литературным занятиям, изредка пописывал статейки в газеты и даже журналы, в крупных библиотеках можно отыскать две его брошюры на сельскохозяйственные темы. Почему так недолго пришлось ему редакторствовать в «Гражданине», мы не знаем. Мещерский ни в воспоминаниях[239], ни в дневниках[240] ни разу о нем не упоминает. Оглядываясь на суетную жизнь нашего героя, невольно приходишь к мысли о том, что не по своей воле покинул он солидный кабинет редактора, отказался от хорошего оклада и такого милого общества – почти как в «Священной дружине».
Неуживчив и непоседлив был Константин Федорович, или жизнь его делала таким… Приведем петербургские адреса последних лет его жизни: 1894 год – Екатерининская ул., 6; 1895 год – Спасская ул., 27; 1896 год – Малая Итальянская, 39; 1897 год – Бассейная, 30. В адресных же книгах Петербурга за 1898 год его фамилия отсутствует, но в этом году он еще был жив, хотя бы несколько месяцев. Его жена и дочь (с Еленой Георгиевной он разведен не был, и она писалась коллежской советницей) снимали квартиру по Малой Итальянской, 26. С 1899 года Е.Г. Филиппеус в адресных книгах называется вдовой коллежского советника. Возможно, в последние месяцы жизни Константин Федорович переселился к жене и дочери, возможно, не зарегистрировал новый адрес или куда-то выехал из Петербурга. Ни в одном некрополе его фамилия не упоминается, но год его смерти – 1898, Елена Георгиевна скончалась в 1913 году, следы Александры Константиновны теряются после 1917 года, замужем она не была, на ней пресекается линия К.Ф. Филиппеуса.
Вот и все. Перед нами прошла недолгая беспокойная жизнь человека. С пропусками, пунктиром… Но некоторое представление о нем, о чертах его характера мы смогли получить. То, чего нам не удалось отыскать в архивах и книгах, дорисует ваше воображение и воспроизведет цельный, законченный портрет одного из руководителей политического сыска Российской империи.
Архивы центральных органов политического сыска
Несмотря на то, что в исторической записке за 25 лет существования III Отделения, его главноначальствующий граф А.Ф. Орлов писал, что документы ведомства «требуют тем строжайшего сохранения, что большая часть из них по содержанию должна оставаться в непроницаемой тайне»[241], в течении целых двадцати лет с момента создания в 1826 году высшего органа политической полиции архива в его составе не было. Законченные делопроизводством и не требующиеся для справок дела сносились в подвал, «секретные» хранились в запираемых шкафах, а прочие сваливались на полу в каждом из структурных подразделений III Отделения (экспедициях).
Поводом для устройства архива послужил случай. Император Николай I решил проинспектировать архив МИД. Отправившись туда в сопровождении начальника III Отделения А. Ф. Орлова и оставшись чрезвычайно довольным устройством архива, государь на обратном пути спросил шефа жандармов об архиве его ведомства. А.Ф. Орлов вызвал управляющего III Отделением Л.В. Дубельта и попросил разобраться. В сопровождении одного из чиновников Дубельт спустился в подвал и нашел там груды неразобраных, грязных и подмоченных водою дел. «Дубельт пришел в ужас, немедленно был составлен доклад, отведена под помещение архива огромная зала, месяца в четыре она украсилась великолепными шкафами красного дерева, тысячью картинок с золотыми гербами и надписями…, одним словом спустя полгода архив III Отделения по наружному виду далеко перещеголял архив министерства иностранных дел», – вспоминал чиновник III Отделения А.М. Петров[242].
Действительно, с конца 1846 года начинаются активные работы по организации архива. В самом здании на Фонтанке, 16 подбирается и ремонтируется помещение под размещения архива, приобретается мебель, канцелярские принадлежности, заключаются договоры с переплетчиками на изготовление коробок со специальными ярлыками, отпечатанными червонным золотом[243]. Для хранения описей, указателей и всеподданнейших докладов заказываются специальные шкафы красного дерева, закупается противопожарный инвентарь – трубы, лестницы, багры, ведра и т. п. Общий счет на устройство архива составил 5 тыс. руб. серебром[244].
Первое время архив занимал две комнаты и состоял из комнаты для сотрудников и «большой залы» для хранения дел площадью около 145 кв. метров. В 1851 году было завершено строительство специальной архивной пристройки к основному зданию III Отделения. В этой пристройке архив просуществовал до 1917 года.
Уже в 1847 году архив принял на хранение законченные делопроизводством дела всех экспедиций за 1826–1846 гг. и дела упраздненной в 1826 году Особенной канцелярии МВД. Все дела, находящиеся в подвале, были перенесены, разобраны и поставлены в коробки. Общее количество принятых дел составило 41835[245]. Большая работа по нумерации, подшивке, описанию, составлению описей легла на плечи одного чиновника А.А. Галлера, именуемого по штату III Отделения «заведующим устройством архива». Только в 1849 году был утвержден специальный штат архива в составе начальника и двух его помощников[246]. Для архива предполагалось подбирать «самых надежных и не из молодых чиновников[247]». Как правило, назначаемые на пост начальника архива чиновники имели высшее или среднее образование и большой стаж работы в должности канцелярского служащего. Первым начальником архива был назначен все тот же Галлер «с правами и преимуществами помощника старшего чиновника и с производством содержания по особому повелению»[248]. На штаты архива из Государственного казначейства была выделена сумма в размере 2230 руб. серебром в год[249]. Для технической работы к архиву прикомандировывались чиновники из экспедиций и военные из Штаба корпуса жандармов. К 1860 году вместе с прикомандированными в архиве числилось 20 человек. Рабочий день продолжался с девяти часов утра до четырех часов пополудни, с семи до девяти часов вечера оставался дежурный, а начальник архива и ночью был «готов в случае дел для справок»[250], для чего имел казенную квартиру в самом здании III Отделения.
В течении тринадцати лет, т. е до конца 1859 года архив занимался разборкой, приведением в порядок и описанием всех сданных дел. Были установлены нормы для выполнения тех или иных видов работ. Так, например, дневные нормы проверка листажа и нумерация составляли 2000 листов, написание обложек – 80, просмотр дел – 20[251]. В ноябре 1859 года последовало распоряжение главного начальника III Отделения В.А. Долгорукова «по приведению архива в окончательное устройство» и с этого времени архив стал принимать на хранение дела текущего делопроизводства[252]. Тогда же были утверждены правила о порядке хранения и уничтожения оконченных производством дел III Отделения. По правилам все оконченные делопроизводством дела хранились в экспедициях три года, а затем подлежали передачи в архив. Перед сдачей дел в архив проводилась «экспертиза ценности» документов. Дела первого разряда предназначались к постоянному хранению и состояли из документов, содержащих переписку с правительственными учреждениями по каким-либо важным вопросам, резолюции императоров, годовые отчеты, формуляры вышедших в отставку или умерших чиновников III Отделения. К делам с временными сроками хранения (8,12,15,25 лет) относились периодические справки, дела о назначении пенсий, пособий, жалобы и претензии. Дела, состоящие из простой канцелярской переписки подлежали уничтожению.
Из всех дел, сдаваемых в архив, извлекались всеподданнейшие доклады и отчеты главного начальника III Отделения. Вместо них в делах с 1826 по 1847 годы были оставлены краткие записи с названием доклада, а в делах за последующие годы полные копии докладов. Доклады сшивались в хронологическом порядке и хранились отдельно в кабинете управляющего III Отделением[253].
Достаточно долго обсуждался вопрос о способе уничтожения ненужных дел. В большинстве правительственных учреждений, а также в Военном министерстве секретные дела подлежали сожжению, а прочие дела продавались на бумажные фабрики, на вырученные от продажи деньги награждали чиновников. Однако, начальник архива III Отделения считал что «в некоторых случаях денежный интерес должен быть принесен в жертву высшим соображениям, когда в разряд дел, подлежащих уничтожению, поступают делопроизводства, не допускающие по содержанию своему огласки без вреда для Правительства или для частных лиц, до коих дела касаются. В этих случаях конечно необходимо предавать дела уничтожению, не стесняясь непроизводительностию такой меры»[254]. Все дела без исключения предлагалось сжигать за городом в безопасном месте. Перед уничтожением из дел предлагалось изымать чистые листы с целью обращения их на канцелярские надобности – склеивались пакеты, печатались бланки. И все же III Отделение отказалось от физического уничтожения ненужных дел. Решено было такие дела складывать в мешки, запечатывать печатью учреждения и сдавать коменданту Петропавловской крепости для хранения в одном из казематов. И только в 1874 году ввели порядок уничтожения дел путем продажи их на бумажные фабрики, а секретные сжигали. Всего к 1917 году было уничтожено как «времянка» около половины от общего количества дел, заведенных делопроизводством III Отделения с 1826 года.
Основным источником комплектования архива являлись дела всех пяти экспедиций III Отделения. Сюда же поступали и дела упраздненных следственных комиссий: Особенной канцелярии МВД 1812–1826, Комиссии 1849 года по делу Буташевича-Петрашевского, Комитета 1848 года по делам печати, Следственной комиссии 1862 года по производству дел о распространении революционных воззваний и пропаганде. Поступали в архив и некоторые бумаги, оставшиеся после смерти Александра I, великого князя Константина Павловича, Ф.В. Растопчина, М.М. Сперанского, А.Х. Бенкендорфа и др.
Справочный аппарат III Отделения был целиком приспособлен для розыскных целей полицейского ведомства. На дела каждой экспедиции по годам составлялись описи, так называемые «реестры бумагам». В каждой экспедиции заводились «алфавиты делам», куда записывались фамилии лиц с указанием поисковых данных, проходивших по делам экспедиции. После создания архива в него были переданы все алфавиты из экспедиций, и на их основе был создан «Общий алфавит делам III Отделения»[255]. Его созданием и пополнением занимался помощник начальника архива. Первоначально в него заносились только фамилии лиц, указанные на обложках дел, в 1870-е годы начинается полистный просмотр всех дел III Отделения с внесением всех фамилий в алфавит. И хотя эта работа продолжалась уже и в Департаменте полиции, доведена до конца так и не была. Многие исследователи, в частности И.В. Оржеховский, считают «Общий алфавит делам III Отделения» алфавитом лиц, политически неблагонадежных[256]. Однако, помимо подобных лиц, в алфавит вносились и лица, обращавшиеся в III Отделения с различными просьбами, жалобами, лица, просившие паспорта на въезд-выезд из империи, заводили в алфавите и тематические рубрики (надзор, происшествия, ведомости, архив, путешествия и т. п.).
Существовал в III Отделении и так называемый «секретный архив». Правда, отдельного места для него в помещении выделено не было. Основным местом для хранения секретных дел был кабинет управляющего, его конфиденциальные служебные бумаги. Для характеристики состава документов укажем на некоторые из них: записка о декабристских обществах, поданная Александру I 1821 году, сведения о масонских ложах, донесения агентов из-за границы, анонимные письма о злоупотреблениях высшей администрации, доносы. Преемником III Отделения Департаментом полиции этот комплекс документов был описан, причем описаны документы были так, как хранились в кабинете управляющего: «из бумаг В.А. Долгорукова», «бумаги Фока» и т. п.[257] Кроме этого секретного комплекса, часть особо важных документов с 1851 года начинает выделяться из общего делопроизводства экспедиций. Тогда же в делопроизводственной переписке начинает появляться термин «секретный архив». Определить точное его месторасположение не представляется возможным, вполне вероятно это был опять-таки кабинет управляющего или кабинеты начальников экспедиций. В основном, документы представляли собой перлюстрированные письма, донесения секретных сотрудников, переписку, отражающую рост революционного и антиправительственного движения. Согласно сохранившимся реестрам этого комплекса, документы были сгруппированы в хронологическом порядке, перлюстрированные письма были выделены особо[258].
В августе 1880 года III Отделение было упразднено, а его функции перешли к Департаменту государственной полиции. В наследство Департамент получил также и делопроизводство упраздненного учреждения и его архив. Департамент полиции расположился в известном здании III Отделения по Фонтанке, 16, а следовательно, передача дел упраздненного ведомства проводилась лишь путем физического переноса «старых» дел в архив без каких-либо проверок сохранности, экспертизы ценности или нумерации листов. Четкой границы делопроизводства Департамента полиции в первые годы его существования не было. Часто дела, начатые в III Отделении, заканчивались уже в Департаменте полиции, а документы подшивались в соответствующие дела III Отделения. Правила, разработанные для архива III Отделения в 1859 году, действовали до 1892 года. В течении 10-ти лет в архив перетаскивали тюки, ящики, баулы не только с бумагами и книгами, но и с вещественными доказательствами по различным делам (вплоть до стереоскопов, фотографий, картин, медальонов), а иногда и с вещами умерших арестантов Петропавловской крепости[259]. К 1890 году в архиве Департамента полиции насчитывалось 40472 дела упраздненного III Отделения[260]. Руководство архива неоднократно информировало начальство, что архив превратился в «склад» и уже не в состоянии принимать на хранение законченные делопроизводством дела Департамента полиции. Оказалось также, что в архиве отсутствует некоторое количество дел, которые в свое время были запрошены в делопроизводства и в течении 10-ти лет в архив не возвращены. В результате, в период 1894–1906 гг. архив был занят приведением в порядок документов, разбором и уничтожением дел с истекшими сроками хранения, составлением предметных указателей и выработкой правил по сдаче и приему дел в архив, о выдаче дел из архива в делопроизводства. С 1906 года архив Департамента полиции уже начинает регулярно и планомерно получать дела из делопроизводств. К 1917 году в архиве насчитывалось 140000 дел Департамента полиции за 1880–1904 годы[261]. Дела 1905–1917 в архив не поступали, а хранились в делопроизводствах, составляя так называемый «текущий архив». Для этих дел были выработаны специальные правила, обеспечивающие их сохранность. В каждом делопроизводстве был свой «хранитель дел», в обязанности которого входило сохранять дела в особом шкафу в полном порядке, выдавать их под расписки только лицам, перечисленным в особом списке, ежедневно докладывать заведующему канцелярией об отсутствии тех или иных дел. Правила прописывали также, чтобы «все чины Департамента по окончании занятий ни под каким видом не в праве оставлять отдельные бумаги, переписки и дела на столах, этажерках, подоконниках и других открытых местах, а обязаны запирать их в шкафу, ключи от которого передаются регистратору»[262]. Правила приема, хранения и уничтожения архивных дел были утверждены директором Департамента полиции Н.П. Петровым 15 декабря 1894 года и по существу мало чем отличались от правил III Отделения. Дела должны были поступать в архив по сдаточным описям, подшитыми в строгом порядке, пронумерованными и иметь внутренние описи бумагам. Против каждого дела должна быть обязательная отметка о сроках его хранения. Периодически срок хранения определенных дел истекал и они назначались к уничтожению. Способ уничтожения старых дел был такой же, как во многих правительственных учреждениях – дела продавались на бумажные фабрики, где в присутствии чиновников архива перемалывались в бумажную массу. Деньги, полученные от продажи, поступали в министерство финансов, которое половину от вырученной суммы перечисляло в МВД на смету Департамента полиции на канцелярские надобности[263].
Затрагивая вопрос о комплектовании личного состава архива Департамента полиции, следует отметить общие принципы формирования штата этого ведомства. Они были изложены М.Г. Лорис-Меликовым в 1880 году. Оптимальное решение штатного вопроса представлялось ему в создании учреждения с минимальным числом высококвалифицированных сотрудников с более высоким окладом и высоким классом должностей по сравнению с другими департаментами МВД. Это мотивировалось тем, что «по особому свойству многих, если не большинства дел Департамента государственной полиции, делопроизводство в оном может быть вверено только таким лицам, которые, обладая необходимыми для службы в высшем правительственном учреждении познаниями и способностями, вполне заслуживают доверия по своим нравственным качествам, выдержанности характера и политической благонадежности. Для таких лиц необходимо должно быть обеспечено приличное служебное положение»[264]. Несмотря на то, что личный состав Департамента полиции был значительно обновлен, все же 21 человек сюда был переведен из упраздненного III Отделения. В основном это были чиновники особых поручений и канцелярские служащие, а также начальник архива и два его помощника. По штату Департамента полиции, утвержденному в 1880 году, архиву полагались начальник в чине коллежского советника с окладом в 2500 рублей годовых и два помощника с окладом по 1500 рублей годовых каждому[265].
Так же как и в III Отделении часть дел Департамента полиции носила секретный характер. В каждом делопроизводстве были специальные шкафы с секретными замками для хранения секретной корреспонденции, а в Особом отделе существовала «секретная комната», так как именно в этом делопроизводстве откладывались дела «политического характера», материалы по секретным сотрудникам, заграничной агентуре, инструкции по ведению политического сыска. Директор Департамента полиции также хранил у себя часть секретных дел, а в его секретарской сосредотачивались дела по уничтожению старых и принятию новых шифров, личная переписка директора по кадровым вопросам Департамента полиции и других подведомственных учреждений.
Говоря об использовании документов архива, следует отметить, прежде всего, исполнение запросов, поступавших как непосредственно от руководства, так и от структурных подразделений учреждения[266]. Значительное количество справок архив подготовил в 1856 году в связи с предстоящей амнистией декабристам. Большая работа проводилась в 1910 году по запросу заведующего Особым отделом Департамента полиции А.М. Еремина о секретных сотрудниках. Было просмотрено более 25 тыс. дел архива, отобрано 162 дела, которые изъяли из архива и передали непосредственно на хранение в Особый отдел. В 1912 году архив исполнял большой тематический запрос, поступивший от директора Департамента полиции о торжествах, юбилеях, праздничных мероприятиях с участием августейших особ. Дело в том, что Россия готовилась отмечать 300-летие Дома Романовых, и все музеи и архивы выявляли в своих фондах подобные экспонаты. Не остался в стороне и архив Департамента полиции, в фондах которого обнаружилось пять грамот XVII века, причем на одной из них имелась собственноручная приписка царя Алексея Михайловича, а остальные были непосредственно связаны с князем Пожарским[267]. Как выяснилось, грамоты хранились в бумагах, оставшихся после смерти управляющего III Отделением М.Я. фон Фока. Грамоты были отправлены министру внутренних дел Н.А. Маклакову и через него при всеподданнейшем докладе поднесены императору Николаю II. В архив грамоты уже не вернулись.
Перечисляя учреждения, которые обращались в архив Департамента полиции за архивными справками, следует прежде всего назвать канцелярию по принятию прошений, МИД, Министерство юстиции. В основном это запросы о наведении справок по семейным, имущественным делам, запросы на лиц при назначении денежных пособий, при определении на службу, при награждении. В основном, архив направлял в учреждения копии с запрашиваемых бумаг, а иногда и вынужден был изымать из дел документы личного характера как то метрические свидетельства, дипломы, свидетельства о болезни, оказавшиеся в определенное время подшитыми к делам, и направлять их владельцам.
Были запросы и от учреждений, связанных с культурой, литературой, журналистикой. Так в 1904 году поступил запрос от Харьковского университета с просьбой отыскать какие-либо письма, рукописи и документы В.Н. Каразина, так как университет готовил к изданию Собрание его сочинений. Достаточное количество документов Каразина хранилось в архиве Департамента полиции, но находилось на особом «спецхранении», поэтому для выдачи копий потребовалось запрашивать высочайшего разрешения. И только когда оно было получено, в Харьковский университет были отправлены копии бумаг Каразина. За срочность данной работы и трудночитаемый почерк документов, с университета запросили двойную плату за копирование – 60 копеек за лист вместо обычных 30-ти.
Следует отметить, что первые хроники революционного движения в России были составлены самими жандармами или заказаны ими определенным лицам. Так в 1880 году по распоряжению III Отделения была отпечатана книга А.П. Мальшинского «Обзор социально-революционного движения в России». В 1882 году к работе по аналогичной теме приступает С.С. Татищев, труд которому был поручен министром внутренних дел Н.П. Игнатьевым и директором Департамента полиции В.К. Плеве[268]. В 1884 году подобный обзор составил уже чиновник особых поручений при Департаменте полиции Н.А. Грифцов, а в 1907 и 1909 году заведующий Особым отделом Департамента полиции Климович. В 1913 году специально прикомандированной к Особому отделу подполковник Ф.С. Рожанов выпустил книгу, освещающую революционное движение в России с конца XVIII века вплоть до 1912 года. Книга была напечатана была в количестве 1000 экземпляров, рекомендована для изучения на курсах подготовки жандармских офицеров, где сам Рожанов читал лекции по аналогичной теме. В 1914и 1916 годах вышли в свет книги полковника А.И. Спиридовича посвященные истории РСДРП и партии социалистов-революционеров[269].
Документы архива использовались и в научных целях. Правда, за время существования III Отделения случаи работы исследователей были единичны. Следует назвать лишь М.А. Корфа, работавшего над историей 1825 года и над биографией М.М. Сперанского. Намного интенсивнее архив начинает использоваться после перехода его в состав Департамента полиции. Более 50 человек посетило архив за период 1882–1916 года. Допуск в архив производился с разрешения министра внутренних дел, дела просматривали и выявляли сами чиновники архива, посетители не могли пользоваться описями и указателями. Иногда дела выдавались не полностью, а с некоторыми изъятиями, т. к. содержали секретные сведения. Дела можно было просматривать только в помещении архива в присутствии даже чиновникам самого Департамента. Выдавать дела во временное пользование в другие учреждения, а уж тем более выдавать исследователям на дом категорически запрещалось. Правда, в каждом правиле есть исключения. И когда личному знакомому министра внутренних дел Святополк-Мирскому известному литературоведу Н.П. Барсукову понадобилось в 1900 году навести в архиве справку о наличии дел об А.С. Пушкине, то Барсукову не только сделали подробную справку об этих делах, но и прислали их заказной посылкой в подмосковное имение[270]. В архив разрешалось приводить с собой переписчиков для копирования или пользоваться платными услугами чиновников архива.
Основные темы, над которыми работали исследователи в архиве Департамента полиции – история литературы, цензуры и журналистики и революционное движение. Встречались и темы по истории железных дорог, театров, университетов, истории церкви. Социальный состав исследователей был довольно однородным – представители чиновничества, военные чины, офицеры Корпуса жандармов, академики, профессора университетов. В период революции 1905–1907 годов двери архива Департамента полиции открываются «политически неблагонадежным» В.И. Семевскому, М.К. Лемке, П.Е. Щеголеву[271].
В некоторых случаях архив передавал документы в другие учреждения. Так в 1903 году архив передал в Пушкинское Лицейского общества 77 документов, включавших в себя автографы писем Пушкина и относящуюся к этому переписку. С передаваемых бумаг сняли копии и подшили их в соответствующие дела. Впоследствии и эти дела были переданы в 1911 году в Пушкинский Дом при Академии наук[272]. В 1907 году в Музей украинских древностей в Чернигове были переданы автографы Т.Г. Шевченко, а в 1914 году в музей при Николаевском кавалерийском училище передаются автографы М.Ю. Лермонтова.
На момент 1917 года в архиве Департамента полиции насчитывалось около 100000 дел III Отделения и 140000 дел самого Департамента за 1880–1904 годы. Дела за 1905–1917 годы находились в делопроизводствах (560000)[273]. Итого – 800000 дел.
В революционные дни 1917 года здание Департамента полиции на Фонтанке, 16 пострадало не столь сильно как здание Петроградского охранного отделения. Разгрому подверглись флигель Департамента полиции, выходивший на Пантелеймоновскую улицу. В нем располагались некоторые делопроизводства Департамента полиции, в частности 5,7, 8, часть 6 и 9 делопроизводств. По свидетельствам очевидцев шкафы здесь были поломаны, разбиты, бумаги через окна выброшены на улицу и сожжены во дворе. К счастью, основные делопроизводства, секретный Особый отдел и архив, которые находились в основном здании, оказались нетронутыми. Очевидец событий, представитель городской милиции в первые дни революции Б.Г. Катенев вспоминал: «Блуждая по бесконечным лестницам и переходам этого огромного здания, топография которого мне была совершенно незнакома, я лихорадочно искал помещение архива, в котором по слухам были сосредоточены личные дела поднадзорных и вообще «политических». Я имел основания бояться, что архив не пощажен, и что таким образом, быть может, погибли бесценные исторические документы. К счастью, мои опасения оказались напрасны. Когда я через некоторое время нашел, наконец, архив, я убедился, что в нем почти все цело – лишь очень немногое и притом совершенно несущественное оказалось порвано и разбросано… Все было в полной сохранности. Я не счел себя вправе прикасаться к этим делам»[274].
Уже 3 марта 1917 года по распоряжению Временного правительства началась перевозка архива Департамента полиции в здание Академии наук. Из-за нехватки помещений в самой Академии архив разделили: дела III Отделения перевезли в помещение Пушкинского Дома и в архив конференции, а дела Департамента полиции в помещение библиотеки Академии наук. В самом здании Департамента полиции на Фонтанке, 16 остались дела текущего делопроизводства за 1905–1917 годы. Летом 1918 года эти три разрозненных комплекса вновь были объединены в помещении бывшего Сената, чем было положено начало создания Петроградского историко-революционного архива. В 1926 году стал подниматься вопрос о перевозке архива в Москву.
Первоначально решено было перевезти только секретное делопроизводство Департамента полиции, дела по наблюдению за РСДРП, об организации политического розыска, постановке секретной агентуры, всеподданнейшие доклады, т. е. так называемое «текущие дела» Департамента полиции. В мае три вагона с архивными материалами прибыли в первопрестольную и были приняты представителями Архива революции и внешней политики[275]. На заседании коллегии Центрархива РСФСР от 20 мая 1926 года решено было перевезти в Москву и архив III Отделения, так как он «органически связан с фондами Департамента полиции и что разрыв этих архивов несомненно помешает научно-исследовательским работам»[276]. В июле 1926 года Центрархив направил в ОГПУ письмо с просьбой помочь в организации скорейшей и беспрепятственной перевозки, и уже в августе 1926 года архив III Отделения был в Москве[277]. В течении 1927–1929 годов в Архив революции и внешней политики еще продолжали поступать отдельные дела III Отделения и Департамента полиции из Академии наук, Института Маркса и Энгельса, Института Ленина, Музея революции[278]. В Москве фонды архивов III Отделения и Департамента полиции стали храниться вместе с фондами Московского охранного отделения и Московского губернского жандармско-полицейского управления, а позже сюда же поступили и фонды Штаба корпуса жандармов, жандармско-полицейских управлений железных дорог, некоторых районных «охранок» – образовался единый массив документов по истории политического розыска России XIX – начала XX веков. Ныне он хранится в Государственном архиве Российской Федерации.
Использование документов архивов органов политического сыска в середине XIX – начале XX в.
Одним из самых закрытых архивов в России с середины XIX в. можно считать архив III отделения с.е.и.в. канцелярии. Документы его использовались, главным образом, для справочной работы ведомства. Справки наводились довольно быстро, так как в архиве был составлен и постоянно пополнялся «Общий алфавит делам», в который вносились все сведения о лицах и предметах, заинтересовавших в свое время полицейское ведомство. Большая справочная работа проводилась в 1855–1856 гг., когда готовился проект манифеста об амнистии декабристам[279].
Исследователей к работе с документами архива, как правило, не допускали. Первая попытка получить доступ к ним принадлежит М.А. Корфу, который в 1846 г. направил в III отделение письмо с просьбой ознакомиться с делом М.М. Сперанского. Однако разрешение на это получено не было[280]. Труд о М.М. Сперанском вышел спустя 15 лет, в 1861 г., и как писал М.А. Корф «с некоторыми, в последнее время вновь открывшимися фактами»[281]. В это время III отделение выслало М.А. Корфу дела на дом, так как в 1856 г. он получил от Александра II разрешение на допуск «во все архивы, гласные и секретные, с уполномочием брать из них к себе как реестры, так и все нужные дела»[282]. При подготовке третьего издания своей книги «Восшествие на престол Николая I» в 1857 г. М.А. Корф получил из архива III отделения справку о бывших еще в живых декабристах[283].
В марте 1872 г. в архив III отделения обратился полковник Д.А. Кропотов с просьбой посмотреть дела о М.Н. Муравьеве. Просьба была отклонена, вероятно потому, что Кропотов был привлечен в 1849 г. к дознанию по делу М.В. Буташевича-Петрашевского и полтора месяца просидел в Петропавловской крепости[284]. Все же в 1874 г. книга «Жизнь графа М.Н. Муравьева» вышла, правда, как указывал сам автор, не отличалась «ни совершенством, ни полнотой уже потому, что мы имели доступ только в некоторые архивы»[285]. Других случаев обращения исследователей в архив III отделения не известно.
В 1880 г. III отделение было упразднено, его функции перешли к Департаменту полиции. Туда же перешел и его архив, который составил основу для архива Департамента полиции. В это время материалы архива III отделения становятся доступными для исследователей, архив приобретает функции «ведомственного исторического» архива. В период с 1882 по 1916 гг. его посетило более 50 человек (1882–1889 – 4 человека, 1893 – 13, 1901–1906 – 17, 1909–1916 – 17 человек). Допуск в архив производился только с разрешения министра внутренних дел, а иногда требовалось и «высочайшее соизволение». Прошение или ходатайство о допуске подавалось, как правило, на имя директора Департамента полиции с обязательным указанием темы исследования. По всем делопроизводствам наводились справки о «политической благонадежности просителя»; архив представлял сведения о наличии интересующих дел. Начальник архива в докладной записке на имя директора Департамента полиции высказывал свою точку зрения о целесообразности допуска исследователя в архив. Директор департамента составлял аналогичный документ на имя министра внутренних дел. Вся эта бумажная волокита длилась полтора-два месяца, а иногда и полгода. Но и после получения допуска в архив исследователи сталкивались с еще одной трудностью – согласно существующим в архиве Департамента полиции правилам не разрешалось пользоваться описями дел и указателями[286]. Дела выявляли для исследователей чиновники архива.
Существующий, как отмечалось выше, «Общий алфавит делам» являлся неудобным для пользования, громоздким[287] и неполным, поэтому в 1896 г. в архиве Департамента полиции приступили к детальной регистрации всех сведений, находившихся в архивных делах III отделения[288]. Сведения выносились на карточки, с указанием года, номера экспедиции, дела и страницы. Карточки систематизировались по темам (рубрикам), а внутри рубрики по подрубрикам. К картотеке был составлен указатель, в котором для облегчения поиска темы располагались в алфавитном порядке с указанием номера рубрики и подрубрики. При помощи этой картотеки архивисты Департамента полиции быстро находили нужные сведения и наводили справки для исследователей. Картотека не утратила своего значения и в наши дни.
Темы работ исследователей можно разделить на три группы: первую и самую многочисленную составляли работы, посвященные цензуре, журналистике, писателям. Ко второй группе относились работы, связанные с общественным и революционным движением. В третьей группе представлены исследования, связанные с различными вопросами: история университетов, полков, Отечественная война 1812 года, сооружение железных дорог в России и др.
Дела просматривались исследователями в помещении архива при «надлежащем контроле» со стороны чиновников. Дела не разрешалось выдавать во временное пользование в другие учреждения, а тем более, отсылать исследователям на дом. Даже чиновники Департамента полиции работали с документами только в помещении архива. В некоторых случаях с дел разрешалось снимать копии[289]. Копии снимали либо сами исследователи, либо чиновники архива. В последнем случае с исследователей взималась плата – 30 коп. за скопированный лист[290]. Для опубликования в печати сведений, почерпнутых из архивных дел, требовалось представить их в Департамент полиции для рассмотрения.
Первым исследователем, который в 1882 г. получил допуск в архив, был генерал Н.Ф. Дубровин. Его интересовали материалы о войне 1812 года, находившиеся в бумагах министра полиции А.Д. Балашова, и материалы, связанные с польским восстанием 1830 г. Материалы были выданы «По высочайшему соизволению», а в 1895 г. Н.Ф. Дубровин получил «дозволение заниматься просмотром дел архива без ограничения»[291].
В первое время в архиве занимались лица, зарекомендовавшие себя «политически благонадежными». Так, в 1889 г. князь Н. Голицын изучал дела, относящиеся к роду Голицыных; в 1893 г. состоящий при Министерстве внутренних дел К. Данилевский работал над биографией Г.П. Данилевского; в 1893 г. чиновник особых поручений при министре путей сообщения Кутайсов знакомился с документами о сооружении железных дорог в России; академик М.И. Сухомлинов смотрел в 1894 г. дела о М.Ю. Лермонтове, готовя издание сочинений поэта; А.Г. Достоевская и Н. Гофман в 1898 г. – дела М. Буташевича-Петрашевского для подготовки биографических материалов о Ф.М. Достоевском; В.И. Саитов, П.А. Ефремов, А.С. Суворин, С.С. Сухонин – дела об А.С. Пушкине при подготовке изданий его сочинений и т. п. В 1905 г. к материалам архива были допущены «политически неблагонадежные» лица – М.К. Лемке и П.Е. Щеголев. За М.К. Лемке перед министром внутренних дел П.Д. Святополк-Мирским ходатайствовала Академия наук. Разрешение на занятия в архиве было получено в 1905 г. М.К. Лемке интересовали дела о деятельности III отделения как цензурной инстанции с 1826 по 1855 г., сведения для биографии известных литераторов и цензоров, а также все дела, касающиеся литературной и общественной жизни России за время царствования Николая I. При работе с материалами М.К. Лемке использовал такой метод: «Те немногие дела, главная часть которых так или иначе была уже оглашена в литературе, только просматривал, не сделано ли каких-нибудь существенных упущений и ошибок: все же остальные дела, совершенно неизвестные или искаженные до неузнаваемости, описывал собственноручно, когда полностью, когда в извлечениях, смотря по серьезности содержания»[292]. Так, например, М.К. Лемке имел возможность основательно ознакомиться и скопировать дела, касающиеся эмигрантов-литераторов: А.И. Герцена, Н.П. Огарева, Н.П. Сазонова, П.В. Долгорукова, В.А. Энгельсона[293]. Планы М.К. Лемке были обширны, он хотел не ограничиваться николаевской эпохой и довести материалы о литераторах-эмигрантах до 1870–1880 гг. Потребовалось новое прошение директора Департамента полиции о допуске к делам, касающимся эпохи царствования Александра II. Однако это прошение было отклонено ввиду того, что время Александра II «еще свежо в памяти его современников и в настоящее тревожное время опубликование документов, относящихся к указанному периоду, является нежелательным и неудобным»[294].
М.К. Лемке проработал в архиве до середины 1906 г., когда ему было разрешено ознакомиться с политическими делами 60-70-х годов в сенатском архиве, в частности, с делами Н.Г. Чернышевского и В. Обручева, и в Московском архиве Министерства юстиции с делами Н.И. Костомарова, П.Г. Заичневского, П.Э. Аргиропуло, Н.В. Шелгунова. В июле 1907 г., желая возобновить работу в архиве Департамента полиции, он вновь обратился туда с просьбой просмотра дел об А.С. Пушкине на предмет сверки подлинных дел с уже напечатанными в 1906 г. С.С. Сухониным в книге «Дела III отделения об А.С. Пушкине» и которые, по мнению М.К. Лемке, имели массу ошибок[295]. Но Департамент полиции просьбу отклонил, сославшись на перемещение дел опроизво д ств[296].
На основании собранных и обработанных материалов М.К. Лемке была написана книга «Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. По подлинным делам III отделения С.Е.И.В. канцелярии» (СПб., 1908; переиздана в 1909 г.), в которой показаны история III отделения, его роль в цензуре, а также литературная и общественная жизнь в России до середины XIX в. В конце книги приводятся очерки о П.Я. Чаадаеве, А.С. Пушкине, П.В. Долгорукове, П.Г. Головине.
Работая в архиве М.К. Лемке изучал также документы о революционном движении в николаевской России и публиковал на основе архивных данных статьи. В частности, статья о кружке братьев Критских[297] была написана на основе документов 1-й экспедиции (Д. 269 за 1827 г. и Д. 203 за 1828 г.).
В 1905 г. Академия наук ходатайствовала о разрешении П.Е. Щеголеву заниматься в архиве Департамента полиции. Рассмотрев сведения о П.Е. Щеголеве, который в 1899 г. привлекался к двум дознаниям: по обвинению в принадлежности к тайным студенческим организациям в Петербурге и в устройстве кружка с целью противоправительственной пропаганды среди рабочих Петербурга[298], директор Департамента полиции С.Г. Ковалевский все же разрешил ознакомиться с делами, относящимися к литературной жизни эпохи Николая I. В 1905 г. вышли книги П.Е. Щеголева «А.С. Грибоедов и декабристы (по архивным материалам)», «Первый декабрист Владимир Раевский: Из истории общественных движений в России в первой четверти XIX века», а также статья в журнале «Исторический вестник» «Дуэль Пушкина с Дантесом (новые материалы)», написанные на основе документов архива Департамента полиции.
В 1906 г. директор Департамента полиции М.И. Трусевич, переговорив с министром внутренних дел П.Н. Дурново, наложил на докладе начальника архива по вопросу «нежелательности» продолжения занятий в архиве П.Е. Щеголева ввиду имеющихся о нем сведений следующую резолюцию: «По докладе г[осподин Министр приказал, ввиду продолжительной неявки г. Щеголева к занятиям и состоявшегося допущения его не в установленном порядке, прекратить эти занятия»[299].
В декабре 1915 г. П.Е. Щеголев вновь возобновил ходатайство о допуске в архив. На сей раз он хотел ознакомиться с описями III отделения до 1840 г., с делами о декабристах и А.С. Пушкине. Однако ходатайство Щеголева было оставлено без последствий по причине, «что противоправительственная деятельность литератора из крестьян Воронежской губернии П.Е. Щеголева вполне установлена и что он, допущенный к литературным занятиям в архиве Департамента полиции, злоупотребил оказанным ему доверием»[300]. И только в феврале 1917 г., став председателем Особой комиссии для расследования деятельности Департамента полиции, П.Е. Щеголев получил доступ к интересовавшим его материалам.
С материалами революционного движения, в основном, декабризма, впервые ознакомился в 1883 г. Н.Ф. Дубровин. В 1898 г. с ними работал сын декабриста С.Г. Волконского М.С. Волконский, в 1902 г. – С.А. Панчулидзев. В 1904 г. доступ к материалам получил В.И. Семевский. Впервые В.И. Семевский обратился в архив Департамента полиции в 1890 г. Его интересовали материалы, связанные с бытом рабочих на частных приисках в Сибири. По приказанию министра внутренних дел И.Н. Дурново были сделаны запросы в министерства государственных имуществ и народного просвещения, в архивах которых в свое время занимался В.И. Семевский. Министр народного просвещения И.Д. Делянов ответил, что «ввиду отзывов специалистов о научных достоинствах и направлении трудов Семевского, он не считает возможным допустить его к занятиям в архиве»[301]. Департамент полиции отклонил просьбу В.И. Семевского. В 1904 г. последовало ходатайство секретаря Академии наук С.Ф. Ольденбурга о допуске В.И. Семевского в архив Департамента полиции к делам о судьбах декабристов после 1826 г. С.Ф. Ольденбург уведомил министра внутренних дел П.Д. Святополк-Мирского, что В.И. Семевскому по высочайшему соизволению было разрешено заниматься декабристскими делами в архиве. В.И. Семевский работал с документами архива Департамента полиции до 1907 г., когда вследствие перемещения делопроизводств, архив для занятий был закрыт. За время работы В.И. Семевским были просмотрены дела о декабристах И. Поджио, М.А. и Н.А. Бестужевых, В. Дивове, А. Пестове, а также материалы об общественном и революционном движении за время царствования Николая I и Александра II. На основании собранных в архиве данных В.И. Семевским была написана книга «Политические и общественные идеи декабристов» (СПб., 1909). Однако отдельные исследования, в основу которых были положены дела, просмотренные в архиве в 1904–1907 гг., вышли после 1917 г.; в их числе «Кирилло-Мефодиевское общество 1846–1847 гг.» (М., 1918), «М.В. Буташевич-Петрашевский и петрашевцы» (М., 1922). В 1911 г. В.И. Семевский вновь возобновил ходатайство о занятиях в архиве по материалам о А.И. Герцене и Н.П. Огареве. Ходатайство было отклонено: к этому времени историк зарекомендовал себя лицом «политически неблагонадежным», а архив Департамента полиции хранил специфическую документацию. Тогда Академия наук обратилась с просьбой о выдаче дел о А.И. Герцене и Н.П. Огареве во временное пользование сроком до 6 месяцев, предполагая дать тем самым В.И. Семевскому ознакомиться с названными делами в библиотеке Академии наук. Но и здесь был получен отказ, так как «занятия по делам архива дозволяются при подлежащем контроле лишь в помещении архива Департамента полиции»[302].
Интересно отметить, что именно в 1910–1913 гг. исследователям чаще всего отказывали в разрешении пользоваться делами архива. Смущали Департамент полиции как темы исследователей, связанные с политической борьбой середины XIX в., так и фамилии исследователей, которые либо сами фигурировали по делам Департамента полиции, либо были замечены в сношениях с «политически неблагонадежными лицами». Связано это было очевидно с возникшим в 1910 г. делом «О выдаче секретных сведений революционным организациям из Департамента полиции»[303], когда его руководство пыталось выяснить, кто из чиновников Департамента или лиц, занимавшихся в архиве, мог сообщать сведения, имевшие секретный характер историку и публицисту В.Л. Бурцеву, известному разоблачителю провокаторов и агентов царской охранки. Заведующий особым отделом полковник А.М. Еремин в 1910 г. в секретном предписании на имя начальника архива просил в срочном порядке сообщить: «кому было разрешено заниматься в архиве и какие именно дела выдавались за время с 1905–1910 гг.»[304]. В связи с этим внимание особого отдела привлек редактор журнала «Всемирный вестник» С.С. Сухонин[305], напечатавший в 1906 г. в № 6–7 своего журнала «Дело о графе ЛьвеТолстом». Особый отдел просил начальника архива проверить, «все ли дела, которые брал С. Сухонин, находятся налицо, а равно все ли бумаги находятся в делах»[306]. Однако все оказалось на месте.
На основании документов архива был написан ряд обзоров по истории революционного движения в России. Принадлежали они перу представителей официальной власти. Одной из первых таких работ явился труд С.С. Татищева, состоявшего в 1881–1883 гг. чиновником особых поручений при министре внутренних дел Д.А. Толстом. По поручению последнего С.С. Татищев в 1882 г. начал составлять хронику социально-революционного движения. В основу были положены дела архива III отделения. Работа состояла из двух томов: революционное движение 1861–1881 гг. и 1894–1905 гг. Работа не была доведена до конца, второй том охватил период 1894–1896 гг. Труд не был напечатан, остался в рукописи[307].
В 1912 г. сотруднику особого отдела Департамента полиции подполковнику Ф.С. Рожанову тоже было поручено заняться изучением вопроса о революционном движении, что вылилось в солидный объемистый труд «Записки по истории революционного движения в России», увидевший свет в конце 1913 г. События в книге изложены только до 1881 г., т. е. за время деятельности III отделения[308]. Сохранились тетради с пометками, выписками Ф.С. Рожанова, где прослеживается, какие именно дела и по какой тематике просматривались им при составлении «Записки». Из 12 823 просмотренных дел были непосредственно использованы для написания книги – 963[309].
Поделиться книгой: