Помоги проекту - поделись книгой:
Первое крупное поручение в III Отделении – тайное приобретение и доставка в Россию архива князя-эмигранта П.В. Долгорукова – заведующий Третьей экспедицией Филиппеус выполнил блестяще[203]. Далее последовали поиски в Европе С. Г. Нечаева [204], аресты и дознания по делу нечаевцев, процессы нечаевцев и Нечаева[205], массовые аресты народников и дознания по делу «о пропаганде в империи». Начальство ценило Константина Федоровича, а монарх знал о существовании верного охранителя спокойствия на необъятных российских просторах.
Сотрудники III Отделения увольнялись со службы крайне редко, мало кто покидал его стены до конца жизни. Увольнение чиновника III Отделения рассматривалось как самая крайняя необходимость – слишком много тайн обременяло их головы. Начальству жилось спокойнее, видя их на Фонтанке, 16. Судя по датам на прошении и докладе о назначении пенсии, никто Константина Федоровича продолжать службу не уговаривал, вопрос об отставке был решен заранее. Чем именно глава политического сыска возбудил против себя недовольство начальства и возбудил ли, мы не знаем. В докладе на высочайшее имя о назначении Филиппеусу пенсии Шувалов отзывался о нем сдержанно, но вполне уважительно, иначе как и зачем просить невыслуженную пенсию… А пенсию главноуправляющий III Отделением выхлопотать для него очень хотел, – благодарный Филиппеус был менее опасен, чем озлобленный. И все же мы располагаем косвенными подтверждениями того, что в последние два года службы Константина Федоровича в III Отделении начальство могло быть им недовольно, а возможно, желало избавиться от потерявшего доверие чиновника.
В начале января 1872 года глава политического сыска вручил управляющему III Отделением А.Ф. Шульцу служебную записку. В ней он сообщил, что еще весной 1870 года заведующий секретным отделением Канцелярии столичного обер-полицмейстера, действительный статский советник Ф. А. Колышкин, представил ему некоего В.П. Колосова. Завязавшееся знакомство продолжилось, вскоре Филиппеус понял, что Колосов – секретный агент Колышкина и что Колышкин желает внедрить его в III Отделение: всегда полезно иметь своего осведомителя в службах соперников. Через некоторое время Колосов вызвался выполнить кое-какие поручения Филиппеуса, не прося за это вознаграждения, и постепенно превратился в платного агента III Отделения. В ноябре 1871 года скончался отец Константина Федоровича, и он через Колосова одолжил в Кредитном банке 1000 рублей на похороны. В декабре обнаружилось, что новый секретный сотрудник политического сыска подвергся судебному преследованию[206]. История пренеприятная, мы вправе заподозрить Филиппеуса в том, что он гасил свой долг Колосову из средств, выдаваемых на содержание секретной агентуры. Ни Шульц, ни более высокое начальство после истории с колосовскими деньгами доверительного отношения к заведующему Третьей экспедицией не переменили. На служебной записке Филиппеуса, через два дня после ее получения, Шульц, написал, что Константину Федоровичу для погашения долга выдана тысяча рублей «заимообразно»[207].
Акушер Колосов безусловно состоял секретным агентом Колышкина и очень хотел попасть на службу в III отделение. С 1869 года он входил в группу лиц, изготавливавших и распространявших фальшивые акции Тамбовско-Козловской железной дороги. Колосов привозил их в Россию из Брюсселя, именно для этого ему требовались заграничные командировки. По приговору суда его лишили всех прав состояния и сослали в Енисейскую губернию[208].
В конце января 1872 года из Министерства финансов в III Отделение поступило требование взыскать с Филиппеуса триста рублей, выданных ему в качестве аванса за перевод, который он не удосужился выполнить. Требуемую сумму III Отделение тотчас перечислило в Министерство финансов, а с должника взыскали из жалования по пятидесяти рублей в месяц[209].
В начале 1874 года за Филиппеусом установили наблюдение – наверное, всплыли какие-то новые неблаговидные поступки. Приведем одно из агентурных донесений, поступивших на имя начальника Штаба Корпуса жандармов, генерал-адъютанта Н.В. Мезенцова (впоследствии главноуправляющего III Отделением):
«Актриса Немецкой труппы Императорских С.-Петербургских Театров девица Эмилия Мартини с лета 1873 г. до половины Февраля 1874 г., то есть до своего временного отъезда за границу, жила по Вознесенскому проспекту в доме Штрауха № 21, кв. № 8, у содержательницы меблированных комнат Струве, вместе с которой самым наглым образом обманывала К.Ф. Филиппеуса, относительно этого имеются следующие сведения: К.Ф. Филиппеус покрывал все расходы Мартини, или, лучше сказать, она была на полном содержании, так что он платил Струве за квартиру, стол и все домашние расходы Мартини, на которые Струве ухитрялась (впрочем, с ведома Мартини, в чем и заключается обман) подавать двойные счета, делясь с Мартини излишне полученными деньгами; наряды также покупались на счет К.Ф. (Константина Федоровича – авт.) в случае если не было денег, Струве бралась приискать деньги, пользуясь при этом большими процентами и вообще эксплуатируя (конечно, при сознательном участии Мартини) К.Ф. самым жестоким образом.
Во все это время К.Ф. бывал у Мартини весьма часто, почти каждый день завтракал с ней или обедал, не пропускал почти ни одного спектакля, в котором участвовала Мартини, причем она почти всегда возвращалась домой в экипаже К. Ф.; несмотря на такое частое у ней присутствие К.Ф., Мартини, по рассказам прежней ее прислуги, не была, так сказать, ему верна и, случалось, тайком от него ездила с другими молодыми людьми и назначала им интимные свидания, в чем также ей способствовала Струве. Необходимо заметить, что Мартини при своей нечестности и отчасти разврате – много уже испытавшая и вполне опытная кокетка, притом, несмотря на ее миловидность и моложавость, она уже не молодая, ей более 25 лет; тем не менее, несмотря на все это, как видно, К. Ф увлекся ею вполне серьезным образом, это отчасти доказывается уже тем, что К. Ф. притворялся перед ней холостым человеком, Мартини же, зная, что это неправда, притворялась, в свою очередь, что верит этому, чтобы тем удобнее эксплуатировать К. Ф.
Хорошие отношения между Струве и Мартини, а через нее и с К. Ф., продолжались только до февраля, с того времени Струве, видя, что нельзя извлекать прежней выгоды, перестала кредитовать К. Ф. и быть ему услужливой (кажется, что в ее руках есть денежный документ, но этого, несмотря на старание, нельзя было узнать наверное); это повело к тому, что Мартини, возвратясь из заграницы, поселилась уже на другой квартире – по Надеждинской улице, на углу Невского проспекта; дом Яковлева, в меблированных комнатах № 34. К. Ф. продолжает бывать у ней по-прежнему и не далее как 29 Апреля был у нее между 12 и 3 часами пополудни, но сама Мартини далеко не оказывает ему прежних ласк, несмотря на то, что К. Ф. по-прежнему продолжает на нее тратиться.
Как видно, Мартини думает бросить К. Ф. и с этою целью была уже несколько раз у Струве, которая по всем признакам приискивает ей нового знакомства.
Говорят, что от К. Ф. Мартини получила дорогие подарки, как, например, между прочим шубу и великолепную парюрю.
30 Апреля 1874 г.»[210].
Не очутился ли Константин Федорович во Франкфурте-на-Майне из-за девицы Эмилии Мартини? В начале августа Е.Г. Филиппеус обратилась в III Отделение с жалобой на беглеца-мужа, отказавшегося содержать ее и их дочь. По повелению монарха с 24 августа госпоже Филиппеус начали выплачивать половину пенсии мужа[211]. После выхода в отставку наш герой с женой своей жить отказался, но официально не развелся.
Вернемся к прошению об отставке. Константин Федорович отправил его в Петербург при длинном препроводительном письме, в котором попытался дать объяснение своему поведению во время пятилетней службы в Третьей экспедиции. Перед нами весьма любопытный, единственный в своем роде документ. За всю более чем полувековую историю III Отделения, этого таинственнейшего учреждения, ничего подобного на бумаге зафиксировано не было.
Приведем его полностью (все постраничные примечания принадлежат автору письма):
«Милостивый Государь
Граф, Петр Андреевич.
В последние два-три года мои служебные и домашние обстоятельства сложились так неудачно, что в связи с мучительною хроническою болезнью привели меня на край того состояния, в котором человек сходит с ума или делается самоубийцей. В настоящее время я вполне инвалид, ни физических, ни умственных сил у меня не осталось достаточно, чтобы с пользою продолжать службу, и по моему мнению добросовестный чиновник, чувствуя себя в таком состоянии, не должен злоупотреблять снисходительностью начальства, особенно когда он занимает важную должность начальника 3-й Экспедиции 3-го Отделения Собственной Его Величества Канцелярии. Отсюда для меня вытекает непременная обязанность покорнейше просить Ваше Сиятельство об увольнении меня от службы, обязанность, которую я исполняю в прилагаемом у сего прошении.
Против ссылки на обстоятельства, делаемой мною в первых строках, можно заметить, что к ней часто прибегают для прикрытия собственных ошибок. Это справедливо; но я не думаю вовсе отрицать, что настоящее положение мое вызвано по крайней мере столько же моими собственными ошибками, насколько, с другой стороны, его создали обстоятельства, от меня не зависевшие. Оставляя в стороне частную и семейную жизнь, хотя и она имела большое влияние на мои служебные отношения, я виню себя по службе в трех главных ошибках, из коих, как прямые последствия, вытекали отдельные ошибочные действия.
Первая состояла в том, что я принял в 1869 году должность Старшего Чиновника 3 Экспедиции, не свойственную ни моему характеру, ни тем привычкам и понятиям, которые успели приобресть надо мною силу второй натуры.
Затем мне следовало просить об увольнении от этой должности тотчас после издания закона 19-го Мая 1871 года[212]. Этого я не сделал, уступив совету Н. В. Мезенцова.
Наконец, осенью прошлого года, излагая в письме к А.Ф. Шульцу убеждение, основанное на трехлетней практике, что применимость закона 19-го Мая требует соединения в одном лице обязанностей заведывающего 3-й Экспедицией и руководителя дознаниями по государственным преступлениям, – я хотя в заключение упомянул, что при таком устройстве дальнейшее пребывание мое в должности становилось невозможным, но не облек этого в форму прямой просьбы об увольнении от должности и тем сделал третью капитальную ошибку, непростительную еще потому, что в это время уже и состояние моего здоровья ставило мне в обязанность очистить место, на котором больной человек не может быть полезен.
3-е Отделение С.Е.В. Канцелярии есть особый мирок. Тогда как в других центральных ведомствах происходит беспрерывная флуктуация[213] личного состава, как вследствие назначений на подведомственные должности в губерниях, так и чрез переходы в другие ведомства – подобной подвижности в 3-м Отделении нет, или она бывала только в исключительных случаях, не опровергающих общего правила. Последствием же общего правила было то, что личный состав Отделения сложился своеобразно, что в среде его выработались особые взгляды и предания, что Отделение стало нечто вроде монастыря и что, вступая в него, нужно навсегда отрешиться от внешнего мира. Тем более необходимо не терять из виду правила, которое преподает народная мудрость, что не следует в чужой монастырь входить со своим уставом.
В Декабре 1868 года, прибыв из Варшавы в Петербург на несколько дней, я удостоился двух продолжительных аудиенций у Вашего Сиятельства. Вам, Граф, известно то обаятельное впечатление, которое производит Ваша личность, и Вы не примете за лесть, если я скажу, что я возвратился в Варшаву совершенно очарованный. Все сказанное мне Вами тогда врезалось в моей памяти; между прочим Вы изволили коснуться того нерасположения, которое общественное мнение питает к 3-му Отделению. Мне тогда в теории казалось возможным направить мнение общества на путь более правильных понятий, но теперь я сознаю, что увлекался.
Не нужда заставила меня искать должности, я и не искал ее; и не приманка большого содержания побудила меня принять предложение, которым Вашему Сиятельству угодно было меня почтить. О содержании, сопряженном с новою должностью, я справился уже в то время, когда мой ответ на официально сделанное мне Н.В. Мезенцовым предложение был отправлен. Оно составляло (кроме 100 рублей в месяц на разъезды) – 2000 р. в год, или на 400 р. менее того, сколько я получал в Варшаве. Ни о каких суммах, предоставленных в распоряжение начальника 3-й Экспедиции, мне не было известно, следовательно, я не мог прельститься ими, как мои доброжелатели неоднократно намекали… В Варшаве мне предстояло, по упразднении Учредительного Комитета, остаться за штатом, с получением полного оклада в течение двух лет; я был еще здоров, и в эти два года мне, вероятно, удалось бы найти коронную должность или частные занятия с не меньшим содержанием. Теперь же мне, телесно и умственно разбитому инвалиду, предстоит голодная смерть или, во избежание ее, – пуля. Там, в пять лет, у меня накопилось мелких долгов и счетов до 1500 рублей; здесь в такие же пять лет я нажил долгу около 9000 рублей…
Итак, я решился перейти на службу в 3-е Отделение, не из денежных расчетов. Меня побуждали к тому, наперекор просьбам жены и советам знакомых, причины иного, менее низменного, отчасти даже романтического, во всяком случае совершенно бескорыстного свойства. Но я пишу не рекламу, а исповедь, и потому умолчу об этих причинах.
Не успев еще познакомиться с чуждым мне делопроизводством, я принял должность 13-го апреля 1869 года, в день заарестования Томиловой[214] и Нечаевой[215]. К текущим делам и к заботам о сколько-нибудь толковом устройстве агентуры сразу прибавились дознания, допросы, розыски, наблюдения, командировки агентов в разные губернии и прочее. Осенью того же года разразилось так называемое нечаевское дело… Исключительная важность этого дела приблизила меня к особе Вашего Сиятельства тем более, что генерал Мезенцов был в отпуску и Вам угодно было лично руководить ходом дела. К Пасхе 1870 года я удостоился почетнейшей награды, ордена св. Владимира, не имея еще других орденов. Зато интриги, клеветы, ябеды, самые подлые вымыслы посыпались с удвоенной силой. Я показывал вид, что пренебрегал этими гадостями, и даже бравировал их; но на деле они положили начало тому нервному расстройству, которым я теперь страдаю, а три месяца дневных и ночных работ, почти без сна, в течение коих, при отсутствии аппетита, я питался почти исключительно чаем и пивом, выкуривая по сотне папирос в сутки, ослабили мое зрение и наградили меня катарром желудка и болезнью мочевых органов.
Действительно, я многое делал не так, как было принято по преданиям 3-го Отделения. И в обществе, составляющем для меня потребность и которого я не избегал, как и оно меня не чуждалось, я держал себя несколько иначе, чем некоторые из моих сослуживцев по Отделению. Но ведь я и не был воспитан в этой школе и, как уже упомянул, должен был начать действовать, не успев даже оглядеться в новой для меня обстановке.
Конечно, я сам виноват. Мне давно была известна пословица: не зная броду не суйся в воду.
Закон 19-го Мая 1871 года издан непосредственно до суда над сообщниками Нечаева. Появись он месяцем позже, то есть после приговора над первой группой обвиняемых, он по редакции и, вероятно, также по содержанию был бы другой, чем теперь; правдоподобнее всего то, что изданием его повременили бы до восполнения некоторых пробелов в Судебных Уставах и Уложении о наказаниях.
Если не могут быть терпимы какие-либо демонстративные действия, которыми чиновник, состоящий на государственной службе, вздумал бы выразить свое несочувствием тому или другому правительственному мероприятию, то, с другой стороны, он без сомнения сохраняет право своевременным оставлением должности уклониться от задачи, которую вообще или для себя лично он признает неисполнимою. На меня как делопроизводителя закон 19-го Мая возлагал, по моему мнению, такую неисполнимую задачу. Я имел намерение устраниться под благовидным предлогом, потому что предвидел и высказывал Н. В. Мезенцову, что об эту скалу неминуемо должна разбиться моя служебная ладья. Николай Владимирович уговорил меня не оставлять службы; я послушался его совета и горько поплатился.
В этом месте я должен позволить себе высказать некоторые политические убеждения, может быть, ошибочные, но имевшие влияния на мой образ действий.
Для России, которую я 23 года изучаю, я не понимаю другого образа правления, кроме самодержавия. Два вида государственного устройства: самодержавие и республику, обыкновенно называют крайними. Они не крайние, а единственные виды, основанные на цельных политических принципах. Так называемое конституционно-монархическое начало есть действительно начало, но не в смысле принципа, а начало конца; это не берег, а паром, ведущий от одного берега – монархического, к другому – республиканскому.
Говоря про великие реформы нынешнего Царствования, к числу главнейших относят судебную реформу, выразившуюся в Уставах 1864 года. Кто привык в серьезных вещах употреблять слова в точном смысле тех понятий, для выражения коих они языком выработаны, тот под словом «государственная реформа» понимает такое преобразование, которое, совершенствуя какую-либо отрасль законодательства, не нарушает принципа, лежащего в основании государственного строя. Коль же скоро основной принцип нарушается, то преобразование переходит в переворот, реформа становится революцией.
Судебные уставы 1864 года представляют, на мой взгляд, этот громадный недостаток. Изучая их в 1865 году, я был поражен их революционным значением, которое на практике выразилось между прочим тем, что породило антагонизм и обоюдное недоверие между двумя большими функциями правительственной деятельности, администрацией и правосудием.
В производстве дел политического свойства этот антагонизм не мог обнаружиться, пока закон 19-го Мая 1871 года не подал к тому повода, поставив 3-е Отделение в непосредственное соприкосновение с прокурорским надзором. Закон 19-го Мая распространяет формы Судебных уставов 1864 года не только на преследование судом, но и на обнаружение государственных преступлений, и не только фактически совершенных уже преступлений, но и приготовительных действий к ним, и тем раскрывает беспредельный простор относительным оценкам.
Чем лучше организована агентура и вообще высшая или государственная полиция, тем скорее и чаще между нею и такой прокуратурой, как наша, должны возникать несогласия и пререкания. Это может показаться парадоксом, а между тем оно неоспоримо. Идеальною была бы та высшая полиция, которая предупреждала бы все государственные преступления. Но для этого она не может обойтись без некоторых из тех приемов, которые входят также в сферу формального дознания. К несчастью, на мою долю выпала такая удача, что во все время, пока я заведывал агентурой, начинания наших социалистоманов были обнаруживаемы еще прежде, чем они успевали совершить какое-нибудь действие, предусмотренное Уложением о наказаниях. Вследствие этого, и так как судебного процесса и обвинительной речи не выгорало, то у членов прокуратуры, для которых политические дела вообще были terra incognita[216] и которые мерили каждый факт на аршин его абсолютной преступности по букве Уложения, сложилось мнение, что все вздор, что все обыски производятся зря и что потревоженные юноши суть благонамереннейшие граждане. В настоящее время большинство этих благонамеренных юношей привлечены к дознаниям уже более серьезным самою же прокуратурой.
С полным уважением я отношусь к личностям тех представителей прокуратуры, с которыми мне привелось иметь дело, сознавая вполне, что они действовали совершенно правильно. Где нет преступления, там обвинительной власти нечего делать и там прокурор, связанный буквою и формалистикой закона, не может утверждать и принимать на свою ответственность действия, вызванные сведениями, которые ему, прокурору, зачастую сообщаются только на словах и без указания на источник, откуда они получены. Искренно жалею, что члены прокуратуры не отнеслись ко мне с тем же беспристрастием, с каким я относился и отношусь к ним; тогда они не имели бы никакого повода питать ко мне ту вражду, которую многие из них выносили за стены канцелярии, распуская про меня в обществе самые возмутительные вещи. Они должны были сказать себе, что как их связывала буква закона, так и я действовал лишь в качестве делопроизводителя, исполнявшего приказания моего начальника. Но задевать моего начальника было не совсем удобно, безопаснее было сорвать злобу на мне и заочно кидать в меня камнями и грязью. Дело известное; calumniatur audacter sempo aleopi hoeret[217]. У нас же неосмысленным грошовым либерализмом всякий любит порисоваться, пока его самого не заденут; гражданская трусость повальна и мышление почитается принадлежащим к области метафизики. При таких условиях не было ничего легче, как распустить про меня, якобы олицетворявшего в себе 3-е Отделение, самую вздорную небывальщину, над которой я иногда смеялся, но которая в результате причинила мне много горя даже в семейном быту.
За истинное счастье лично для себя я почел последовавшее прошлою осенью распоряжение Вашего Сиятельства о передаче дознаний по политическим делам С.-Петербургскому губернскому жандармскому управлению. Будь это сделано двумя годами раньше и будь в то же время агентура, как необходимое орудие при дознаниях, отделена от 3-й Экспедиции, много сил и здоровья мне сохранилось бы, от многих страданий я был бы избавлен, многих упреков я бы теперь себе не делал.
Да, упреков, ибо по мере того как болезненность убивала во мне силу воли, над нею брали верх два злосчастные недостатка моего характера, легкомыслие и ложное самолюбие. Даже если бы я остался жить, моя жизнь была бы навсегда отравлена.
Жизнь, как бы она ни была несчастлива, дорога человеку уже потому, что она есть первая, самая сильная привычка его, и человек, находящийся в здравом уме, не без душевной агонии доходит до того состояния, когда покончить с жизнью для него есть только вопрос дня и часа. Как в телесной агонии, так и в душевной человек не владеет собой и своими поступками, его бьет лихорадка и терзает нестерпимая боль. Ужасное состояние, тем более ужасное, что происходит при полном сознании. Агония прошла, наступило спокойствие, земная борьба, земные расчеты окончены.
Мне часто вспоминается Лавуазье на эшафоте. Его последние слова были: «II у a isi encore quelques bonnes idees»[218]. При этом он в задумчивости указывал на свою голову.
Никогда я не старался мстить моим врагам и недоброжелателям, даже когда имел к тому полную возможность. Большей частью я не старался доискаться их. Всем им я от души прощаю. Сколько мне помнится, я кроме своего семейства и себя самого никому зла не сделал.
Кончая эту длинную исповедь, мне остается искренно, от глубины сердца благодарить Ваше Сиятельство за все Ваши милости ко мне и молить Бога, чтобы Он еще долго сохранял Вам жизнь, здоровье, семейное счастье.
С глубочайшим уважением имею честь быть Вашего Сиятельства покорнейшим слугою Константин Филиппеус.
Франкфурт н/М
22 Июня 1874 года (Hotel d’Angleterre)»[219].
Странное послание. Грозится самоубийством, плаксиво жалуется на состояние здоровья, подорванного непомерно тяжелой службой, преисполненной усердия и даже почти бескорыстного рвения. Философствует об изъянах государственного устройства и ошибочности некоторых законодательных актов, пытается формулировать банальные нравоучения, тоскливо вспоминает, как хороша и уютна Варшава в сравнении с холодным и сырым Петербургом, как радостно дешево в ней было жить. И, наконец, самое главное – перечисляет долги, объясняет, отчего они появились и куда ушли деньги, признается или, вернее, не признается, а цинично объясняет, почему тратил на себя агентурные суммы, и немалые – около 3600 рублей в год, то есть больше своего оклада или две трети от содержания всех секретных агентов 3-ей экспедиции. Может быть, в этом и заключена причина увольнения Филиппеуса? Обнаружили корыстолюбивую девицу Мартини, подозрительно большие траты усердного главы политического сыска, произвели ревизию расходования секретных сумм, отпускавшихся заведующему 3-ей экспедицией на агентуру, и ахнули. Нечист на руку оказался старший чиновник III Отделения Собственной его императорского величества канцелярии. А длинное письмо понадобилось для оправдания. Да как тут оправдаешься, денег-то нет…
Вслед за цитируемым посланием Константин Федорович поспешил отправить в Петербург Шувалову и короткое письмо. Вот его текст:
«Милостивый государь
Граф Петр Андреевич.
Насколько могу припомнить содержание и форму моего письма от 22-го Июня, в нем отражается то возбужденное, горячечное состояние, в котором я находился. Три дня перед тем я порывался было лишить себя жизни, но внутренний голос, голос долга, на этот раз еще вовремя остановил меня.
Мне не было известно, что Ваше Сиятельство изволили уже выехать из Югенгейма, где я надеялся иметь честь представиться Вам.
Теперь я несколько успокоился и в ожидании лица, которое брат отправил ко мне и с которым я тотчас вернусь в Петербург, размышляю об устройстве своей жизни в будущем и о роде занятий, который мне предстоит избрать для прокормления семейства.
Позвольте мне питать надежду, что Ваше Сиятельство отнесетесь снисходительно к больному и очень несчастному человеку и не откажете ему в нравственной и материальной поддержке.
С глубочайшим уважением и преданностью имею честь быть Вашего Сиятельства покорнейшим слугою
Франкфурт н/М,
25-го Июня 1874 года»[220].
Обращает на себя внимание бесцеремонность, даже фамильярность автора письма – бывший заведующий экспедицией, чиновник шестого класса через голову прямого начальника, А.Ф. Шульца, пишет, и не в первый раз, всесильному главноуправляющему III Отделением, шефу жандармов, второму лицу в империи, другу монарха; пишет как безнадежно влюбленная барышня или брошенная истеричка-жена и оттого как бы решившая покончить с собой, пишет, чтобы разжалобить или припугнуть, привязать к себе или вернуть. Не есть ли фамильярное обращение к высокому начальству некоей компенсацией за оскорбительно-уничижительное объяснение с Шуваловым или Шульцем перед бегством в Германию? Все позади, ничего не изменить, так отчего бы не нахамить? Дать почувствовать, что отвергнутый обладает сведениями, огласки которых многие желали бы избежать? Можно потолковать и на равных.
В начале августа Филиппеус появился в Петербурге, но вскоре, оставив в России жену и дочь, выехал в Берлин. В III Отделении сменился главноуправляющий, вместо Шувалова в его кресло уселся генерал-адъютант Потапов, о бывшем заведующем Третьей экспедицией начали забывать, как вдруг 15 октября Мезенцов получил из русского посольства в Германии письмо с грифом «секретно»:
«Отставной Коллежский Советник Филиппеус сообщил Императорскому Посольству (прилагаемую у сего записку) о затруднительном положении, в которое он поставлен в настоящее время в Берлине.
Вместе с тем г. Филиппеус уведомил, что он обратился к Вашему Превосходительству с письмом, в котором излагает обстоятельства своего дела [и] ходатайствует о содействии с Вашей, Милостивый Государь, стороны.
Вследствие сего имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство благоволить уведомить меня, может ли Императорское Посольство выдать на счет III-го Отделения Собственной Канцелярии Его Императорского Величества денежное воспомоществование г. Филиппеусу»[221].
На письме почерком Мезенцова помечено: «Доложено Г[осподину] Глав [ному] Начальнику], приказано принять к сведению».
Появление этого документа вызвано визитом Константина Федоровича в русское посольство в Берлине. Вероятнее всего, с ним разговаривал кто-то из дипломатов не самого высокого ранга. Просителю предложили подробно изложить на бумаге обстоятельства своего дела. Если бы его принял посол или первый советник, если бы он знал, куда отправят его записку, то писал бы ее аккуратнее и вдумчивее. В записке имеются вставки, неразборчивые слова, грамматические ошибки. Так небрежно высшему начальству не пишут. Эту-то бумагу бывшего руководителя политического сыска империи осторожные дипломаты и приложили к своему запросу. Приведем ее полностью:
«Печальная повесть идет к концу. Ни для кого, кроме меня, не интересная, она была бы слишком длинна, если б я ее начал со времени раньше того момента, когда оставил службу в 3-м Отделении С. Е. И. В. Канцелярии.
Это было минувшим летом. Но еще два года перед тем начали развиваться эти сложные и разнообразные причины, вследствие которых летом текущего года я сознал физическую и нравственную невозможность для себя продолжать службу в должности Старшего Чиновника 3-й, то есть секретной и собственно политической Экспедиции.
Не надеясь скоро найти другую должность, которая меня обеспечивала бы, я был вынужден выйти вовсе в отставку и, чтобы не дать никому повода заподозрить меня в том, что, прекратив официальные, явные сношения с 3-м Отделением, я с ним сохранил какие-либо негласные связи – как это неоднократно бывало, – я приискал себе род занятий, который дал бы мне возможность жить за границей, то есть совершенно вне тех сфер, в которых вращалась моя служебная деятельность.
Чрезвычайно прискорбные семейные обстоятельства также содействовали тому, что я пожелал перенести свое постоянное место жительства из Петербурга и России за границу.
Давно изучив Россию в отношении по разным отраслям ее производства, состоя двадцать лет в знакомстве с издателями главных петербургских журналов, далее, по отношению к государственной службе, быв три года секретарем Генерал-Губернатора Финляндии, пять лет в центре административной деятельности, преобразовавшей после мятежа Царство Польское, имев, наконец, в течение последних пяти лет случай изучить в качестве непосредственного руководителя наблюдательною частью в Империи все политические стремления, коих бессвязные и часто бестолковые движения, напоминающие движения плода во чреве матери, в настоящее время ощущаются в России, – я мог, кажется, питать уверенность, что в работе и, следовательно, в заработке, в средствах к жизни недостатка у меня не будет.
И в самом деле, первые же осторожные шаги на вновь избранном поприще обещали мне успех свыше моих скромных ожиданий. Моя предположенная деятельность распадалась на две части: коммерческую и литературную. Связующим звеном между тою и другою должен был служить листок торговых объявлений, который, выходя еженедельно в Берлине, содержал бы объявления, поступившие изо всех стран и переведенные на русский язык. Листок в количестве 40–50 тыс. экземпляров полагалось распространять в виде приложения к главнейшим русским газетам и тем доставить ему и напечатанным в нем объявлениям такую широкую, можно сказать, всеобщую гласность на всю Россию, какой по части объявлений еще ни один орган не представлял.
В отношении коммерческом я не имел непосредственно в виду тех так называемых сырых продуктов, громадным вывозом которых Россия издавна славилась. Довольствуясь для себя малым барышом, я обратил главное внимание на такие произведения русской промышленности, преимущественно «кустарной», которые по большей части вовсе неизвестны за границей, тогда как по своеобразности, доброте и дешевизне они, без сомнения, могли бы найти сбыт в других странах. Расширением сбыта наша кустарная промышленность, столь важная для экономического быта населения, особенно севера и средней полосы России, могла бы получить то развитие, к которому – правда, только на словах – стремится наша печать и земство. Убежденный, впрочем, что и немалое число произведений русского фабричного производства может по качеству и цене конкурировать с однородными иностранными произведениями, я намеревался устроить здесь, в Берлине, нечто вроде постоянной выставки русских произведений, в том расчете, что опыт укажет те из них, которые способны сделаться предметами международной торговли. Вообще же свою торговую деятельность я полагал ограничить характером комиссионерского посредничества между производителями и покупателями.
Досуги я хотел посвятить литературным трудам: сообщать русским редакциям корреспонденции о тех вопросах народной жизни и внутренней политики других стран, которые представляют соотношение с нашей современной жизнью, и заняться приведением в порядок и изложением на письме моих личных воспоминаний, которые охватывали около двадцати пяти лет, могут иметь некоторое притязание на исторический интерес.
Выше я сказал уже, что по первым шагам я мог, кажется, рассчитывать на полный успех, и, оставляя Петербург в конце Августа, я имел данные, чтобы считаться обеспеченным насчет средств к жизни.
Не говоря о пенсии, которую по ходатайству бывшего Главного Начальника 3-го Отделения С.Е.И.В.К. Государю Императору всемилостивейше угодно было мне пожаловать, – мои дела в это время представлялись в следующем виде:
1. Листок объявлений.
По изданию «Листка Торговых Объявлений» известное здешнее агентство Рудольфа Моссе заключило со мною контракт, обязуясь принять на свой счет все предварительные расходы по этому предприятию, коль скоро редакции главнейших русских газет согласятся прилагать «Листок» к своим изданиям. По расчету самого Моссе, компетентного в подобном деле, «Листок» с тем количеством объявлений, которые Моссе брался еженедельно доставлять, должен был давать чистого дохода от 75 до 100 таллеров в неделю. Сверх того предвиделись объявления из Франции, Англии и пр., где также были заключены уже условия с агентами.
Все относящиеся сюда документы: а) мой контракт с Р. Моссе, б) расчет, писанный рукою Моссе, в) обязательства редакций «Голоса», «С.-Петербургских Ведомостей», «Всемирной Иллюстрации» и «Одесского Вестника», г) переписка с агентами в Лондоне, Париже, Нью-Йорке – будут найдены в моих бумагах.
2. Торговая деятельность и выставки русских произведений.
В Петербурге и Москве мною были ангажированы надежные и опытные комиссионеры по разным отраслям торговли. Многие фабриканты обещали по первому извещению о приступе к устройству выставки присылать образцы своих произведений.
Редактор-издатель газеты «Голос» поручил мне поставку бумаги для названной газеты, если мне удастся найти ее здесь на таких условиях, чтобы бумага требуемого качества обошлась редакции не дороже 4 р. 80 коп. за стопу. Комиссионерские проценты по 4 со стопы давали мне при обороте в 50 000 р. – 2000 р. в год. По ценам, законтрактированным с двумя здешними фабриками и с экспедиторами, я могу поставить бумагу для «Голоса» по 4 р. 75 коп. за стопу.
Письменные доказательства находятся в моих бумагах.
На комиссию мне предложены в течение месяца громадные количества русских произведений, как-то: кожи, сафьяна, спирта, листового железа, льна, пеньки, а также дичи, икры и других припасов, все из первых рук. С другой стороны, одна американская фирма обратилась ко мне с требованием на 1000 дюжин кож сафьяна в год и на значительные количества сапожного и вообще разного кожевенного товара и кровельного листового железа. Здешний торговец дичью сделал мне заказ на зимние месяцы в 1000 штук разной птицы еженедельно. Заказы имеются на варенье, икру, копченую рыбу и пр. Одна канатная фабрика требует в виде опыта 100 центнеров пеньки. Поступили требования на спирт.
Всему этому мои бумаги содержат письменные доказательства.
Петербургский книгопродавец-издатель Надеин предложил мне устроить здесь отдел для перевода и издания лучших сочинений по части популярного естествознания и воспитания. Добыча нужных клише, бумаги и даже самая печать обходятся здесь настолько дешевле, чем в России, что такое предприятие обещает несомненную и значительную выгоду. На первоначальные расходы и постановку дела г. Надеин обязался тотчас по моем прибытии в Берлин выдать мне на текущий счет 1000 рублей, а затем платить за окончательную редакцию всех изданных сочинений по 15 р. от печатного листа. Издательские выгоды должны были принадлежать нам обоим поровну.
3. Собственно литературные работы.
Все редакции петербургских газет, с которыми я заключил договор на счет «Листка объявлений», просили меня доставлять им корреспонденции. Плата за этот труд мне давно известна, и еще в 1864 году я от редакции «Биржевых Ведомостей» получал до 300 р. в месяц за одну еженедельную корреспонденцию.
Казалось бы, что предприятие, которое за один месяц успели выработать такие шансы, давало мне право питать надежду на безбедное существование. Однако вышло иначе.
Г. Краевский под разными предлогами затягивает прием заказанной для него и уже изготовленной бумаги. Навигация скоро заканчивается, и тогда я останусь с кипами бумаги на руках и тяжбой на плечах, ибо фабрики, вероятно, будут требовать судом приема заказанной бумаги.
Г. Надеин, не взирая на словесное обещание и собственноручное письмо, в котором, между прочим, сказано: «пришлите немедленно вексель», – не принял посланного через банкира векселя и условленного аванса не высылает.
По предмету распространения «Листка» петербургские редакции тотчас изъявили согласие. Из московских же редакций ни одна не ответила даже на мои неоднократные письма и депеши, и все предприятие остановилось вследствие того, что как г. Моссе, так и я сам признаем необходимым прилагать «Листок» к одной из московских газет.
К довершению всех бед петербургский экспедитор задержал у себя в течение двух недель переданные ему для отправки с почтовым поездом образцы икры и копченой рыбы, и все это пришло сюда в совершенно гнилом виде.
Все же не унывая, я продолжал с энергией вести дело, надеясь на скорый оборот к лучшему, веруя в честность людей, с которыми условился о предприятиях и от которых принял поручения, и, вследствие того, расходуя на самое дело те средства, которые мною были припасены для жизни.
Теперь, независимо от всех недочетов и наперекор им, дело начинает идти. Результаты уже близки, – но средства и энергия истощились. Кто-либо другой пожнет плоды моих трудов и тех безусловно верных начал, на которых мое предприятие основано.
Отставной Коллежский Советник Константин Филиппеус
Поделиться книгой: