Помоги проекту - поделись книгой:
– Ты решил устроить пошлую сцену? – Зоя никогда не была ласковой, но в тот момент ее голос острым ледяным осколком воткнулся в Сашино подреберье: – Я – не твоя собственность! Если ты будешь вести себя как буржуазный слюнтяй, возомнивший себя владельцем моего тела, лучше возвращайся к своему папаше!
– Разве ты не видишь, я готов жизнь за тебя отдать, но видеть тебя с другим… Ты хоть понимаешь, насколько это больно?
– За революцию надо умирать, а не за меня! Всех вас, для которых ваше «я», ваша любовь, ваша гордыня превыше нашего общего дела, нужно давить! Вы – будущие предатели и штрейкбрехеры! Потому что ваша шкура вам дороже! Неужели ты не понимаешь, что мы не принадлежим себе? Мы принадлежим нашей святой борьбе!
Девушка смотрела на Шуру с таким презрением и даже, казалось, ненавистью, что ему стало стыдно за свое несознательное поведение. Остатки логики продолжали упираться и требовали призвать Зою к ответу, давая нелестную оценку ее поступку. Но посеянные пламенной речью изменщицы сомнения вытолкали остатки разума прочь, заклеймив их отголосками отмиравшей буржуазной морали.
Шура смотрел на свою воительницу, как на божество, которое невозможно было постичь скудным человеческим умом. С какой планеты были эти люди, так искренне уверовавшие в новые идеалы и готовые приносить себя и еще охотнее других в жертву? Их неистовая вера в свою правоту способна была подчинять и вести за собой толпу, лишать воли людей, не обладающих равной внутренней силой. В их безоглядной храбрости и искренней жестокости было что-то нездоровое, но безумно завораживающее.
В конце концов, кто такой был Саша, чтобы спорить с декадансом и эстетикой Серебряного века? Творческие и аристократические круги сплошь кишели не просто адюльтерами, а устойчивыми любовными треугольниками, начиная с Маяковского и Бриков и заканчивая странным браком Блока. Докатились сии тенденции и до народный масс, которые нашли в них свою правду. Казалось бы, самое время пересмотреть свое отношение к любовной коллизии отца. Но, поскольку Григорий Григорьевич для Саши был типичным капиталистом, его поступки не могли быть благородными или просто романтичными, все они были лишь плодом буржуазной распущенности и эгоизма. То ли дело Зоя!
IV
Февраль выдался промозглым и слякотным. Удивительно, но в столь хмурое время не только у Александра рождались матримониальные мысли.
Сергей работал над очередным переводом с японского, когда в кабинет зашла сестра. Мариэтта без разрешения взяла со стола исписанные листки и прочла вслух несколько строк на русском, чтобы привлечь к себе внимание.
– Серж, какой же ты талантливый!
Брат, который уже был готов сделать девушке замечание на тему бесцеремонности, улыбнулся. Сестренка сразу начала с лести, вероятно, далее должна была последовать какая-то просьба.
– Премного благодарен за столь лестную оценку моих скромных способностей, но сейчас я немного занят, – ласково заметил он. Молодой отец семейства трудился без отдыха, жадно хватаясь за любые профессиональные возможности, которые предоставляла ему судьба, словно боясь упустить каждую секунду драгоценного времени.
– Я не отниму много твоего времени… Скажи, Серж, может взрослый, свободный человек решать свою судьбу?
– Взрослый и самостоятельный, положим.
– Одна моя подруга собирается замуж…
Сергей отложил книгу.
– Так-так, и что же это за подруга?
– Ты ее не знаешь, мы познакомились на открытой лекции о дадаизме…
– Прелестно! Так в чем же сложность? Брак устраивают родители, а ей не нравится избранник?
– Отнюдь, они с женихом любят друг друга… но она не может решиться сообщить родным…
– Отчего же?
– Ей кажется, что они не одобрят ее выбор…
– А это мезальянс?
– Не в этом дело… если предположить, что все-таки их намерения не будут встречены с пониманием, имеет она право венчаться без их благословения?
– Гипотетически, если ей уже больше шестнадцати… но ты уж прости мою настойчивость, неужели она даже с матерью поделиться не может? – Сергей заподозрил что-то неладное. Ему показалось, что речь идет совершенно не о подруге, а о самой Мариэтте. Но он боялся спугнуть ее прямым вопросом.
– Мать знает, но ничего не может сделать, – отрезала сестра.
– Позволь мне дать совет твоей подруге, раз уж ты поинтересовалась моим мнением, – попытался завуалировать свое послание брат: – пусть она не торопится! Когда закончится война, и жизнь вернется на круги своя, если их чувства сохранятся, они смогут венчаться спокойно, без спешки. Возможно, к тому времени и родственники смягчатся.
– А когда она закончится? Вдруг через сто лет, как война между Англией и Францией?
– Ну что за глупости? – Серж ласково, как ребенка, обнял насупившуюся сестру: – Прошу тебя лишь об одном, у тебя не должно быть от меня секретов. Что бы ни было, я постараюсь помочь. Я знаю, Глеб скоро должен приехать в отпуск, и надеюсь, ты сохранишь благоразумие.
– Вам всем мое благоразумие важнее моего счастья! – вспыхнула Мариэтта и, вырвавшись из братских объятий, ушла из кабинета.
Сергей еще долго не мог вернуться к работе. Его беспокоила сама мысль о том, что младшей сестре могут заморочить голову и воспользоваться ее наивностью. Он считал, что взрослый мужчина, офицер, не должен так поступать. По его мнению, это было непорядочно. Предположим, Глеб даже готов был жениться на ней, но он ведь снова уйдет на фронт и, если его убьют, Мариэтта останется вдовой с довольно низкими шансами устроить свою жизнь позже. У Сергея кавалер сестры в целом не вызывал восторга. У него не было такого сильного отторжения, как у Шуры, но все же молодой офицер не был их поля ягодой. Он был другим. С чуждыми им идеалами и стремлениями. Серж думал, что Глеб вполне мог бы понравиться отцу.
V
Февральская серость за окном усугубляла тревожные мысли Елисеева. В городе распускались слухи о дефиците муки и хлеба. Поддавшаяся панике толпа опустошала прилавки, как когда-то ордынцы обирали до нитки захваченные русские деревни.
– «В последние дни отпуск муки в пекарни и выпечка хлеба в Петрограде производится в том же количестве, как и прежде. Недостатка хлеба в продаже не должно быть. Если же в некоторых лавках хлеба иным не хватило, то потому, что многие, опасаясь недостатка хлеба, покупали его в запас на сухари», – читал вслух Григорий «Ведомости петроградского градоначальства»: «Мука в Петрограде имеется в достаточном количестве. Подвоз муки идет непрерывно».
– Гриша, это же правда? – спросила Вера Федоровна, не поднимая глаз от вышивки.
– Что ржаной муки достаточно? Истинная правда. Я по Елисеевке сужу. Урожай был хороший. Мы по сбору ржи в прошлом году обогнали Америку чуть не в два раза, так что голод России не грозит.
– А что же народ так волнуется?
– Да как дети малые! Видят, что кто-то набирает про запас, и сами хватать начинают. Но как их винить? Необразованным людям голову заморочить ума большого не надо. Помяни мое слово, слушок этот про голод – неслучайный. Его намеренно пустили. Толи большевики с эсерами, толи Дума сама. У нас же как, если бунты – то либо голодные, либо холерные – на то и расчет.
– Но ведь голода не будет… значит, все успокоится?
– Хотелось бы надеяться… Да только в этот раз у меня какое-то недоброе предчувствие…
Словно подтверждая тревоги Григория Григорьевича, ситуация с продовольствием усугублялась с каждым днем. Толпа начала громить лавки, чтобы добыть продукты. С новой силой вспыхнули забастовки. На улицах под руководством вновь образованного Петросовета одна за другой вырастали баррикады.
Была распущена Дума. Но депутаты расходиться не пожелали. Напротив, они стали организовывать собственное параллельное правительство, привлекая на свою сторону войска, отказавшиеся стрелять в распоясавшуюся толпу.
Григорий Григорьевич уже на собственном деле испытывал задержку поставок. Несколько вагонов товарищества братья Елисеева застряли где-то на подъезде к Петербургу. Он обзванивал инстанцию за инстанцией, где ему давали противоречащие друг другу объяснения. Более всего Гришу вывел из себя чиновник, который сослался на снегопад, хотя сложно было представить, что типичная февральская морось вперемешку с мелким снежком могла служить серьёзной преградой на пути железнодорожных составов. Воспользовавшись связями, Гриша выяснил, что все ниточки ведут в Думу. Тогда он решил не затягивать и отправиться туда напрямую, чтобы во всем разобраться и вызволить свой груз. Елисеев был страшно зол и готовился к грандиозному скандалу.
Григорий с трудом подъехал к Думе, прорвавшись через грязное месиво слякоти и столпотворение бунтующих и зевак. На душе у него было крайне неспокойно. Первый день весны навевал самые мрачные воспоминания. Ровно тридцать три года назад, в такой же мартовский день, был убит Александр II. И, хоть Григорию Григорьевичу не приснилась накануне покойница Елизавета, все же его одолевали самые страшные предчувствия.
Наивно было думать, что кто-то в царящем в Думе хаосе станет заниматься его вагонами. К Родзянко, как и к остальным худо-бедно значимым фигурам, было не прорваться. Гриша уже собрался уходить, как вдруг увидел великого князя Кирилла Владимировича, который бодро поднялся по лестнице и направился в кабинет к председателю распущенной государственной Думы. На плече представителя императорской семьи с вопиющей наглостью, ни капли не стыдясь своей предательской сущности, красовался алый бант. Как же нелепо смотрелся знак приверженности революции рядом с царскими вензелями на погонах! Однако Кирилла Владимировича, похоже, это не смущало. Григорий же едва не потерял дар речи.
– Имею честь явиться в ваше распоряжение вместе с вверенным мне Гвардейским экипажем! Я желаю блага России! – чеканно отрапортовал великий князь Родзянко. Если только уместно упоминать титул в отношении обладателя революционного банта.
Румянец Михаила Владимировича стал настолько ярким, что мог соперничать с новым княжеским украшением. Председатель раздулся от удовольствия и, казалось, вот-вот лопнет от ощущения собственного величия. Вряд ли даже в самых смелых мечтах он мог представить, что к нему на поклон явится один из претендентов на Российский престол, пусть даже и не первой очереди.
Его слова благодарности князю и гвардейскому экипажу утонули в солдатских криках «ура».
«Ай да Мария Павловна! Какая месть! Клинок в спину государю!», – подумал Гриша. Зазвенело в ушах. Было душно и жутко стыдно за князя. Елисеев отвернулся, чтобы не видеть этой унизительный сцены. Но это не принесло облегчения, поскольку теперь он уперся взглядом в ухмыляющегося Закретского. Душевные страдания Григория, которые были написаны у него на лице, явно доставляли огромное удовольствие графу.
Не в состоянии далее выносить мучения, Григорий ринулся прочь из смердящего предательством и вероломством Таврического дворца. Лишь набравши полные легкие свежего воздуха, Гриша немного пришел в себя.
Понурый он вернулся домой, где его ждал неожиданный сюрприз. Взволнованная Вера Федоровна сообщила, что в гостиной его ждет Мариэтта.
VI
Два года Елисеев не виделся с дочерью. Переехав к братьям, она всячески избегала встреч с ним. Тяжба, начатая Григорием Григорьевичем, тоже не способствовала установлению мира с детьми. Отец смотрел на сидящую перед ним взрослую барышню, а видел своего белокурого ангелочка, который бежал ему навстречу, шлепая розовыми пяточками по полу или ждал его поцелуя перед сном. Вспоминал, как она разъезжала в имении в Тойле в собственном экипаже с лакеями и важно играла роль хозяйки, принимая гостей. Его сердце было переполнено любовью к дочери, и он едва справлялся с противоречивыми эмоциями. Григорий не верил своему счастью, что, наконец, видит ее. Одновременно с этим, еще жива была обида за ее побег, который он не пережил до сих пор. В его душе зияла огромная, не зарастающая рана.
Мариэтта тоже чувствовала себя не в своей тарелке. Она усиленно мешала чай в чашке из тончайшего фарфора императорского завода. Казалось, бокал вот-вот треснет в ее руках.
– Какой замечательный сюрприз! – первой сломала лед неловкого молчания Вера Федоровна: – Не правда ли, Гриша?
– Да уж, не чаяли увидеть вас, Мария Григорьевна! Всего-то два года прошло…– за сарказмом Григорий Григорьевич пытался скрыть свое волнение.
– Если я не вовремя, то я, пожалуй, пойду… О чем я только думала? Так неловко, нужно было предупредить…
– Ну что ты, Мариэтточка! – переполошилась мачеха и бросила на мужа укоризненный взгляд.
– Что за глупости! – возмутился Григорий: – Это твой дом, и ты можешь приходить сюда в любое время! Я тебя не гнал.
– Да, я знаю… – девушке с ее характером нелегко давался этот разговор: – Ты вправе сердиться… Но мне бы хотелось, чтобы мы забыли обиды и попытались снова стать одной семьей.
– Кто «мы»? – уточнил Елисеев.
Мариэтта снова опустила глаза.
– Я и вы… с Верой Федоровной, – дочь хотела добавить еще кое-кого, но не осмелилась.
– Что ж, неожиданно… но похвально! Осознание пришло поздновато, но, как известно, лучше поздно, чем никогда!
На самом деле девушка пришла к отцу поговорить о своем желании выйти замуж за Глеба. Решившись на отчаянный шаг, ей хотелось хоть в ком-то найти поддержку. Но она никак не могла начать разговор. Отчий дом навевал воспоминания. В памяти живо всплыло, как Григорий Григорьевич взвивался от одного только упоминания ее кавалера, как он угрожал вызвать того на дуэль. Как же теперь она скажет родителю, что виновник всех его прежних треволнений войдет к ним в семью и станет ее мужем?
Беседа не клеилась. Все тонули в своих собственных эмоциях и не могли найти общую спасительную соломинку, за которую могли бы ухватиться.
После очередной неловкой паузы, Мариэтта засобиралась домой. Она так и не смогла сказать отцу, с чем приходила, решив, что сначала они с Глебом обвенчаются, а уж потом признаются всем. На семь бед – один ответ.
– Как, ты не останешься? Я бы приказала приготовить твою комнату… – расстроилась Вера Федоровна.
Девушке хотелось хоть на мгновение заглянуть в свою спальню, полежать в кровати, в которой она предавалась мечтаниям и пролила столько слез. Посидеть на том самом подоконнике, на котором ждала Глеба. Расчесать белокурые волосы любимой фарфоровой кукле, которая была ей верной подругой несколько лет. Но Мариэтта не могла поддаться приступу ностальгии. Нужно было вернуться в дом к Сергею. Там ей проще было устроить тайное венчание с Глебом, чем под пристальным контролем в отцовском доме.
VII
Нервозность, которую физически чувствовал Петя в штабе, нарастала с каждым днем и достигла апогея к началу марта. Первого числа командующий Северного фронта с некоторыми сопровождающими срочно отправился на железнодорожную станцию. В числе офицеров, которым было приказано ехать с Рузским, оказался и Петр. Вечером в Псков прибыл поезд императора. Пете бросилось в глаза, что в этот раз царю не подготовили традиционную встречу по всем канонам церемониала. Обычно на платформе его бы уже встречали со всеми почестями. В этот раз генерал Рузский, который давно считал монархический строй устаревшим и имел личные претензии к царю, позволил себе демонстративно опоздать на несколько минут. В прежние времена такого даже представить себе было невозможно.
На имя Николая II одна за другой приходили срочные телеграммы о чудовищном положении дел в Петрограде и Москве, а также советы императору от всех и вся, как ему следует поступить в сложившейся критичной ситуации. Адъютанты крутились с посланиями, как белки в колесе.
Когда Петя увидел фигуру вышедшего из вагона монарха, который, несмотря ни на что, держал осанку, сердце его сжалось. Николай II был одинок. Одинок в окружении свиты и высоких представителей своей армии. Как разительно отличались эти генералы, позволяющие себе высокомерие по отношению к своему главнокомандующему, и те солдаты, которых Елисеев видел на фронте умирающими с именем Государя на устах.
В Пскове ждали приезда Родзянко с переговорами о создании Ответственного министерства. Однако Михаил Владимирович вероятно струсил посмотреть в глаза императору, поэтому генералу Рузскому пришлось самому выдвигать требования царю.
Император принял командующего Северным фронтом после ужина. Переговоры выдались бурными. Генералу никак не удавалось убедить императора в необходимости конституционной монархии. Царь считал, что в таком случае и монархия не имеет смысла, кроме того он был невысокого мнения о кандидатах на роли в так называемом ответственном министерстве. Обсуждение затянулось до поздней ночи и прерывалось несколько раз. Петя видел Рузского в таком крайнем возбуждении впервые. Он был резок и не стеснялся в выражениях. В перерыве он высказал Воейкову, что это их распутинская клика во всем виновата, это она довела страну до такого трагического положения. По обрывкам некоторых брошенных фраз поручик понял, что и с императором командующий Северным фронтом не слишком деликатничал.
В половине одиннадцатого Николаю II поступила телеграмма от Алексеева с манифестом о создании Временного правительства, которая, похоже, переломила ход переговоров. Император уступил натиску и согласился на формирование ответственного министерства.
Эта ночь была бессонной для всех. В какой-то момент Петр надеялся, что все позади. Но суета продолжалась даже после того, как монарх прекратил сопротивление.
Еще до согласия Николая II на формирование ответственного министерства Рузский пытался связаться с Родзянко. Однако тот в силу абсолютной занятости не мог говорить с генералом сразу же. А позже, когда, наконец, разговор состоялся, оказалось, что теперь достигнутых договоренностей было недостаточно, и династический вопрос был поставлен ребром. Петя самого разговора слышать не мог, но через окно видел растерянного генерала. Казалось, что все последующее было для командующего Северным фронтом полной неожиданностью. Переговоры с Думой закончились утром.
Пока император спал, генерал-адъютант Алексеев, которому в Ставку передали разговор Рузского с председателем распущенной Думы, разослал командующим всех фронтов телеграмму. В ней он обрисовывал отречение Николая II, как единственный вариант сохранения мира в тылу, что было наиважнейшим условием продолжения войны с Германией. В ответ высшие армейские командиры с разной долей убежденности поддержали идею отречения.
Утром Рузский снова был у Государя. Он принес ему новые требования Думы. Кроме того, царю зачитали все телеграммы с поддержкой отречения от командующих фронтов. Стороннему наблюдателю могло показаться странным, но мысль о потере престола была не столь отвратительна Николаю II, как идея нести ответственность за честолюбивых и недалеких интриганов во вновь создаваемом министерстве, возомнивших себя великими общественными деятелями и рупорами гласа народного. Императорская свита, которая не была посвящена в детали всех происходящих переговоров, впала в шок, когда старик Фредерикс объявил по-французски о решении императора отречься. Им показалось, что столь судьбоносный вердикт дался Николаю II слишком легко.
Новость молниеносно разнеслась среди всех, кто присутствовал в штабе Рузского. Петю настолько захлестнули эмоции, что его буквально начало трясти. Он чувствовал, как внутри дрожит каждая клеточка его тела. По спине бежал мерзкий холод. Его знобило. Поручик решил, что это нервный срыв, но оказалось, что у него страшный жар. Петр пришел доложить о своем недуге командиру, но тот лишь отмахнулся. Вершилась судьба империи, и ему было совершенно не до болезни какого-то Елисеева.
Петю с инфлюэнцей отправили в госпиталь, и он не застал приезда Думской делегации, возглавляемой небезызвестным Гучковым, которому преданный всеми Николай II передал акт об отречении от престола за себя и за своего сына в пользу брата Михаила Александровича.
Весенний месяц март уже не в первый раз был крайне жесток к российским императорам. «Кругом измена, трусость и обман», – описал тот день в дневнике Государь.
VIII
В субботу четвертого марта, чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, Григорий решил с утра загрузить себя работой, а вечером встретиться со Степаном Петровичем, его приятелем и Кобылиным на партию в бридж. Ранним утром он вышел из парадной и был оглушен уличным гвалтом. Мальчишки-газетчики заглушали щебет весенних птиц. Григорий Григорьевич сразу не сообразил, о чем они так истошно верещали, перебивая друг друга. Лишь через пару секунд он, наконец, расслышал, что галдят разносчики прессы об отречении царя. Купец почти вырвал газету у одного из крикунов, сунув монету в его чумазую ладошку.
– Манифест об отречении от престола, Николая II… – гласил восьмой номер «Известий». За манифестом Государя следовало отречение его брата, Михаила Александровича.
Гриша схватился за сердце в очередном приступе паники. Снова потемнело в глазах и стало не хватать воздуха. Григорий знал, что Дума все еще не распустилась и продолжает бунтовать, планируя организацию ответственного министерства. Он видел усиливающиеся беспорядки в столице. Слышал, что солдаты расстреливали своих командиров и целыми полками переходили на сторону революционеров. На улицы Петрограда простым обывателям вообще лучше было не выходить в те дни. Но самое страшное, что Елисеев мог себе представить – это переход к конституционной монархии. Ведь в 1905 уступки Государя, согласившегося на создание Думы, смогли на какое-то время успокоить толпу. То, что можно вот так, в один миг, кардинально изменить строй, Грише даже в ночном кошмаре не могло привидеться. Он представил всех Родзянок, Гучковых и Милюковых, которые теперь потирали свои потные, липкие руки и готовы были растерзать Россию своими утопическими идеями в купе с сомнительными компетенциями. Гриша прекрасно понимал, что не будет блага стране, управляют которой люди с тщеславием великана и мозгами таракана. Он понимал, почему Государь предпочел не участвовать в этом балагане, хоть безумно жалел Россию и своих подданных, даже заблудших.
В тот миг в голову ему пришел банальный, но очевидный образ – Российская Империя представилась ему кораблем, капитана которого вышвырнул заборт взбунтовавшийся экипаж. Потеряв управление, судно неслось на рифы. Еще немного и страшного крушения не избежать! К штурвалу, отталкивая друг друга, то и дело подбегали то матросы, то офицеры. Но это только сильнее раскачивало некогда мощный и уверенный фрегат, теперь одинокой щепкой болтающийся в бурлящих волнах. В тот миг Григорий даже не вспомнил, что по судну еще палили из орудий Германских и Австрийских военных кораблей. Новость о революции на какое-то время затмила даже мировую войну.
Пока отец пребывал в шоке от крушения монархии, его сыновья в Петрограде ликовали. Шура забыл об обидах и прибежал к родственникам на Песочной, отметить свержение царизма. Зоя не разделяла в полной мере его восторгов, считая, что один угнетающий класс сменился другим. Знала ли она, что очень скоро рабочие и крестьяне будут угнетаться представителями собственного же класса, или искренне верила в будущую свободу, за которую готова была умирать и убивать? На тот момент ее симпатии более принадлежали Петросовету, а не Временному правительству.
– Ура! Да здравствует революция! Наш первый шаг к свободному обществу! – провозгласил Саша, вручая Сержу не без труда раздобытую булку хлеба.
– Шурка, как же я рад видеть тебя! Забудем все споры! Перед нами открывается новое, светлое будущее! И мы станем не только свидетелями, но и непосредственными участниками освобождения и очищения России! Мне кажется, сегодня даже дышится легче!
– Шура, мы скучали, – улыбалась Верочка Эйхе.
– Гуля будет счастлив узнать, что у нас перемирие! Его жутко расстраивали наши дрязги, – не осталась в стороне вторая Верочка.
– А что, война теперь закончится? – вся эта революция была малоинтересна Мариэтте. Единственное, что ее волновало, когда же она сможет увидеть Глеба.
Братья обернулись на сестру с некоторым изумлением. Ее вопрос казался совершенно неуместным и несущественным на фоне происходящего в столице. Лишь Гулина супруга в душе также страстно желала окончания мирового военного конфликта, но она отдавала себе отчет, что к великому огорчению это не случится в ближайшее время.
IX
Через два дня на пороге дома на Песочной появился Александр Григорьевич. Никогда Сергей не видел дядю в таком состоянии. Тот будто в один миг превратился в сгорбившегося трухлявого старика, хотя еще недавно любой мог бы позавидовать его стати.
– Елена Ивановна… – дядя замолчал, пытаясь проглотить комок в горле, – Елена Ивановна…
Он не мог это выговорить. Но все было понятно. Он мог и не продолжать.
Манефа, которая крутилась недалеко, перекрестилась и запричитала. Сергей отправил ее на кухню с глаз долой. Александру Григорьевичу и без ее воя было нелегко.
Поделиться книгой: