Помоги проекту - поделись книгой:
Верочки пытались проводить старика в столовую, но он отказался.
– Пойду… по поводу отпевания похлопотать надо…
– А Лиза как?
– Со мной сейчас. Переживает… Леночка ей вместо матери была. Любила ее, как родную дочь. Мать-то свою Елизавета не знала. Ей и года не было, когда Прасковья от чахотки умерла.
Родственники кивали. Отношения у Елены Ивановны и падчерицы действительно были самыми теплыми. Не каждая родная мать бывает так близка со своим ребенком. Они все это знали, ведь не чужими людьми были, но старика перебивать не хотели. Словно за воспоминаниями он немного забывал о настоящем дне с его скорбными реалиями.
– Только бы у Лизы болезнь не обострилась, – Александр Григорьевич продолжал говорить о дочери, которой шел пятый десяток, с трогательной заботой: – Какая ирония, саму мать не помнит, а болезнь ее унаследовала. Сумасбродка! Удумала ехать лечить легкие кумысом… Разве сейчас время? Но даже слышать не хочет про опасность…
Племянники пришли проводить Елену Ивановну в последний путь. Сергей не мог без слез смотреть на постаревшего дядю. Кузина с темными кругами под глазами тоже выглядела пугающе нездоровой. Платон с Аллочкой впервые были в семейной усыпальнице и испуганно жались к матери. На похоронах были почти все родственники, кроме Григория Григорьевича.
Гриша узнал о погребении супруги брата, как повелось, из газет. В прессе еще продолжали печатать объявления о похоронах. Никто пока не догадывался, что скоро страна так захлебнется кровью, что бумаги не хватило бы, чтобы напечатать все грядущие некрологи. Но тогда все еще жили по инерции. «Новое время» свинцовыми буквами сообщило место последнего пристанища Елены Ивановны. Григорию Григорьевичу, который лежал с сердечным приступом с момента, когда узнал про отречение Николая II, снова стало хуже. Горничная, притащившая в дом газеты, получила нагоняй от Веры Федоровны. Гриша был раздавлен не только известием о смерти Елены Ивановны, которая всегда была мягким и душевным человеком. Более всего ему было обидно, что Александр даже в такую страшную минуту не забыл о распрях и не призвал родного брата, чтобы разделить боль утраты. Разве в такие минуты помнят о ссорах?
– А как там наши мальчики в армии? – прощаясь с Сергеем, поинтересовался Александр Григорьевич.
***
Петю лихорадило вторую неделю. Он лежал в госпитале в забытьи и бредил. Когда к нему подходили медсестры, ему казалось, что это Татьяна. Он пытался целовать им руки и просить прощения. Сестрички жалели поручика – такой молодой и не жилец. Испанка выкашивала свой страшный урожай в Европе.
В ночь кризиса Пете снилась церковь Святого Пантелеймона, где он венчался. Там его ждала невеста. Девушка стояла лицом к алтарю, но поручик знал, что это она. Он подошел сзади и, как в тот зимний день, помог ей снять манто, но вместо беременной брюнетки, увидел Татьяну. Ее рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, горели огнем в мистическом свете церковных свечей. Петю бросило в жар, и он почувствовал, как выступил пот. Ему было страшно, что сейчас она оттолкнет его и уйдет. Он хотел броситься ей в ноги и умолять о прощении, но тело его не слушалось. Мысли путались в голове. Таня грустно улыбнулась, словно она все знала. Через минуту она отвернулась и, оставив манто в руках Пети, направилась к выходу. Поручик рванулся за ней, но его мышцы все еще были скованы. Он так и остался стоять на месте и вдыхать аромат ладана.
X
Церковь была набита людьми. Гриша протискивался к алтарю, чтобы разглядеть, что происходит. Перед батюшкой стояла невеста. Когда Григорий увидел знакомое кружево платья, от его пяток до макушки пробежал знакомый холодок ужаса. Когда он заметил, что к алтарю в парадном мундире шагает Петя, его охватила сильнейшая паника. Он хотел пробиться к проходу и перерезать сыну путь. Но в церкви было слишком много людей. Толпа окружала и сковывала его. Обессилев и поняв, что он не может остановить Петра, Гриша стал кричать изо всех сил:
– Нет! Нет! Нет!
Он проснулся от внутреннего крика. Во сне ему казалось, что он чуть не сорвал себе связки, а на самом деле не издал ни звука.
***
Утром Петя очнулся весь мокрый. Температура стала спадать. Похоже, кризис миновал.
Он не помнил, как оказался в госпитале, но воспоминание об отречении государя в Пскове было живо, словно он не провалялся две недели в бреду.
Петя выполз из палаты в коридор подышать у открытого окна, потому как от спертого воздуха палаты, наполненного режущими глаза запахом пота и миазмами больных, кружилась голова.
Двое солдат тащили на носилках очередного больного в палату.
– А ну с дороги! – грубо прикрикнул на поручика один из них.
Петя чуть не захлебнулся от возмущения, но из-за слабости был не в состоянии даже немного повысить голос. Он с большим трудом отошел в сторону и уступил дорогу носилкам.
– Ты что это себе позволяешь? – вступился офицер, который стал невольным свидетелем сцены: – Как фамилия?
Солдаты даже ухом не повели.
Когда они выходили, офицер преградил им путь.
– Доложить по форме – фамилии и какого полка!
– Чего орешь? – огрызнулся грубиян: – Ты нам теперича не указ! Кончилась твоя власть! А будешь цепляться, пристрелю!
В подтверждение своих слов, он снял с плеча винтовку.
– Читай Приказ №1, вашбродь! – посоветовал второй более миролюбивый солдат: – А то неровен час и впрямь, кто зашибет.
Рядовые ушли, а бледный, униженный офицер повернулся к Пете.
– Что еще за приказ? Что за дьявол? Я после контузии будто в преисподней очнулся! – его глаза были полны отчаяния.
У Пети сжался желудок. Он не успел ничего предпринять, как его стошнило прямо в коридоре. Подбежали медсестры и увели его в палату.
– Вам нельзя стоять на сквозняке! Разве Вы не понимаете? Только с того света выкарабкались! – отчитывала его сестричка.
У Пети вновь подскочила температура.
XI
Энергия разрушения и ненависти окутала Петроград, расползаясь оттуда по всей стране. За месяц в столице с особой жестокостью истребили практически всех городовых и околоточных. Солдаты и матросы убивали своих офицеров. Выпущенные из тюрем Временным правительством уголовники и политические заключенные пополнили ряды разного рода бандитов и революционеров, которые беспрепятственно грабили и крушили город в отсутствии служб Фемиды. Но крови полицейских и офицеров было недостаточно. Боги революции и хаоса жаждали более весомых жертв.
Под давлением Петросовета Временному правительству пришлось отступиться от данных бывшему императору обещаний. Восьмого марта генерал Корнилов арестовал царскую семью. Не отложили взятие под стражу несмотря на то, что бывшие царевны еще не совсем поправились после тяжело перенесенной кори, которую, возможно, подхватили ухаживая за больными в госпитале. Разве могла тогда кого-то растрогать болезнь девочек? Антимонархическая часть общества требовала расследования измены августейшей семьи и Распутина. Об их сотрудничестве с Германий так активно и настойчиво трубили лидеры февральской революции, что многие обыватели искренне в него уверовали. Сомнений в предательстве интересов России царем и, особенно царицей, у этой публики не было, но хотелось посмаковать детали и выбить последнюю опору из-под ног тех, кто продолжал сокрушаться о монархии. Для этой цели Временное правительство организовало чрезвычайную следственную комиссию, в которую вошли самые рьяные ненавистники царизма и семьи Романовых из рядов Петросовета.
Елисеев узнавал последние новости, и у него было полное ощущение, что все это какой-то ночной кошмар. Происходящее за окном просто не могло быть правдой. Он сам много раз предупреждал о заговорах против царской семьи, но все же надеялся, что самые страшные прогнозы не материализуются.
– Что же дальше будет? – растерянно бормотал заехавший навестить Григория Кобылин: – Закончится когда-то этот ад кромешный? Как дела вести в таком бардаке?
– Пропала Россия, – Елисеев и хотел бы быть оптимистом, но чутье снова подсказывало ему, что худшее еще впереди. К сожалению, предчувствия его давно не обманывали.
– Почему же Михаил Александрович отрекся за всех Романовых, а не в пользу следующего по очереди? – куда-то во вселенную обратился Александр Михайлович: – Я бы сейчас даже на Бориса Владимировича согласился, пожалуй. Всяко больше порядка было бы… Хотя…
– Саша, я ведь не рассказывал тебе, что видел Кирилла Владимировича в Думе за день до отречения Государя. Такой позор! Он нарушил присягу! – Гриша достал из секретера бутылочку мадеры и, наплевав на запрет врачей, налил им с Кобылиным по рюмке: – Явился в распоряжение думских мятежников!
Елисеев залпом выпил рюмку и, приоткрыв дверь, выглянул проверить, не идет ли Вера Федоровна, которая строго следила, чтобы он выполнял предписания врача.
– Думается мне, поэтому Михаил Александрович и не передал престол дальше по цепочке…
– А я слышал, что Кирилл Владимирович после ареста царя ушел в отставку в знак протеста и бежал в Финляндию.
– Думаешь, совесть замучила? Или испугался, что и до него доберутся? Доверять этим Думским проходимцам нельзя. Как они только дерзнули дознание в отношении царя и царицы начать!
– Несусветная наглость! Но я уверен, все пустое – они ничего не найдут!
– Не найдут, так сфабрикуют! Хотя у нынешнего правительства судить императора – кишка тонка!
***
Той весной в Петроград прилетели не только грачи, но и черные вороны, чтобы выклевать последнюю плоть из растерзанной беспорядками России. В апреле на финляндский вокзал в пломбированном германском вагоне прибыл Ленин. Вождя будущей социалистической революции встречали солдаты и матросы. Были и представители Петросовета, но Ильич их демонстративно игнорировал. Зоя, которая вместе с Шурой ликовала в толпе встречающих, тут же смекнула, куда вечер дует, и с того самого момента товарищей из Петросовета в ее каморке Саша больше не встречал.
Толпа вынесла Ленина на руках к броневику. Он кратко и резко выступил, призывая не сотрудничать с Временным правительством, а стремиться к мировой социалистической революции. Удивительно, он ни секунды не стоял спокойно, всегда был в движении. Шура видел, как у Зои горели глаза, когда она смотрела на своего революционного идола. От ревности в нем закипала кровь. Саша знал, стоит этому плешивому, картавому коротышке только пальцем поманить, и его Валькирия отдастся ему во имя своих революционных идеалов. Шура все же не очень понимал, как в этом случае связаны плотские и высшие духовные стремления, но он списывал это на свое неудачное классовое рождение и воспитание. Будучи гимназистом, когда он тайком читал «Песнь о соколе», он считал себя окрыленной птицей. Это ведь он мечтал о равенстве для всех, о свободе, о пламени борьбы! Ужом в его понимании, безусловно, был отец, Григорий Григорьевич. Но Зоя посеяла в нем сомнения, а что если он действительно червь, который рожден лишь ползать? Что если из-за того, что он купеческий сын, ему с рождения отказано в умении летать? Эти мысли разъедали его, поэтому, во что бы то ни стало, Саша решил стать настоящим, истовым революционером и отречься от всего, что могло бы хоть как-то связывать его с классом капиталистов. Если для этого ему нужно было отречься от отца и совладать со своей ревностью, принимая измены любимой женщины, он и на это был готов. И все же чувство собственности нет-нет да предательски оживало в нем.
К счастью Шуры в восторженной толпе Ленин Зою не заметил. Вскоре он умчался в дом Кшесинской. Какая злая ирония! Особняк возлюбленной двух великих князей и давнего юношеского увлечения императора стал гнездом большевизма.
XII
Елизавета вопреки уговорам отца Александра Григорьевича все же решилась ехать в кумысолечебницу, уверовав в волшебную силу молока кобылы в борьбе с чахоткой. Старый банкир, недавно потерявший супругу, страшился думать о долгой разлуке с дочерью. Что если он умрет, не дождавшись ее? Он надеялся, что муж отговорит ее от поездки в столь опасное время. Но Иван Яковлевич посчитал, что это могло бы выглядеть эгоистично, будто ему в тягость остаться ненадолго без супруги. Как опытный врач, он понимал, что смена климата может по крайней мере сгладить обострение. Кроме того, кумыс действительно славился сильным лечебным эффектом при болезнях легких. Где-то в глубине души ему даже хотелось немного отдохнуть от деятельной супруги, поэтому идея Лизы поехать вдвоем была отвергнута в самом ее зачатке. Он был значительно старше жены, и с каждым годом разница в возрасте становилась все более заметна. В свои шестьдесят Иван Яковлевич чувствовал себя дряхлее свекра, которому было почти восемьдесят, но который до самой кончины Елены Ивановны был полон кипучей энергии.
Всё семейство отправилось провожать Елизавету на вокзал.
Видя толпы людей, покидающих столицу, на душе становилось только тоскливее.
– Телефонируй сразу же по прибытии! – наказывал Александр Григорьевич, которого переполняли дурные предчувствия.
– Непременно! Не волнуйтесь! – Лизе было нестерпимо жаль оставлять отца теперь, когда он так сдал после смерти мачехи. Но еще страшнее ей было запустить болезнь и, в конце концов, оставить сиротами детей: – Папа, и все же я настаиваю, чтобы вы пока переехали в Белогорку! На время… Отвлечетесь от всего этого Петроградского безумия! По крайней мере там безопаснее!
– Но сначала я должен закончить некоторые срочные дела… – Александр Григорьевич не хотел быть никому обузой и переезжать к зятю не собирался.
– Мама, я хочу с тобой! – у Аллочки уже дрожал подбородок. Расставание с матерью всегда давались девочке нелегко.
Елизавета улыбнулась и, обняв детей, поцеловала каждого в макушку.
– Обещаю, вы не успеете даже соскучиться! И я привезу вам множество гостинцев!
Она села в вагон и, пока поезд отъезжал, махала оставшейся на перроне семье. Иван Яковлевич гладил по голове расплакавшуюся Аллочку, которая прижималась к отцу, словно боясь остаться и без него тоже.
На обратном пути с вокзала Александр Григорьевич предложил отобедать у него, чтобы подольше побыть с внуками, пока они с отцом не уехали в Белогорку.
Проезжая мимо Александровского сада, старику показалось, что он увидел Мариэтту с каким-то офицером. Но зрение Александра Григорьевича давно потеряло остроту, поэтому он не был уверен, что не обознался.
XIII
Александр Григорьевич не ошибся. У Александровского сада он видел племянницу с Глебом, который, получив звание штабс-капитана, прибыл в отпуск в бушующий Петроград.
Было сложно найти более неуместное время для любви. Но никакой морок не мог встать на пути у юности и двух влюбленных сердец. Сумятица и беспорядок в целом даже играли Мариэтте на руку. В том хаосе уже никто на тайные венчания косо не смотрел. Тем не менее, Глеб долго пытался уговорить девушку соблюсти приличия. Он хотел просить ее руки, если не у отца, то хотя бы у брата. Но невеста была категорически против. Она была уверена, что сватовство закончится скандалом, после чего ее закроют дома, и тогда не видать им свадьбы в ближайшее время, как своих собственных ушей. В конце концов жених сдался. По заданию своей суженой он нашел им квартиру, куда Мариэтта решила переехать сразу после венчания. Ждать Глеба с фронта она планировала там.
Единственное в чем Мариэтта не могла себе отказать – это в прекрасном подвенечном платье. Она разузнала у знакомых адрес швейной мастерской, специализирующейся на подобных нарядах за разумные деньги. Это было сказочной удачей. Очевидно, когда гибнет страна, праздничные одежды не являются предметом первой необходимости.
Надо же было в этой мастерской девушке встретить Глафиру, которая была вынуждена устроиться на работу, чтобы хоть как-то прокормить себя, дочь и безбожно пьющего супруга. Столько лет прошло, а Глаша по-прежнему была удивительно привлекательной женщиной, приковывающей к себе взгляды не только мужчин, но и женщин.
– Вы меня не узнаете? – спросила Мариэтта, когда от нее отошла вторая портниха, которая снимала мерки.
Глафира отрицательно покачала головой. Казалось, ей даже не было любопытно, кто перед ней. Она склонилась над кружевом и была полностью поглощена работой.
– Я – Мариэтта, дочь Григория Григорьевича!
Глаша оторвалась от стежков и посмотрела на девушку.
– Мы виделись очень давно, я тогда еще была ребенком. Естественно, что вы меня не узнаете… Как дядя Митя? – Мариэтту разбирало любопытство – они ведь были безумно богаты, неужели можно вот так разориться в пух и прах? Вообще, родня всегда говорила про Глашу вполголоса. Ее окутывала какая-то страшно-неприличная тайна, что не могло не будоражить воображение.
– Он болен, – Глафире было стыдно признаться, что муж-пьяница проиграл в карты их огромное состояние: – А как Григорий Григорьевич?
Мариэтта побледнела. Знала ли Глафира об их семейных неурядицах и о том, что она уже два года, как не живет с отцом?
– Благодарю, все в порядке! – голос запаниковавшей девушки предательски дрогнул. Зачем она вообще заговорила с этой женщиной? Что, если та все расскажет Мите, а он отцу или братьям?
Перед уходом будущая невеста решила попросить Глафиру молчать об их встрече, наспех сочинив какую-то несуразную историю. В те времена и политики не гнушались сомнительных заявлений, которым как ни странно верили даже некоторые здравомыслящие люди. Так чего же было стыдиться молоденькой девушке? Главное было звучать уверенно.
– Признаюсь вам по секрету, они уже заказали мне подвенечный наряд за границей. Но вы же знаете их вкусы… Так давно не носят… Поэтому я здесь. Но и обижать их не хочу! Нужно время, чтобы их подготовить… если вас не затруднит, пусть мой визит сюда останется нашей с вами тайной. Я сама сознаюсь, как придет время.
Мариэтта улыбнулась своей самой светлой и искренней улыбкой, напомнив Глафире Григория Григорьевича.
Девица вела себя странно, но Глаша так уставала, что ей было не до выяснения причин. В конце концов, кем она была Глафире – так, седьмая вода на киселе. Мужнина родня. Где были все эти родственнички, когда он начал спиваться, когда спустил все деньги на свои греховные пристрастия и бездарные идеи?
Вымотанная Глафира вышла из мастерской в ночной сумрак и побрела домой. Периодически к ней цеплялись опьяненные не только свободой и вседозволенностью мужчины. Но Глашин отсутствующий вид, не обещающий веселого продолжения, отваживал большинство из них. Вдруг на ее беду из трактира вывалилась компания пьяных матросов, которых отрешенность Глафиры нисколько не смутила.
– Какая кралечка!
– Что это ты, малахольная, ночами бродишь? Мужичка себе ищешь?
– Озябла небось! Пойдем я тебя согрею!
Они окружили ее и с улюлюканьем стали тянуть в подворотню. Глафира и в хорошее время не умела выражать эмоции, а в тот миг она совсем оцепенела.
– Э, православные! Что творите? Почто мирных горожан третируете? – раздался бас за спиной у хулиганов, когда казалось, что насилия Глаше не избежать.
XIV
Матросы обернулись и увидели верзилу под два метра ростом, держащего наготове револьвер. По смешанной одежде было совершенно невозможно сказать, был ли это солдат, младший офицер, полицейский или кто-то еще. С полной уверенностью можно было заключить лишь одно – товарищ был настроен решительно.
– Давай проваливай! – больше для проформы огрызнулся было на него один из матросов.
Тогда Глашин заступник сделал предупредительный выстрел в воздух. Тот же матрос достал свой револьвер, но вступать в перестрелку посчитал неразумным. Противник ловко обращался с оружием и, похоже, был трезв, что давало ему очевидное преимущество.
– Да забирай! Чай не одна баба в Петрограде, – пьяная компания поспешила ретироваться.
– Айда, провожу тебя. А то – неровен час еще охочие до такой красоты найдутся! – спаситель подал Глафире руку и легко поднял ее с земли.
Глаша послушно шла рядом. Она молчала.
– А ты смелая! – не унимался герой: – Даже не пискнула!
Уже около дома под одиноким неразбитым фонарем солдат развернул Глафиру к себе лицом.
– Меня Климом кличут. А тебя как? – спросил он, разглядывая спасенную женщину, красота которой в золотом свете фонаря приобретала какой-то сказочный флер.
– Глафира Петровна… – почти прошептала Глаша. Ей не хотелось стоять у дома с этим мужчиной. Митя мог увидеть их в окно и подумать Бог знает что.
Поделиться книгой: