Помоги проекту - поделись книгой:
Зоя покинула кабинет, хлопнув дверью.
– А где же Вы теперь живете? – участливо поинтересовалась Женя, понимая, что означал узелок с вещами. Она свой шанс упускать не собиралась.
– У сестры… Ей сейчас нужна поддержка.
– Безусловно! Знаете, я Вами восхищаюсь – не часто встретишь таких заботливых братьев!
– Да что Вы… это совершенно не то… – Шуре не хотелось вдаваться в подробности.
– Вы говорили, она ждет ребенка? Когда же срок?
***
Через несколько дней Мариэтта родила мальчика, которого назвала Игорем, как хотел Глеб.
Теперь у молодой мамы не осталось времени сидеть на подоконнике, витая в фантазиях. Жизнь стала крутиться вокруг новорожденного. Братья вздохнули с облегчением. Сергей, который отлично помнил состояние матери перед там, как она наложила на себя руки, особенно обрадовался произошедшим с сестрой изменениям. Безусловно, она все еще горевала по Глебу, но ее страдания уже не заставляли окружающих задумываться о возможных диагнозах.
VIII
Григорий Григорьевич открыл глаза. Рассветное сентябрьское солнце щедро золотило волосы Веры Федоровны, заснувшей рядом в кресле. Какое это было счастье, видеть свою любимую, преданную жену рядом. Она одна вселяла веру и заставляла думать, что вселенная еще существует, что в самом эпицентре апокалипсиса сохранился островок прежнего мира.
Гриша был очень слаб. Пока он не мог встать, Вера была ему и женой, и сестрой милосердия. Обмывала, кормила с ложечки. Она свято верила, что муж поправится. Даже не допускала мысли, что, вырвав супруга из цепких лап смерти в ту ночь, она снова позволит болезни взять верх.
Партизанский отряд Шкуро снова отбил Кисловодск. По городу вновь замелькали волчьи папахи. Обласканные солнцем улицы городка стали еще светлее от улыбок обывателей, которые с радостью встречали своих освободителей. Лишь страх, что в Кисловодск вернуться красные, омрачал долгожданное счастье горожан. Елисеев хотел вступить в отряд Андрея Григорьевича в надежде, что настанет время, когда они отобьют у большевиков не только юг России, но и Петроград, а потом и всю страну. Однако его больное сердце еще не было готово к подвигам. Он вышел из дома, но вынужден был присесть на ступеньки крыльца, чувствуя, что его изношенный насос отказывается качать кровь по венам в полную силу. Голова страшно кружилась.
Недобрые предчувствия жителей Кисловодска оправдались. Отряду Шкуро вскоре пришлось отходить, но в этот раз казаки решили не оставлять высшее общество на милость большевиков. Они объявили сбор всех желающих уйти с ними у Пятницкого базара. Однако необходимо было найти средство передвижения. Григорий Григорьевич еще не в состоянии был передвигаться на значительные расстояния, особенно по крутым подъемам и спускам городских улиц, поэтому Вера Федоровна взяла на себя поиск телеги. Поздно вечером она изнеможенная, но довольная вернулась домой.
– Верочка, любимая, ну разве можно так над собой измываться? – ворчал Гриша: – Ты совсем не бережешь себя! Хочешь слечь так же, как я?
– Дай мне четверть часа, Гриша! Я отдышусь и все тебе расскажу, – она рухнула на стул, не в состоянии даже расшнуровать свои ботильоны. Переживания и усталость темными кругами под глазами оставили свои следы на ее красивом лице.
Григорий, кряхтя, опустился перед женой на колени и снял с нее обувь, освободив распухшие от отеков ноги Веры.
– Гриша, прекрати немедленно! Тебе нельзя наклоняться! – но она слишком устала, чтобы активно сопротивляться.
Елисеев обнял супругу за ноги и поцеловал ее колени. Его распирало от любви и чувства благодарности. Он был жив исключительно стараниями своей обожаемой Верочки. Этот спонтанный жест Гриши необычайно расторгал его жену. Она наклонилась и прижалась губами к его макушке. Обнявшись, они просидели несколько минут.
– Я нашла нам телегу, – сообщила, наконец, Вера Федоровна, помогая Грише подняться: – Нужно собираться. Завтра утром выступаем на Тамбиевский аул.
Переход горожан в аул представлял собой жалкое зрелище. Несчастные беженцы передвигались вдоль аккуратных бархатных складок Кавказского предгорья, кто на чем. Некоторые вынуждены были идти пешком, обвешанные тюками со скудными пожитками. На телеге, в которой ехали Елисеевы, разместилось еще три семьи – банкир с супругой и доктор с женой и сыном. В этой грустной процессии были замечены и великие князья – Борис и Андрей Владимировичи.
Вдруг колонну беженцев обстреляла артиллерия большевиков. Началось паника. Экипажи и люди заметались по дороге. Телега Елисеевых съехала в сторону, пытаясь скрыться от разрывавшихся над головами снарядов. Они так гнали лошадь, что вдруг осознали, что слишком оторвались от основной колонны. Это было небезопасно, ведь кругом были отряды красных. Не дай Бог наткнуться на них.
– Ты только не волнуйся, – тихонько повторяла супругу Вера, которая, казалось, боялась сердечного приступа у Гриши пуще любого обстрела.
– Я в порядке! – с некоторым раздражением отмахнулся Григорий. Зачем же она на людях позволяет себе обращаться с ним, как с ребенком?
– Не обращайте внимания, – шепнул Елисееву эскулап: – Это она и себя успокаивает. Нам всем страшно.
– Мне не страшно, – возразил Григорий Григорьевич: – Я раздосадован тем, что из-за своей пустой болезни не могу присоединиться к казакам и вынужден бежать от большевиков, как какая-то испуганная крыса.
– Так уж и крыса… – обиделся банкир: – Да хоть бы и так. Всяко лучше, чем быть бравым героем до первого боя, где и снесут отчаянную голову. Умно ли лезть в драку, коли боевым искусствам не обучен, а другие таланты имеешь? Мы же не ждем, что офицеры вдруг начнут в банковском деле разбираться… Так пусть каждый своим делом занимается!
– Я тоже хочу к казакам! – заверещал шестилетний сын доктора: – Папа, купи мне шашку!
Гриша подмигнул малышу. Доктор укоризненно покачал головой.
Елисеевым и их попутчикам повезло. Они выехали к аулу, не нарвавшись на красных. Ночь уже накрыла южный край покрывалом черного бархата, украшенным крупными бриллиантами звезд. Крошечные искорки светлячков кружили в воздухе, изображая то пляску костра, то переливы северного сияния.
Шкуро прибыл в поселение незадолго до Елисеевых и развернул там штаб, уверенностью и активной деятельностью внушая беженцам ощущение, что они, наконец, в безопасности.
На следующий день после обеда колона снова отправилась в путь. Теперь через станицу Бекешевскую, где опасно было оставаться на ночлег, направились в Баталпашинск.
Хоть ночной переезд нагонял на людей страх, но более нападений на беженцев не было.
– Похоже, у Александра Григорьевича отряд больше, чем я ожидал, раз большевики не посмели к нам сунуться… – заключил банкир по приезду в станицу.
– Вероятно! Он выглядит таким спокойным. И бесконечно раздает приказания по телефону… Их тысячи полторы, не меньше!
– Не смешите! Полторы… Тысяч семь!
Гриша в споры о численности казаков не вступал. Сколько бы их ни было, беженцев они доставили в Баталпашинск в целости и сохранности. Теперь можно было отдохнуть, вымыться в бане и выспаться.
IX
Пока беженцы пытались прийти в себя после долгого марш-броска, Григорий перевернул вверх дном всю станицу в поисках шашки. Наконец, был найден прекрасный экземпляр, инкрустированный дорожкой бриллиантов, с надписями на рукоятке: «Честь, долг, отвага» и «За Веру и Отечество», с другой стороны. Теперь, с оружием, он мог пойти к Шкуро, проситься в отряд.
Он решительно вошел в штаб, представился и объяснил суть дела.
– Благодарю Вас, Григорий Григорьевич, за Ваш благородный порыв! – командир партизанского отряда смотрел на почтенного господина, тучного, с сильной одышкой, и пытался на ходу придумать уважительную причину отказа. Хоть Андрей Григорьевич и набирал людей в отряд, но пожилой мужчина, с очевидными проблемами со здоровьем, который, ни дня не служил в армии, был бы скорее обузой: – Видите ли, под моим командованием сейчас небольшая маневренная группа, всего двести душ – две смешанные сотни хопёрцев и терцев. Большая часть моего бывшего отряда из четырех тысяч казаков в августе перешла под командование полковнику Улагаю. Я безусловно планирую набрать больше людей, но не сейчас… Позже… Теперь нам важна скорость, которую громоздкое соединение дать не может.
– Как две сотни? – оторопел Григорий: – Мы были уверены у вас полторы тысячи, как минимум… Как же мы будем здесь обороняться, если нас атакуют большевики?
– По этому поводу беспокоиться не стоит! К нам уже идет генерал Покровский с большим отрядом. Скоро будут здесь, – улыбнулся Шкуро. Он был обладателем типичной славянской внешности – курносый нос, темно-русые волосы, светлые глаза с хитрым прищуром и лихо-закрученные пышные рыжеватые усы.
– Но как же? Все Ваши звонки, приказы… у нас было полное ощущение, что у Вас большое войско…
– Военная хитрость, – заливисто расхохотался Шкуро, – раз Вы поверили, значит, и разведчики противника тоже. Потому и не осмелились напасть на нас в дороге.
Григорий принял отказ Шкуро с пониманием. Купцу было за пятьдесят, он был тертый калач, и, естественно, понял, какова настоящая причина, но разве мог он винить командира казаков. Отчасти, он даже был согласен с банкиром-попутчиком – каждый должен заниматься своим делом. Он тоже терпеть не мог дилетантов. Эх, если б, Андрей Григорьевич встретил его лет десять назад, когда он был в отличной форме и дал бы фору любому юнцу, тогда бы он мечтал о таком бойце. Теперь, после сердечного приступа, слабый, отекший, задыхающийся от нехватки воздуха – вряд ли он мог претендовать на место в лихом отряде казаков.
Скоро в станицу, поблескивая серебряными лентами штандартов Конвоя Государя, прибыл отряд Покровского. Не было предела народной радости. Слезы счастья текли по измученным лицам встречающих. Казалось, с этими бравыми воинами в станицу вернулась прежняя Россия.
Действительно, на какое-то время в Баталпашинске воцарился мирный уклад.
На одном из обедов Григорий Григорьевич с Верой Федоровной оказались за соседним столом с великими князьями, которые были в сопровождении двух дам. Одну из спутниц такому заядлому театралу, как Елисеев, узнать было не сложно. Это была бывшая прима-балерина Мариинского театра – Матильда Кшесинская. Вторую черноглазую даму с красивыми соболиными бровями, которая явно была пассией Бориса Владимировича, Гриша никогда ранее не видел.
Компания за столом великих князей все разрасталась. Внимание Григория на какое-то время привлек вновь присоединившийся офицер с сухими потрескавшимися губами, к которому все обращались по фамилии Аркадиев. Борис Владимирович похлопывал его по плечу, как старого приятеля. Но настоящим шоком для Елисеева стало появление Закретского. Григорий уже и думать забыл про закадычного недруга, надеясь, что жизнь никогда их больше не сведет. Как бы не так! Вот он, собственной персоной. Даже в походных обстоятельствах красив и элегантен. Но откуда он взялся? Среди беженцев его не было. Гриша бы заметил. Неужели он пришел вместе с Покровским?
Граф тоже заметил Григория Григорьевича, но даже бровью не повел, словно знал, что тот в станице. Со своей типичной ехидной ухмылкой он подошел к Елисееву.
– Какая невероятная встреча! Не ожидал! – Закретский фальшиво и не очень старательно изобразил удивление: – А что же, Григорий Григорьевич, Ваша невестка Вас за свой стол не приглашает? Ах, конечно, простите мне мою неделикатность, сословием не вышли… Что же, каждый знай свое место! А каково это, когда видишь жену своего сына с другим мужчиной?
– Что Вы мелете? – Елисеев вскочил, готовый бросить в лицо Закретского салфетку. Перчаток в силу понятных причин у Григория с собой в станице не было. Зато у него была прекрасная драгунская шашка, которая при необходимости могла рассечь голову наглеца надвое, как спелый арбуз: – Потеряли остаток рассудка?
Вера Федоровна поднялась со своего места и встала между мужчинами.
– Вы ведете себя недостойно! – заявила она графу: – Оставьте нас! Немедленно!
Мужчины за соседними столами, почуяв приближающийся конфликт, тоже повскакивали с мест, готовые разнимать дебоширов.
Но рукопашная схватка в планы графа не входила. Стал бы он руки марать о недостойного представителя более низкого сословия. Закретский, кривляясь, отвесил низкий поклон Вере Федоровне, изображая, что подчиняется требованию прекрасной дамы, и удалился. Еще на полпути к столу великих князей, он громко обратился к спутнице Бориса Владимировича, так чтобы Григорий Григорьевич услышал наверняка.
– Госпожа Елисеева, позвольте поцеловать Вашу ручку в знак преклонения перед Вашей ярчайшей красотой! Ваше Императорское Высочество, мои комплименты Вашему изысканному вкусу! Зинаида Сергеевна – само совершенство!
Рашевская протянула Закретскому руку. Она не обратила внимания, что за соседним столом пожилой мужчина и его дама застыли в крайней степени удивления.
– Что все это значит? – беззвучно, одними губами спросила Гришу Вера Федоровна.
Григорий только развел руками. Он был в шоке. Снова стало темно в глазах, и началось головокружение.
Своим экстравагантным поведением граф настолько ошарашил Елисеева, что тот даже не задался вопросом – что член временного правительства делает за столом представителей императорской фамилии, пусть даже оба князя приняли февральский переворот? Неужели очередная смена лагеря? Но Грише тогда было совершенно не до этого.
Х
Григорий Григорьевич вскоре узнал, кем ему приходилась мадам Елисеева. Сказать, что новость привела его в замешательство, не сказать ничего. Даже его безусловный раздражитель в виде Закретского отошел на второй план. Как Петя умудрился вляпаться в этот пошлый кафешантанный водевиль?
Виновник отцовского конфуза не знал о происходящем в Баталпашинске. Волею судеб после подписания Брестского мира он вместе с Гулей оказался в Киеве. Каким-то чудом из корчащегося в революционных муках Петрограда к ним смогли перебраться Вера с Тасей.
Киев никак не мог определиться, какая власть ему милее. Февральская революция обозначилась на улицах города народной милицией, затем власть захватила Центральная Рада, очень скоро началось восстание рабочих завода Арсенал и вытеснение войск Рады Красной Армией. После заключения мирного договора между Германией и УНР, что произошло даже раньше подписания перемирия с Советской Россией, в Киев вошли немцы, с которыми на какое-то время вернулась Центральная Рада. Позже сами же германцы, сместив Раду, провозгласили гетманом бывшего генерала царской армии Скоропадского, на котором тоже дело не закончилось.
Политическая ветреность древней столицы Руси, подогреваемая германскими и прочими внешними искусителями, стоила многим горожанам жизней, но, похоже, поиск самоидентичности и всякий раз ускользающей истины был важнее абсолютно обесцененного людского материала. Осенью восемнадцатого года город вновь готовился к переменам.
Петр бежал домой по прекрасному и одновременно тревожному Киеву. На секунду он остановился на Крещатицкой площади у четырехэтажного кирпичного здания, бывшего доходного дома купца Карла Пастеля, где когда-то был магазин его отца. Накатила тоска. Где теперь все? Что с братьями и сестрой в Петрограде? Как отец? Успел ли он перебраться заграницу? Смахнув печаль беспокойных мыслей, Петя, подстегиваемый последними новостями, помчался домой.
– Вы слышали? Немцы заключили перемирие с Антантой! – взволнованный Петя с порога делился новостями: – Гуля, представляешь, генерал Фишер подписал капитуляцию! Это я наверное знаю! Немцы в штабе только и обсуждают вагон Фишера, да Компьенский лес!
– К этому все и шло. Ничто человеческое германцам не чуждо, и их дом не миновал пожар революции… – старший брат очевидно не был застигнут новостью врасплох.
Гуля приветствовал февральскую революцию, не сожалел о приходе большевиков к власти и даже где-то радовался заключение мира в Бресте. Как врач, он мечтал, чтобы не было больше раненых и изувеченных. Однако в глубине души его расстраивала страшная несправедливость, которая заключалась в том, что России не было в числе стран, принимавших капитуляцию врага. Во многом победа Антанты была добыта кровью российских солдат, тех, кто умирал у Гули на руках. Но кто теперь об этом помнил!
– Наконец-то, эта война закончится! – Вера искренне была рада окончанию кровопролитий в Европе.
– Если немцы уйдут из города, часы Скоропадского сочтены. Он теперь лихорадочно пытается наладить отношения со странами Антанты, да поздновато спохватился… – философски заметил Гуля. Еще меньше года назад он воевал с германцами, а теперь жил в городе, в котором хозяйничала их армия, и вынужден был признать, что они умудрялись обеспечить какой-никакой порядок. Такие перипетии судьбы не могли не настраивать человека на отстраненно-созерцательный лад.
– Я не против, – Петя попытался схватить кусок хлеба со стола, но Вера шлепнула ему по руке полотенцем, велев немедленно умыться с улицы: – Утомил он своей надуманной самостийностью!
– Не суди так строго. Возможно, у него не было выхода… Приходилось изображать ярого сторонника щирой Украины ради поддержки немцев. Хотя, положа руку на сердце, и Антанте теперь сильная, единая Россия ни к чему… Пришлось бы делиться с ней победой…
– Кто же будет вместо гетмана? – Вера закончила накрывать на стол.
– Свято место пусто не бывает… Вон Петлюру освобождают… – Гуля и сам был не рад своим предположениям.
– Петлюра? – ужаснулась супруга: – Говорят, он самый настоящий изверг!
– Пожалуй, даже Скоропадский лучше Петлюры, – заявил умытый и переодевшийся Петя, усаживаясь за стол: – Тот офицеров не пощадит!
– Vae victis! Горе проигравшим! Перейдешь ко мне в управление. Думаю, врачей и санитаров не тронут, иначе позорно сгинут от дизентерии раньше, чем смогут геройски погибнуть от пули, – Гуля решил сменить тему, чтобы не вгонять семейство в уныние: – О чем еще сплетничают в немецком штабе?
– Ты знаешь некоего Маркова?
– Того, что был в Государственной Думе? Монархиста?
– Монархист, но не тот, не из Думы. Этот господин у германцев на особом счету. Говорит, что следовал всюду за Государем с первого дня его ареста в Царском Селе и наверное знает, что тому с семьей удалось спастись… Якобы, ему даже известно точное место, где Николай укрывается, но раскрыть его он не может, дабы не подвергать императора опасности.
– Неужели правда? – даже Вера, обладающая чистейшим, добрым и отчасти наивным сердцем, сомневалась в этой сказочной версии.
– Я был бы рад, если б это было так! – Пете часто снился грустный Государь у вагона в Пскове. Поручик всякий раз хотел подойти к нему, предупредить обо всем и уговорить не отрекаться. Но во сне он не мог ни сдвинуться с места, ни издать звука.
***
Скоро гетман бежал вместе с немцами, бросив горожан и офицеров на произвол Петлюровских живодеров. На городских окраинах начались бои. Санитарное управление, где работал Гуля, собирало на улицах все больше и больше растерзанных трупов. Петя хотел бежать на Подол, на подмогу своим боевым товарищам, но скоро узнал, что без командования и связи со штабом дружины, нарвавшись несколько раз на дозорных Петлюры, офицеры разошлись по домам, не теряя надежды позже перебраться на Дон к Деникину.
Петлюровцы рыскали по городу в поисках офицеров царской армии. На следующий день после захвата города, нашли и убили графа Келлера с адъютантом.
Гуля несколько дней не ночевал дома, проводя все время на службе. Один раз вырвался, чтобы принять ванну, и снова отправился на работу. Врачей и санитаров категорически не хватало.
Вера вздрагивала от каждого стука в дверь.
– А знаешь, Тася, почему фамилия у гетмана Скоропадский? – Петя пытался развеселить девочку, которой передавалась нервозность матери.
– Потому что его отец и мать были Скоропадскими?
– Нет, потому что он скоро – падский, скоро пал!
– Верно! – улыбнулась племянница.
– Но ему бы больше подошло Быстродрапский, – не унимался Петр.
– Быстродрапский! – расхохоталась Тася: – Всехпредатский!
– Тише Вы! – шикнула на разгалдевшуюся молодежь Верочка.
– Верочка, а вы с Гулей слышали, что большевики аннулировали Брестский договор с Германией?
Вера лишь покачала головой. Все происходящее вокруг казалось частью какого-то сумасшедшего мирового фарса.
Глава VI
Поделиться книгой: